Вдоль дороги встречались всевозможные признаки человека: колеи от колес, раздвоенные копыта скота, сломанные ветки и клочья шерсти на придорожных деревьях. Ванай решил, что это тропа, по которой здешние пастухи гонят стада на водопой. Где-то неподалеку должно находиться пастбище.

День клонился к концу, когда они оказались в центре всего этого.

Это была деревня, в которой могли бы жить какие-нибудь лесные жители Андура. Правда, крыши здесь были другой формы, с выгнутыми скатами. Они купались в солнечном сиянии, на них падали тени старых деревьев, зелено-золотистая дымка окутывала старые срубы и крыши, покрытые соломой. Деревня как бы представляла собой одно целое с лесом, если не считать крашеные бревна срубов, хотя краски давно выцвели. Изб было около тридцати, и они не были ограждены стеной для их защиты… загоны для скота, одна-две телеги, пыльные амбары. И одно огромное здание из бревен с резными карнизами и соломенной крышей. Не дворец какого-нибудь лорда, а просто громоздкое, покосившееся строение со множеством окон.

Моргейн остановила коня, и, оказавшись рядом с ней, Ванай натянул поводья. Он почувствовал слабость в груди.

— У такой деревни, — сказал он, — не может быть врагов.

— Будут, — сказала Моргейн и пришпорила Сиптаха.

Их появление вызвало в деревне небольшую суматоху. Дети, возившиеся в пыли, оторвались от игр и уставились на них. Женщины выглядывали в окна и тут же выскакивали из дверей, вытирая руки о подолы. Два старика вышли из большого дома и стали дожидаться, когда они приблизятся. К этим двум подошли люди помоложе, а также старухи и парнишка лет пятнадцати, и еще работник в кожаном фартуке. Подошли и другие старики. Они хмуро стояли… обычные люди, смуглые, невысокие.

Ванай нервно вглядывался в простенки между домами и просветы между деревьями, окружавшими их, и неширокие поля, лежавшие за деревьями. Он вглядывался в открытые окна и двери, в загоны и на телеги, ожидая засады. Ее не было. Он сжимал пальцы на рукояти меча, висевшего на боку коня, но Моргейн держала руки на виду — она казалась мирной, грациозной. Ему стало стыдно, что он оглядывается на все так подозрительно.

Моргейн натянула поводья возле небольшой кучки народа, собравшейся на ступеньках большого дома. Люди поклонились все вместе, грациозно и торжественно, как лорды, и когда они вновь подняли лица, на них было выражение интереса, но ни в коем случае не страха.

«Не верьте нам, — думал Ванай. — Вы не можете знать, кто придет за нами». Но на лицах не было ничего, кроме уважительной заинтересованности, и самый старый из людей поклонился и приветствовал их.

И тут сердце Ваная застыло. Эти люди говорили на языке кхелов.

«Арртхейн», — так они обращались к Моргейн, что означало «миледи». Пока они странствовали, Моргейн мало-помалу обучала его этому языку. Он вполне понимал слова вежливого обращения, угрозы и прочее необходимое. Эти маленькие смуглые люди не были кхелами. Но старики, совершенно очевидно, почитали их, и поэтому они приветствовали Моргейн, приняв ее за кхела, на которых она была похожа.

Он взял себя в руки. Поначалу душа его содрогнулась, когда он услышал этот язык, доносившийся из человеческих уст. Но он сразу смирился с этим. Повсюду, где бы ни бывали кхелы, их речь оставила свои следы, и даже язык Ваная, по словам Моргейн, содержал много оставленных ими понятий. Это было трудно понять, но это было так. Но больше всего его удивляло то, что люди эти говорили на почти не искаженном языке кхелов. Кхемей — так они к нему обращались, что означало «спутник» — и звучало почти как кхемен. Здесь, где почитали кхелов, он не был «милордом»:

— Мир всем, — приветствовал он их тихим голосом, как было принято почти везде, и услышал:

— Какую радость мы можем доставить тебе и твоей леди?

Но он не мог ответить, хотя и понял вопрос.

С ними заговорила Моргейн, а они — с нею. Спустя мгновение она искоса посмотрела на него.

— Слезай, — сказала она на языке кхелов. — Это дружественный народ.

Но это было сказано исключительно для того, чтобы заверить жителей деревни в их мирных намерениях. Он спешился, но ни на миг не утратил бдительности и не отошел от нее ни на шаг. Он стоял, сложив руки на груди, чуть в стороне, откуда он мог видеть и ее, и тех, с кем он говорил, и тех, кто подходил с разных сторон. Это не очень ему нравилось, хотя ни один из них не проявил недружелюбных намерений.

Кое-что из того, что говорилось, он понимал. Уроков Моргейн было достаточно, чтобы он понял, что им обещают приют и еду. Акцент слегка отличался от того, с которым говорила Моргейн, но не больше резал слух, чем тогда, когда она говорила на его родном, языке.

— Нам предлагают приют, — сказала Моргейн, — и я решила согласиться остановиться здесь на ночь. Пока нам здесь ничего не грозит, как я вижу.

— Как пожелаете, лейо.

Она показала на красивого мальчика лет десяти.

— Это Син, старший из внучатых племянников Битейна. Он присмотрит за лошадьми, но я бы предпочла, чтобы этим занялся ты, с его помощью.

Это означало, что она решила остаться с ними одна. Это не слишком обрадовало его.

— Прошу сюда, кхемейс, — сказал ему мальчик. Моргейн удалилась в дом вместе со стариками, а мальчишка повел его в хлев, пытаясь скрыть неловкость, как любой деревенский мальчишка, не привыкший к чужакам и оружию. Пожалуй, он дивился его росту, благодаря которому он в этой деревне выглядел весьма внушительно. Ни один мужчина в деревне не доставал ему до плеча. Возможно, думал он, его считают здесь кхелом-полукровкой, и этим он не мог гордиться. Но спорить с ними не имело смысла.

Син о чем-то болтал, пока они не пришли в хлев и не начали распрягать лошадей. Он что-то пытался отвечать, пока ему это не надоело, и на очередной вопрос Сина он ответил:

— Прости, я не понимаю.

Мальчишка удивленно уставился на него, поглаживая кобыле холку.

— Кхемейс? — спросил мальчишка.

Он не мог объяснить. Он мог сказать: «Я здесь чужой» или «я из Андур-Керше», или что-нибудь другое, но стоило ли? Не лучше ли было предоставить все подобные разговоры Моргейн, которая понимает этих людей и сама способна выбрать, что можно сказать, а что нужно скрыть?

— Друг, — сказал он, потому что это он мог сказать, и лицо Сина просветлело.

— Да, — сказал Син и стал чистить кобылу скребницей. Син с радостью делал все, что показывал ему Ванай, и тонкое его лицо сияло от удовольствия, когда Ванай улыбнулся и попытался выразить удовлетворение его работой.

Хорошие люди, люди с открытыми сердцами, подумал Ванай и почувствовал себя в безопасности.

— Син, — сказал он, тщательно подбирая слова, — ты займешься лошадьми. Согласен?

— Я буду спать здесь, — заявил Син, и в темных глазах его вспыхнул восторг. — Я буду заботиться о лошадях, о вас и о вашей леди.

— Пошли со мной, — сказал Ванай, поднимая на плечо их имущество, седельные сумки с тем, что было им необходимо на ночь, с пищей, которая могла привлечь зверей, и с сумкой Моргейн, в которой не оставалось ничего, что могло бы потешить чье-либо любопытство. Общество мальчика доставляло ему удовольствие — тот, разговаривая с ним, ни на минуту не утрачивал спокойствия, и счастливое выражение ни на минуту не сходило с его лица. Он положил ладонь на плечо Сина, и мальчик просто надулся от важности на глазах других мальчишек, глядевших на него издали. Они добрались до большого здания и поднялись по деревянным ступенькам.

Они вошли в помещение с высоким потолком. В центре стоял длинный ряд столов и скамей — место для трапезы. Был здесь огромный очаг. Возле него сидела Моргейн, немного бледная, вся в черном с серебристой кольчугой, сверкающей в тусклом свете, окруженная жителями деревни — мужчинами и женщинами, молодыми и старыми, кто сидел на скамье, а кто — у ее ног. На краю этого человеческого круга матери баюкали младенцев, прочие внимательно прислушивались.

Ему дали пройти. Ему предложили сесть на скамью и, хотя положено было ему сидеть на полу, он не стал отказываться. Син свернулся калачиком у его ног.

Моргейн посмотрела на него и произнесла:

— Нам предлагают приют и все, что потребуется, экипировку и еду. Ты, похоже, их очень удивил — они не могут понять, кто ты такой, почему ты так высок и так отличаешься от них, и они несколько встревожены, потому что мы пришли к ним вооруженные до зубов… Но я объяснила им, что ты поступил ко мне на службу в далекой стране.

— Здесь наверняка есть кхелы.

— Я тоже так полагаю. Но если даже и так, они не враги этому народу. — Она старалась говорить мягче, затем снова перешла на язык кхелов. — Ванай, это старейшины деревни — Серсейн и ее муж Серсейз, Витейн и Витейз, Мелзейн и Мелзейс. Они говорят, что на ночь мы можем остановиться в их холле.

Он склонил голову, выражая благодарность и уважение к хозяевам деревни.

— Отныне, — сказала она ему, вновь на андурском, — вопросы им буду задавать только я. И вообще, разговаривать с ними.

— Я ничего не скажу.

Она кивнула и заговорила со старейшинами на языке кхелов, и он уже ничего не смог понять.

Трапеза в ту ночь выглядела странной. Холл сиял огнями, горело пламя в очаге, столы ломились от еды, на скамьях теснились молодые и старые жители деревни. Моргейн объяснила, что таков у них обычай — на вечернюю трапезу собираться в холле всей деревней, как это принято в Ра-корисе и в Андуре, но сюда допускаются даже дети, родители позволяют им играть и сносят их болтовню, чего не позволяют в Керше даже детям лордов. Дети, наевшись до отвала, сползали под столы и там шумно играли, крича и смеясь так громко, что не давали взрослым толком поговорить.

В этом холле они не боялись яда или кинжала. Ванай сидел справа от Моргейн, а илину полагалось стоять сзади и пробовать пищу, которую предлагали его госпоже. Но Моргейн распорядилась по-другому. В загоне коням задали свежего сена, а их хозяева сидели в теплом холле среди людей, которые скорее согласились бы дать убить себя, чем причинить им зло. Когда, наконец, никто уже не мог есть, детишек, которые никак не хотели угомониться, увели по домам, самый старший из их компании вел остальных, и никто не боялся, что детей, вышедших в темноту, будет подстерегать опасность. В холле заиграла девушка на длинной, необычно настроенной арфе и запела прекрасно поставленным голосом. Вторую песню пели уже все, кроме них, и тоже под звуки арфы. Затем им предложили сыграть, но он давно забыл уже это искусство. Руки его загрубели и вряд ли смогли бы извлечь что-либо путное из струн. Моргейн тоже отказалась — он вообще сомневался, что ей когда-либо приходилось заниматься музыкой.

Вместо этого Моргейн пустилась в разговор, и то, что она говорила, похоже, было по душе селянам. Они немного поспорили, о чем — он не разобрал, а после девушка спела напоследок еще одну песню.

Ужин закончился, и жители деревни разбрелись по домам. Дети постарше принялись стелить гостям ложе у очага. Две кровати и ширма, и чан с теплой водой для мытья.

Наконец, последние из детей спустились по деревянным ступенькам, и Ванай сделал глубокий вдох, радуясь уединению. Моргейн расстегнула доспехи, сняла с себя их тяжесть, чего не смогла сделать в пути, опасаясь внезапного нападения. Если она так поступила, подумал он, то это позволено и ему, и с наслаждением разоблачился до рубашки и штанов, вымылся за ширмой и вновь одел все на себя, потому что он не до конца все-таки доверял этой деревне. Моргейн поступила так же, и они приготовились ко сну, положив подле себя оружие.

Он дежурил первым, и он внимательно прислушивался, нет ли в деревне какого-нибудь движения, подходил к окнам и разглядывал темные дома, лес и освещенные лунным светом поля, но снаружи не было ни единой души. Он вновь уселся в тепле очага и в конце концов начал верить, что этот небывалый покой и гостеприимство — подлинные. Впервые за долгие годы пути их встречали не проклятиями, не обнаженной сталью, а одной лишь добротой.

Здесь еще не знали имени Моргейн.

Утро принесло запах свежевыпеченного хлеба. Вокруг холла ходили люди, носились дети, на которых пикали взрослые, чтобы не шумели.

— Пожалуй, было бы неплохо, если бы нам прислали кусочек горячего хлеба, — пробормотал Ванай, почувствовав запах выпечки. — В дороге он нам очень бы пригодился.

— Мы не уходим, — ответила Моргейн. И он в изумлении уставился на нее, не в состоянии понять, добрую новость он услышал или нет. — Я как следует подумала и решила, что ты прав: здесь мы можем сделать передышку, а если мы не отдохнем, мы в конце концов загоним коней и сами выбьемся из сил. За любыми из Врат нам не найти приюта. Так стоило ли отправляться в новый дальний переход, если мы ничего не выиграем? Три дня. Этот срок мы можем себе позволить. Думаю, твой совет был разумен.

— Теперь я сам в этом сомневаюсь. Вы никогда меня не слушали, а мы, тем не менее, живы.

Она рассмеялась.

— Это верно, но иногда мои планы из-за этого шли прахом. Иногда я не обращала внимания на твои советы, и ничего путного из этого не выходило. Но теперь я согласна с тобой.

Они замолчали — пришли дети с серьезным выражением на лицах. Они принесли им горячего хлеба, свежего молока и сладкого масла. Они ели так, будто вечером их не накормили вдоволь, потому что для людей, находящихся в бегах, такой завтрак был просто роскошью.

Три дня прошли слишком быстро, но мягкость и доброта селян сделали многое, и это не было тайной для Ваная. Из глаз Моргейн исчезла боль, а иногда она улыбалась и даже смеялась.

Лошади тоже отдохнули. Дети приносили им пригоршни зеленой травы, холили их, расчесывали гривы и хвосты, чистили им шкуры, и в конце концов Ванаю осталось только подковать их — при том, что деревенский кузнец с радостью вызвался ему помочь.

Когда бы он ни появлялся в хлеву, дети, особенно Син, хватались за поводья и пытались задавать ему вопросы о животных, о Моргейн и о нем самом. Но он мало что мог понять в их речи.

— Пожалуйста, кхемейс Ванай, — говорил Син, когда он опускался отдохнуть на корыто с водой. — Можно нам посмотреть оружие?

Он вспомнил, как сам был мальчишкой, когда сам он с благоговением взирал на дайюиня, джентльмена из высшего клана, вооруженного, на коне, в доспехах… и тут же вспомнилась горечь — он был незаконнорожденным, побочным сыном лорда. Сейчас перед ним были просто деревенские мальчишки, которым не нужно было готовиться к будущим распрям и войнам, с таким же любопытством они могли, например, тянуться к звездам и луне…

— Ладно, — сказал он на своем языке, благословив их в душе, и, сняв крепежное кольцо с эфеса, вытащил меч. Он позволил грязным пальчикам коснуться клинка и разрешил Сину — отчего сердечко у ребенка восторженно забилось — взять меч за рукоять и подержать на весу. Затем он забрал его, потому что ему не нравилось видеть в руках у ребенка такую грозную вещь, пролившую так много крови.

Затем они стали просить, чтобы он показал другой клинок, который он носил, но он нахмурился и покачал головой, положив ладонь на кривую рукоять у пояса. Они настаивали, но он отказался, потому что Клинок Чести был не для их рук. Он был предназначен только для самоубийства, и Ванай дал клятву, что не воспользуется им для другой цели.

— Элерр! — заключили они благоговейно, и он не имел ни малейшего представления, что они имеют в виду. Но они перестали задавать вопросы и не проявляли больше желания прикоснуться к клинку.

— Син, — сказал он, решив кое-что выведать у детей, — приходили сюда когда-нибудь люди с оружием?

На лице у Сина, да и у остальных, возникло недоумение.

— Ты не из нашего леса, — сказал Син.

Ванай пожал плечами, выругав себя за опрометчивость, которая выдала его даже этим детям. Они знали свою землю и вполне смогли опознать в нем чужака.

— Откуда ты? — спросила маленькая девочка. И добавила, широко раскрыв глаза, в которых были страх и восхищение: — Ты не сиррин?

Остальные возмущенно закричали, и Ванай, чувствуя свою незащищенность в их маленьких руках, отвернулся и стал сосредоточенно подвешивать меч к поясу. Он натянул перевязь, передвинул меч за плечо. Затем сказал: «У меня дела» — и ушел. Син двинулся следом.

— Пожалуйста, не ходи за мной, — сказал он, и Син отстал. Выглядел он встревоженным и задумчивым, что не слишком обрадовало Ваная.

Он вернулся в холл и там встретил Моргейн, сидевшую вместе со старейшинами клана и несколькими молодыми людьми, мужчинами и женщинами, которые пришли сюда, оставив дома свою работу. Он медленно приблизился, и ему, как и раньше, уступили место. Он долго сидел, прислушиваясь к разговору, иногда кое-что улавливая или предполагая, что улавливает. Моргейн иногда замолкала, чтобы объяснить ему что-либо — и это было странно для нее, потому что люди говорили, в основном, о сборе урожая, о своем быте и развлечениях или о делах своей деревни.

«Словно селяне, обсуждающие со своим лордом дела деревни», — подумал он. Тем не менее, она внимательно слушала, мало говорила — такова была ее привычка.

Наконец, деревенские жители разбрелись, и Моргейн уселась поближе к огню и расслабилась. Подойдя, он опустился перед ней на колени и спросил, какое наказание постигнет его за то, что он выдал их детям.

Она улыбнулась, выслушав его.

— Я думаю, нам это не опасно. Я не смогла толком разобраться, как повлияли кхелы на жизнь этой страны, но все это настолько странно, что я не думаю, что нам удалось бы сойти здесь за своих.

— Что означает слово «эллерх»?

— Оно происходит от слова «эррх», что значит «благородный» или «ар», что означает «могущество». В зависимости от ситуации. А может, и то, и другое. Некогда к лорду-кхелу обращались «арртейс», что означало как его положение кхела, так и могущество, которым он обладал. В те дни для людей слово «кхел» означало «милорд», и дело тут заключалось во Вратах, подвластных кхелам, но ни в коем случае не самим людям. «Эллерх» относится либо к могуществу, либо к лордам. Вещь… либо опасная, либо могущественная. Вещь… до которой нельзя дотрагиваться людям.

Чем больше он понимал язык кхелов, тем больше его тревожили мысли о кхелах. Эта ненавистная надменность… и многое другое, о чем говорила ему Моргейн, хотя бы то, как кхелы использовали в своих целях людей, или то, что лежало в основании его собственного мира. Он подозревал, что очень о многом она не решалась ему рассказать.

— Что вы скажете этим людям, — спросил он, — когда… когда в эти земли по нашим следам придет беда? Лейо, как они будут к нам относиться после этого и за кого они нас примут?

Она нахмурилась, наклонилась вперед, положив руки на колени.

— Я думаю, они нас обоих считают кхелами, тебя, может быть, полукровкой… Но задавать вопросы напрямик я не решилась. Что нам делать? Предупредить их? Хотелось бы. Но мне хотелось бы также знать, какие качества мы в них разбудим, сделав это. Они мягкосердечны — это подтверждается всем, что я здесь видела и слышала. Но то, что их защищает… может быть иным. Я согласна с их точкой зрения, что они живут в глуши и это безопасно, но в полном забвении и при этом они плывут по течению.

— Будь осторожней в своих словах, — посоветовала она. — Когда говоришь на кершском языке, остерегайся упоминать имена, которые они могут знать. Но для этого нам придется стараться говорить на их языке. Я сделаю для этого все возможное, и ты тоже, это вопрос нашей безопасности, Ванай.

— Я пытаюсь, — сказал он.

Она одобрительно кивнула, и остаток дня они провели, гуляя по деревне и по окраинам полей и разговаривая друг с другом. Он загонял в память каждое слово, которое могло ему здесь пригодиться.

Он ожидал, что Моргейн назначит выезд на следующее утро. Она этого не сделала. Когда пришла ночь и он спросил, выедут ли они вообще, она пожала плечами и не ответила. На следующий день он не стал задавать больше вопросов и занялся обычными делами, как Моргейн.

Тишина действовала на него целебно, и долгий кошмарный сон, лежавший за их спинами, казался иллюзией, а это солнечное место было реальным. Моргейн ни слова не говорила об отъезде, словно боялась сглазить, навести лишним словом беду на них самих и на людей, давших им приют.

Но подсознательная тревога не отпускала его, ибо дни проходили за днями, а они все не отправлялись в путь. Однажды он спал бок о бок с нею — они спали теперь одновременно, не неся дежурства по очереди — и проснулся в холодном поту, с испуганным криком, который заставил Моргейн потянуться к оружию.

— Дурные сны в такой спокойной деревне? — спросила она. — На свете есть много мест, где они гораздо уместнее.

Но в ту ночь она тоже была беспокойна и долго после этого лежала неподвижно, глядя в пламя очага. Он не помнил, что именно ему приснилось, лишь что-то зловещее и гибкое, словно змеи в гнезде, и то, что он ничего не мог с собой поделать.

Это деревенские люди не дают мне покоя, — думал он. Обоим им не было здесь места и оба знали об этом. И все же они тянули время, думая больше о себе, чем о других, наслаждаясь покоем, который крали у людей, давших им приют. Он думал: испытывает ли Моргейн то же самое чувство вины? Или ей все равно, кроме заботы о собственном благополучии?

Он почти готов был задать ей эти вопросы, но она впала в меланхолию, и он понял ее причину. Когда он встретился с ней утром, вокруг были люди, а позже он тоже не решился — то, что ждало их за пределами этой деревни, не особенно побуждало к спешке. Моргейн собиралась с силами и была еще не готова, и не следовало ее беспокоить ненужными расспросами…

Он смирился и занялся изготовлением стрел для лука, который приобрел у одного из жителей деревни, прекрасного лучника. Тот предлагал подарить ему оружие, но Моргейн потребовала, чтобы он принял ответный дар — золотое кольцо неизвестно чьей работы, которое долгое время лежало в ее седельной сумке. Ванай расстроился, полагая, что кольцо что-то значило для нее, но она рассмеялась и заявила, что все, с чем было связано кольцо, осталось в прошлом.

Так ему достался лук, а лучнику — кольцо, вызвавшее зависть у его друзей. Он стал тренироваться в стрельбе в компании подростков и Сина, который всюду таскался за ним, как собачонка, и с радостью делал все, что он ни просил.

Лошади нагуляли жирок в загоне и на выпасе, обленились… и Моргейн, которая прежде не могла и часа провести в праздности, подолгу сидела на солнышке и разговаривала со старейшинами и молодыми пастушками, рисуя на куске козлиной шкуры на удивление всем окружавшим, — селяне никогда не видели карты. Хотя жители деревни знали, что мир их широк, они никогда не видели его в такой перспективе.

Деревня называлась Мирринд, а равнина за лесом — Азером, а лес — Шатан. В центре большой окружности, которую представляла собой Азеро, она нарисовала паутинку рек, которые питали большую реку под названием Нарн. Посреди этого круга она написала также «ататин», что на языке кхелов означало «Врата Мира».

Мирные жители деревни Мирринд знали об этих Вратах и с благоговением называли их так «Азером Ататин». До этих пределов их знание мира, следовательно, простиралось. Но Моргейн не выспрашивала подробностей. Она составила карту и написала все названия рунами кхелов.

Ванай знал, что означают эти руны… как знал и значение слов выученного им языка. Он сидел на ступеньках холла и выводил эти символы в пыли, записывая с их помощью все новые слова, которые он узнавал. Дети Мирринд, толпой бродившие за ним от холла к стойлам, от стойл к стрельбищу, быстро заметили, что он занимается чем-то новым, и собрались вокруг.

— Эллерх! — заявили они, и это означало: Ванай делает то, что выше их понимания. Они восприняли это благоговейно, без насмешек, и все отошли, кроме Сина, который сидел в пыли на корточках и пытался копировать символы.

Ванай посмотрел на паренька, работавшего так сосредоточенно, что позабыл обо всем на свете и почувствовал жалость к себе самому, лишенному того, что принадлежало его законным братьям.

Сейчас среди детей Мирринд сидел один, которому хотелось большего, чем остальным, и который схватывал больше и который — после их отъезда — должен был пострадать больше всех, обретя желания, которые Мирринд не могли удовлетворить. Родителей у мальчика не было — обоих постигла какая-то давняя пагуба. Он не расспрашивал. Он считался сыном всей деревни и никого в частности.

«Остальные вполне заурядны, — думал он, — но этот?» Вспомнив свой меч в маленькой ладошке Сина, он почувствовал дрожь и выругался.

— Что ты делаешь, кхемейс? — спросил Син.

— Желаю тебе добра. — Он стер ладонью руны и поднялся, чувствуя большую тяжесть на душе.

Син странно как-то посмотрел на него, и он поднялся по ступенькам холла. Где-то вдали, на единственной улочке Мирринд, раздался пронзительный крик… не крик играющего ребенка, что было здесь довольно обычным, а крик женщины. Внезапно его как обухом по голове ударило — повернувшись, он услышал, как вдали кричали уже мужчины — в ярости и горе.

Он застыл. Пульс, который, казалось, остановился, вдруг превратился в знакомое паническое биение. Он не мог идти ни туда, ни к Моргейн, и не в силах был пошевелиться. Затем долг и привычка заставили его броситься вверх по ступенькам в сумрачный холл, где Моргейн разговаривала с двумя старейшинами.

Объяснять ничего не потребовалось — в ее руке был Ченджеллин, и она уже стояла на ногах, готовая бежать.

Син последовал за ними, когда они пошли по улице к толпе селян. Они услышали чей-то плач… и когда Моргейн подошла, ей уступили путь, все, кроме немногих — старейшины Мелзейн и Мелзейс стояли, не пытаясь сдержать слез, и молодая женщина, и две женщины постарше стояли на коленях, прижав ладони к лицам. Они покачивались взад-вперед, всхлипывали и трясли головами.

— Эт, — сказала Моргейн шепотом, глядя на парня, одного из красивейших и умнейших в деревне. — Эт из клана Мелзейн, удачливый в охоте и стрельбе из лука, счастливый человек, пастух, который всегда был весел и любил молодую жену, и не имел врагов… Горло у него было перерезано, а на обнаженном теле были и другие раны, которые не могли послужить причиной смерти, но вызвали мучительную боль, прежде, чем он погиб.

«Они бы все равно его убили, — мрачно подумал Ванай. — Он мог бы сказать им сразу все, что они выпытывали — это ничего бы не изменило». Затем он вспомнил, что предвидел это, — и содрогнулся. Он знал это. Он почувствовал головокружение и тошноту, будто никогда прежде не видел мертвеца.

Нескольких детей рвало, и они с плачем липли к родителям. Рядом с ним оказался Син, и он положил ладонь мальчику на плечо, отвел к старейшинам клана. Витейз взяла Сина на руки.

— Надо ли на это смотреть детям? — спросила Моргейн и, не дождавшись ответа, заговорила. — Всем грозит опасность. Вышлите вооруженных людей на дорогу, окружите постами деревню. Где его нашли? Кто его принес?

Вперед вышел один из юношей — Тал, чьи ладони и платье были окровавлены.

— Я, леди. Через брод. — По щекам его текли слезы. — Кто сделал это, леди? Зачем?

Совет собрался в холле. Мельзены тем временем готовили тело своего сына к погребению. В воздухе витала невыносимая тяжесть. Витейн и Витейз тихо плакали, но клан Серсен помимо печали испытывал еще и гнев, и его членам непросто было взять себя в руки, чтобы говорить спокойно. Их молча ждали и, наконец, старик поднялся и стал расхаживать взад-вперед.

— Мы не понимаем! — вскричал он вдруг, взметнув Дрожащие руки, — Леди, разве вы не ответите мне? Вы не наша госпожа, но разве мы не приняли вас, как подобает такой высокой гостье и ее кхемейсу? В деревне нет ничего, чего мы не предложили бы вам. Но теперь вам разве не требуются от нас еще и наши жизни в придачу?

— Серсейз! — дрожащим голосом произнесла Витейз, положив руку на его плечо.

— Нет, я слушаю, — сказала Моргейн.

— Леди, — сказал Серсейз, — Эт пошел туда, куда вы его отправили. Так говорит вся наша молодежь. И вы просили его не рассказывать старейшинам, и он повиновался. Куда вы его посылали? Он не был кхемейсом — он был просто сыном своих родителей. Он вовсе не должен был вас слушать. Но разве вы не почувствовали, какое желание им овладело? Гордость его не позволила ему вам отказать. На что вы его послали? Можем мы узнать это или нет? И кто погубил его такой страшной смертью?

— Чужие, — ответила Моргейн.

Ванай не мог понять всех слов, но многое понимал, а до остального не способен был додуматься. Он испытывал все те же чувства, что и Моргейн, стоя в сумраке холла.

— Мне седлать коней? — спросил он ее на своем языке, прежде чем собрался совет.

— Нет, — отвечала она, и в глазах ее была пустота, словно она хотела принять кару за свой поступок. Он все понимал, и пот тек по коже под доспехами. — Мы надеялись, что они сюда не придут, — добавила она.

— Откуда? — спросила Серсейн. Старуха положила ладонь на составленную Моргейн карту, лежащую на столе, — Ты расспросила о нашей земле, словно искала что-то. Ты не наша леди. Твой кхемейс не из наших сел, он даже не нашей крови. Ты пришла откуда-то издалека. Может быть, там, откуда вы явились, такие вещи в ходу? Не ожидала ли ты, что это случится, когда посылала Эта? Может быть, твои помыслы слишком высоки для, нас, недостойных, но ведь ради них дети наши жертвуют собой. Кроме того, неужели ты не могла нам сказать открыто? И почему сейчас ты нам ничего не говоришь? Объясни.

Несколько мгновений стояла полная тишина и слышалось потрескивание головешек в очаге. Где-то за стеной блеял козел, где-то плакал ребенок. Потрясенные лица старейшин казались застывшими в холодном свете из множества окон.

— У нас есть враги, — сказала Моргейн, наконец. — Они вышли из Азерота. Мы набирались здесь сил — и были настороже. Посылая ваших людей, я заботилась о вашей же безопасности. Я сделала это только потому, что ваши юноши знают эти леса гораздо лучше, чем мы. Да, мы здесь чужие, но мы и не из их рода. Мы хотели предупредить вас — но не так, как это случилось. Вы сами говорите, что Эт зашел слишком далеко, подвергшись наибольшему риску. Я знала это. Я предупреждала его. Очень хорошо предупреждала.

Ванай прикусил губу, и сердце у него защемило. Ничего подобного ему Моргейн не говорила… Ведь он сам мог пойти, пойти и вернуться, но не так, как это сделал Эт. Она вместо него послала ни в чем неповинных юношей, не знающих, какой опасности они подвергаются.

Но старейшины сидели тихо, скорей испуганные, чем разгневанные, и держались за ее слова, как утопающие за соломинку.

— Раньше никто не проходил через Азерот? — спросила Моргейн.

— Тебе лучше это знать, — прошептала Витейн.

— Ну, что ж, это случилось, — сказала Моргейн. — А вы живете рядом с равниной, а там скопились люди, чужие, вооруженные и намеренные захватить всю равнину Азерот и прилегающие к ней земли. Они могли пойти во все стороны, но они избрали это направление. Их тысячи. Мы с Ванаем не можем их остановить. Эт напоролся на один из их разъездов. Они искали добычи, и теперь они нашли ее. Я могу дать вам только один горький совет: забирайте всех своих людей и уходите из Мирринда. Зайдите подальше в лес и спрячьтесь там. Если враги опять подойдут близко — бегите. Лучше лишиться жилья, чем жизни. Лучше жить в бегах, чем служить людям, которые так поступили с Этом. Вы не можете драться, следовательно, вы должны бежать.

— Ты поведешь нас? — спросила Витейн.

Так просто, так быстро поверили. Сердце в груди Ваная перевернулось, а Моргейн грустно покачала головой.

— Нет. Мы должны идти своим путем, и лучше будет для нас и для вас, если вы забудете, что мы вообще были среди вас.

Они наклонили головы, одна за другой. Казалось, они считают, что их миру пришел конец… так и было.

— Нам придется оплакать не только Эта, — сказал Серсейс.

— Пожалуйста, останьтесь на эту ночь с нами, — сказала Серсейн.

— Мы не должны…

— Пожалуйста. Только на эту ночь. Если вы останетесь, мы не так будем бояться.

Серсейн даже не представляла, что Моргейн обладала силой, способной их защитить. На удивление Ваная, Моргейн наклонила голову и согласилась.

Вскоре плач в Мирринд возобновился, и старейшины рассказали людям, что они узнали и что им посоветовали сделать.

— Это наивный народ, — сказал Ванай тяжело. — Лейо, я боюсь, с ними случится нечто ужасное.

— Если они достаточно просты, чтобы во всем мне поверить, они, может быть, выживут. — Она отвернулась, ибо в дверь вошли женщины и дети, чтобы начать приготовления к вечерней трапезе.

Ванай отправился к лошадям и убедился, что все приготовлено к утреннему отъезду. Он был один, когда он вышел из хлева, но когда он подошел к воротам, он услышал позади топот ног. Это был Син.

— Позволь мне идти с тобой, — попросил его Син. — Пожалуйста.

— Нет. У тебя есть родственники, которым ты нужен. Подумай о них и будь счастлив, что они у тебя есть. Если ты пойдешь с нами, ты никогда больше их не увидишь.

— Ты разве никогда не вернешься к нам?

— Нет. Скорее всего, нет.

Это было прямо и жестоко, но необходимо. Он не хотел, чтобы мальчик тосковал по нему и ждал его возвращения. Он и так слишком сильно разбудил его мечты. Он нахмурился и принялся за работу, надеясь, что мальчик обидится и уйдет.

Но Син взялся помогать ему, как обычно, и Ванай решил, что быть с ним строгим невозможно. В конце концов он посадил Сина на спину Мэй, о чем Син мечтал постоянно, и Син стал гладить кобыле холку и вдруг залился слезами.

Ванай ждал, пока мальчик не перестанет плакать, и помог ему слезть, и они вместе вернулись в холл.

Обед прошел в печали. Песен не звучало, потому что людям, похоронившим Эта на заре, петь не хотелось. Слышались только перешептывания, а некоторые не стали даже есть, но никто не жаловался, не высказывал обид, даже близкие родственники Эта.

Во время трапезы Моргейн обратилась к людям. Никто ее не прерывал, даже дети не плакали. Дети спали на руках у родителей, утомленные дневными событиями.

— Вновь я советую вам уходить, — сказала Моргейн. — В крайнем случае, вам надо выставить стражу, а когда уйдете, надо постараться как можно лучше замести следы за собой. Я и Ванай сделаем все, что сможем, чтобы отвести от вас зло. Но их тысячи, у них кони и оружие и среди них люди и кхелы.

Люди были испуганы, старейшины были, просто поражены. Витейн встала, опершись на клюку.

— Как могут кхелы желать нам зла?

— Эти могут, поверьте мне. Эти здесь чужие, они жестоки, более жестоки даже, чем люди. Не пытайтесь бороться с ними, бегите от них. Их слишком много. Они прошли через Огни на своей собственной земле, разрушенной и погубленной, и пришли сюда, чтобы покорить вас.

Витейн громко застонала и села на место. Похоже, ей стало плохо. Витейнс принялся ее успокаивать. Они выпрямились на стульях, тревожась за старейшину.

— Мы никогда не видели такого зла, — сказала Витейн, когда, наконец, пришла в себя, — Леди, мы понимаем теперь, почему вы не хотели нам говорить. Кхелы!

Ванай наполнил кубок пивом и выпил его, пытаясь смыть ком в горле… ибо он не представлял, кто гонится за ними и теперь угрожает Мирринд, но он уже очень давно был впутан в это дело и не мог позволить себе свернуть с пути.

Одно он должен был сделать определенно, это относилось к Клинку Чести, который он носил при себе. Он не мог убить себя, чтобы не испытывать вины. Он не мог убить от жалости к себе, от нерешительности, даже не мог убивать, спасая свою жизнь.

И Моргейн — она знала, кто преследует их, знала, быть может, еще тысячу лет назад, с тех пор, как люди покорили время. Люди, которые прошли через Врата. За ней следовала армия — дети детей тех людей.

Он многое хотел утопить в хмельном этой ночью. Он хотел напиться допьяна, но был слишком осторожен, да и время было слишком грозное, чтобы искать самоутешения. Он выбросил грустные мысли из головы и, как всегда, решил наесться впрок — волки гнались за ними, а человек должен есть, если не уверен, что грядущий день может дать ему передышку для еды.

Моргейн тоже ела все, что перед нею ставили, и это, подозревал он, был не аппетит, а то же чувство, что и у него. Она обладала способностью к выживанию… это был ее талант.

Когда холл опустел, они собрали припасы, которые могли унести с собой, уложили их в два тюка — не просто для того, чтобы разделить вес. Существовала постоянная опасность, что они разлучатся, или один погибнет, а другому придется продолжать путь. Каждый вез на своем коне все необходимое для жизни.

— Спи, — велела она, когда он собрался нести караул.

— Довериться им?

— Спи спокойно.

Он положил рядом меч, она улеглась с Ченджеллином под рукой… без доспехов, как в ту первую ночь, когда они появились в Мирринде.