Равнина уступила место лесу, и лес сомкнулся над ними, но они не останавливались на привал до тех пор, пока не опустились зеленые тени и не сгустились зеленые сумерки.

Затем Ванай приостановился, чтобы посмотреть назад, и облегченно вздохнул. Они ехали дальше, пока совсем не стемнело, и наконец Моргейн натянула поводья серого Сиптаха, увидев небольшую поляну у ручья, под аркой старых деревьев. Это было тихое, красивое место, хотя и здесь с ними оставался страх, не покидавший их в эти дни.

— Лучше этого места нам не найти, — сказал Ванай, и Моргейн кивнула, устало спрыгивая С коня.

— Я стреножу Сиптаха, — сказала она, когда спешился ее спутник.

Это было его обязанностью — стреножить лошадей, разводить огонь, делать все, что нужно для удобства Моргейн. Таков был долг илина, для того и предназначенного, чтобы служить своей госпоже. Но они скакали очень долго, больше дня, и у него болели раны, и потому он был рад ее помощи. Он распряг свою кобылу, вычистил ее скребницей, расчесал ей гриву — за последние дни ей здорово досталось, она нуждалась в хорошем отдыхе. Кобыла была не лучшей парой для серого жеребца Моргейн, но она была вынослива и к тому же имела и другие качества. Она была подарком. Подарком девушки. Он не смог бы забыть об этом, даже если бы захотел. Потому-то он и заботился с такой тщательностью о маленькой шиюеньской кобыле. Но еще и потому, что он был кершином, родившимся в стране, где дети раньше привыкают сидеть в седле, чем ходить по земле Плохое обращение с лошадьми всегда вызывало в душе его боль.

Затем он забрался в гущу леса и набрал охапку хвороста, что оказалось совсем нетрудно. Он принес хвороста Моргейн — та уже развела небольшой костерок А это для нее было совсем несложно, ибо у нее для этого были средства, о которых он предпочитал не думать. Они были очень непохожи друг на друга, он и она вооруженные одинаково, как воины Андур-Керше — кожа и металл, на нем коричневая кожа, на ней — черная; ее кольчуга из продолговатых звеньев, сияющих серебром, непохожая ни на одну из кольчуг, его — самая простая, из обычных широких колец. Но он принадлежал к простой человеческой породе, в отличие от Моргейн Волосы и глаза его были бурого цвета, как земля Андур-Керше, у нее глаза бледно-серые и волосы, как утренний иней… волосы кхела, прекрасного древнего врага рода человеческого, за которым всегда следовало зло по пятам. Она отрицала, что принадлежала к их роду, у него было свое мнение: он просто считал, что она не хранит верности своим сородичам.

Он внимательно смотрел на разведенный ею костер и прислушивался, все время прислушивался. Где-то неподалеку были враги, он не верил этой земле, они двое здесь были чужими. Но огонек был невелик, и лес надежно скрывал их. Они уже столько дней лишены были тепла — им необходим был отдых.

При свете костра они разделили друг с другом скудные припасы, оставшиеся у них. О том, что запасы иссякают, они не беспокоились — судя по всему, в окрестностях водилась дичь. Они оставили на завтра лишь немного черствого хлеба, и после он, которому приходилось в дороге спать лишь в седле, с радостью согласился лечь спать первым. Моргейн осталась нести вахту около костра.

Но Моргейн взялась за рукоять меча, зачем-то вытащила его из ножен… и сон с него как рукой сняло.

Было этому мечу имя Ченджеллин — злое имя подлой вещи. Он не любил находиться рядом с ним, будь меч обнажен или в ножнах, но он принадлежал ей, и у него не было выбора. На вид это был меч с рукоятью-драконом, работы кориссанских мастеров в Лидуре, умерших за сотни лет до его рождения. Но лезвие оканчивалось кристаллом. Прекрасные руны, искусно вырезанные на нем, играли опаловыми красками. Ни к чему было глядеть на эти краски, они отупляли чувства. Хотя можно было без опаски прикоснуться к мечу, когда его сила находилась в сокрытии под ножнами, он не знал этого и не пытался узнать, но Моргейн никогда не подавала виду, что боится меча, и сейчас не боялась. Она встала, прежде чем вытащить его из ножен.

Вспыхнули опаловые краски, разбрасывая вокруг странные лучи. Стало светло как днем. Тьма превратилась в колодец вокруг острия меча, и вид от этого у него стал еще более жуткий. Завыли ветры. Ченджеллин брал силу из Врат и сам был Вратами, хотя никто не рисковал пройти через них.

Он навсегда был прикован к источнику силы и светился особенно ярко, когда его острие находило Врата. Моргейн стала искать, водя острием по кругу. Деревья вздыхали, и выл ветер, и руки ее, лицо, волосы купались в сиянии. В этом сиянии погибло какое-то насекомое, несколько листьев, сорванных с деревьев, оказались в колодце и тут же исчезли. Клинок мерцал, обращенный на запад и восток; пуще всего он светился, когда острие показывало на юг. Яркое свечение слепило глаза. Моргейн держала его в вытянутой руке. Она выругалась.

— Все по-прежнему, — огорченно сказала она. — Все по-прежнему.

— Прошу вас, лейо, уберите его! Лучше нам не станет от этого и ответа он не даст.

Она уступила. Ветер утих, огненный шар на конце клинка погас, и она села, держа в руках меч в ножнах. Лицо ее ничего не выражало.

— Ответ — юг. Должно быть, так.

— Спите, — настаивал он, видя ее усталые глаза. — Лейо, у меня болят кости, и я не усну, пока вы не отоспитесь. Если вам себя не жалко, пожалейте меня. Спите.

Она провела дрожащей рукой по глазам и кивнула и легла прямо там, где сидела, даже не устроив для себя ложе. Но он тихо поднялся, взял одеяла, расстелил одно из них подле нее и перекатил ее на одеяло, а потом накрыл другим. Она прошептала слова благодарности и в последний раз приподняла голову, когда он подкладывал под нее ее сложенную одежду. Затем она заснула мертвым сном, и Ченджеллин лежал на ней, как любовник. Она не отпускала его даже во сне эту злую вещь, которой она служила.

Он считал, они основательно заблудились. Прошло четыре дня с тех пор, как они прошли через пустоту, которой не мог припомнить разум, прошли между Вратами. Тот путь был закрыт. Они вырвались из тех мест и не знали, куда попали, что за люди здесь живут — они знали только, что сюда вели Врата и что те Врата, пройденные ими, уничтожены, закрыты.

Такую они вели войну — войну против древнего волшебства, против могущества, созданного кхалами. Такова была мания Моргейн, и таков был долг его, ее слуги… и не его было дело судить, почему она выбрала именно этот, а не другой путь. Сам он шел за нею потому, что дал ей клятву в Андуре. Она искала Властелина Врат этого мира, Врат, которые ей надлежало закрыть. И она нашла их, потому что Ченджеллин не лгал. Это были те самые Врата, через которые они попали в эту страну и через которые следом за ними ворвались их враги.

Они бежали, спасая свою жизнь, но как назло эта страна уже оказалась во власти их врагов.

— Мы ушли только потому, что на нас еще воздействуют Врата, — сказала Моргейн, когда они начинали путешествие к северу, когда меч впервые предупредил их.

Но по мере того, как они уходили от Врат, а меч давал все тот же обескураживающий ответ, Моргейн начинала что-то невнятно говорить о горизонтах и земной кривизне и о других вещах, которые он никак не мог понять. Но в конце концов покачала головой, и на лице ее был страх. Он пытался убедить ее, что они ничего не могут сделать, им остается только бежать, потому что враги рано или поздно настигнут их. Он этим утешить ее не мог.

— Я точно узнаю, — сказала она, — если посыл к сегодняшнему вечеру не ослабеет, меч может найти Врата, меньшие по размерам, но все же возможно, что мы на другой стороне мира или слишком далеки от Врат. Но малые Врата сияют не так ярко. Если сегодня меч будет светить так же, как прежде… тогда мы будем знать наверняка, что мы сделали.

Теперь они знали это.

Ванай снял с себя часть доспехов. Не было у него такой кости, которая бы не болела, но сегодня у него был плащ и огонь, и он был скрыт от глаз противников, и это было лучше, чем то, что он имел прежде. Он укутался в плащ и прислонился спиной к старому дереву. Меч свой он положил обнаженным на колени. Шлем с головы он снял в последнюю очередь и отложил в сторону, с наслаждением чувствуя, как волосы щекочет ветерок. Шлем его был обмотан белым шарфом илина. Ручей журчал в камнях, вздыхали деревья, тихо переступали лошади, пощипывая чахлую траву на прогалине. Шиюеньская кобыла выросла в стойле, она не умела чувствовать врага, но на Синтаха можно было положиться, как на любого мужчину, он был обучен, как надо вести себя в бою и не доверять чужакам, и он доверял серому коню как себе самому. Набитый желудок, тепло, ручей, из которого можно утолить жажду, изобилие дичи стоящей охоты. Поднялась луна — маленькая, непуганая — увидеть что-нибудь подобное, когда ты не знаешь пути домой, бывает полезно. Луна была похожа на ту, что всходила над лесами Андур-Керше. Ему было бы вполне спокойно, если бы Ченджеллин показывал какой-нибудь другой путь.

Заря подкралась тихо, незаметно, с пением птиц и фырканьем лошадей. Ванай по-прежнему сидел, поддерживая голову руками и с трудом удерживаясь, чтобы не закрыть смыкающихся век. Моргейн пошевелилась, протянула руку к оружию, изумленно заморгала, увидев его, опершись на локоть.

— Что случилось? Неужели ты заснул на посту?

Он вздрогнул в предчувствии ее гнева и потряс головой.

— Я решил не будить вас. Вы выглядели очень усталой.

— И, по-твоему, будет лучше, если нынче ты вывалишься из седла?

Он улыбнулся и опять покачал головой, невольно уколотый ее тоном. Она не любила, когда о ней слишком пекутся, и очень часто потому заставляла себя ехать, когда больше всего ей хотелось остановиться на отдых. Это всегда, тем не менее, должно было быть между ними, илином и лейо, слугой и госпожой… но она никак не могла научиться полагаться на кого-то. «Ожидает, что я умру, — подумал он и почувствовал боль в душе. — Как и все, кто служил раньше ей».

— Мне оседлать лошадей, госпожа?

Она встала, укутав плечи одеялом — утро стояло прохладное — и уставившись в землю, прижав ладони к вискам.

— Надо подумать. Надо возвращаться. Мне надо подумать.

— Лучше сделать это на свежую голову.

Глаза ее сверкнули, и он тут же пожалел о своих словах — недопустимо для него, прекрасно знающего все ее привычки, говорить так. Он знал, что сейчас она вспылит, поставит его на место. Он приготовился снести это, как случалось уже сотни раз, случайно и не случайно, и он просто стал ждать, когда это кончится.

— Пожалуй, — сказала она, и он был удивлен. — Ладно, седлай лошадей.

Он поднялся и оседлал лошадей, чувствуя в сердце тревогу. Движения давались ему с болью, он прихрамывал, и что-то покалывало в боку. Сломанное ребро, наверное, — подумал он. — Несомненно, ей тоже было тяжко, хотя сон восстанавливает силы… Но более всего его тревожила ее внезапная уравновешенность, его выходка и ее уступка. Они слишком долго путешествовали вместе, и путь утомил их до последнего предела. Никакого отдыха, никогда, из мира в мир, из мира в мир. Они терпели боль, но ведь помимо тела у человека есть еще и душа, смертельно уставшая от гибели и войны, и ужаса, который не покидал их, гнался за ними и которому теперь им предстояло идти навстречу. Если бы она ответила ему гневной отповедью, он вполне мог бы это понять.

— Лейо, — сказал он, когда закончил запрягать коней и она опустилась на колени, чтобы погасить огонь, уничтожить все следы, — лейо, мне пришло в голову, что если наши враги находятся там, куда мы собираемся вернуться, то с ними ничего не станется. Они вымотались от этого перехода не меньше, чем мы. А для нас, лейо, поймите, что я пойду с вами, куда прикажете, и буду с вами до самого конца, и сделаю все, что вы потребуете, но я устал, у меня незажившие раны и мне кажется, что небольшой отдых в несколько дней, чтобы кони набрались сил, настрелять дичи, был бы совсем не лишним.

Он просил так, будто это нужно было лично ему. Если бы он говорил за них обоих, она мгновенно заупрямилась бы и ни за что не уступила. Даже сейчас он больше ожидал вспышки гнева, чем согласия. Но она лишь устало кивнула головой, и более того — положила ладонь на его руку. Краткое прикосновение, весьма редкий для нее жест, ни в коем случае не интимный.

Мы проедем сегодня вдоль леса, — сказала она, — посмотрим, может, удастся настрелять дичи. Ты прав, лошадей переутомлять нам тоже ни к чему. Они заслужили отдых, у них ребра наружу. Да и ты, я вижу, хромаешь, и рука плохо действует, и все же пытаешься взять на себя часть моей работы. Можешь говорить все, что считаешь правильным.

— Значит ли это, что вы согласны?

— Много раз я поступала с тобой неблагодарно. Я сожалею об этом.

Он хотел засмеяться, но не смог. Этот приступ меланхолии нравился ему все меньше. Люди прокляли Моргейн в Андуре и в Керше, в Шиюене и в Хайюане, и во всех странах, лежащих между ними. У нее было меньше друзей, чем врагов. Даже его она однажды случайно едва не принесла в жертву и, если говорить честно, не знала, как может быть иначе.

— Лейо, — сказал он, — я понимаю вас лучше, чем вам это кажется. Я не всегда знаю, зачем вы делаете то-то и то-то, но всегда знаю, что движет вами. Я всего лишь привязанный к вам илин, а илин может спорить с тем, кому он привязан. Но вы служите совсем уж безжалостной вещи. Я это точно знаю. Вы сошли с ума, если думаете, что меня удерживает с вами только моя клятва.

Он сказал, что хотел. Он тут же пожалел об этом. Он тут же встал и занялся делами — стал чинить упряжь и прочее, — лишь бы не глядеть ей в глаза.

Когда, наконец, она подошла к Сиптаху и взяла поводья, лицо у нее снова было хмурым, но скорее от замешательства, чем от гнева.

Моргейн ехала молча, неторопливо, опустив поводья. А его вскоре одолела усталость. Он согнулся в седле и сунул руки подмышки, заснув в седле — так часто делали кершины, когда уставали в пути. Она ехала впереди и отгибала ветви, чтобы они не хлестали его. Солнце было теплым, а листья тихо шелестели, словно пели песню. Как в лесах Андура — будто само время повернуло вспять, и они ехали по тропе, которая вела их в самом начале.

Что-то затрещало в кустах. Лошади вздрогнули, и он тут же проснулся и схватился за меч.

— Олень. — Она показала в заросли, где лежало животное.

Олень это был или нет, но очень похож на оленя, в золотистых пятнах. Он спешился и с мечом в руке, опасаясь острых рогов, но они оказались каменно-неподвижны. У Моргейн было и другое оружие, помимо Ченджеллина, тоже подобное тем, которые принадлежали кхелам. Оно убивало безмолвно и на расстоянии, не оставляя видимой раны. Она развернулась в седле и дала ему свежевальный нож, и он принялся, смутно вспоминая иные времена, снимать шкуру с животного, как будто это был олень, убитый им в зимних горах родины.

Он выбросил эту мысль из головы.

— Будь у меня лук, — сказал он, — я бы тоже смог добыть оленя, лейо.

Она пожала плечами. Она чувствовала, что гордость его уязвлена — мужскую работу выполняла женщина. Тем не менее, обеспечивать пищей илина полагалось госпоже. Иногда же он замечал, что она явно мучается при мысли, что не может предоставить ему иного очага, кроме лагерного огня, иной крыши, кроме покрова ветвей и скудной еды. Из всех лордов, которым мог служить илин, Моргейн была самой могущественной, но и самой бедной. Оружие, которое она давала ему, было старым, конь — краденым, а пища — тоже что-то вроде этого. Они всегда жили, как полубандиты. Но по крайней мере сегодня и в ближайшие дни голод им не грозил, а потому он умерил тщеславие и поблагодарил госпожу за этот дар.

Долго в этом месте находиться не следовало. Птицы встревожились, какие-то твари порхали с места на место — смерть заявляла о себе. Он взял лучшие куски мяса, отрезав их быстрыми ударами острого лезвия — этому искусству он научился в Керше, когда находился вне закона и ему приходилось охотиться на волков на территории враждебных кланов. Тогда надо было хватать и бежать, заметая следы. Так он поступал до тех пор, пока не встретился с Моргейн Крей Чайя и не отдал ей свою свободу за право сопровождать ее.

Он отмыл руки от крови и привязал шкуру с мясом к седлу, в то время как Моргейн прятала останки оленя в чаще. Вскоре о них должны были позаботиться хищники, но он внимательно осмотрелся, уверясь, что нигде не осталось лишних следов. Не все их противники были доморощенными, ничего не умеющими в лесу. Один из них мог различить самый слабый след. Именно этого врага он боялся больше всех.

Тот недруг принадлежал к клану Чайя, лесным корисянам из Андура, родному его племени… родному по матери. Этот недруг был близким родственником его матери.

На сей раз они рано разбили бивак и наелись досыта. Они стали готовить мясо, которое должны были взять с собой — вялили его на костре, стараясь прокоптить как можно лучше, чтобы оно не испортилось как можно дольше. Моргейн сказала, что будет дежурить первой, и Ванай рано лег спать и проснулся, разбуженный своим чувством времени. Он заподозрил, что она не стала бы будить его, помня, как это сделал он прошлой ночью, но свое место она уступила ему без возражений. Она не любила ненужных споров.

Он сидел и подбрасывал в костер тонкие ветки, чтобы мясо не переставало коптиться ни на секунду. Куски мяса затвердели, и он отрезал полоску и стал лениво жевать. О том, что это можно делать так неспешно, он почти забыл; о том, что можно отдохнуть два дня, ему и в голову не приходило.

В темноте зафыркали и задвигались лошади. Сиптах проявил небольшой интерес к кобыле, но маленькая шиюеньская лошадь, похоже, не отвечала взаимностью. Никаких поводов для беспокойства. Звуки были привычные, знакомые.

Внезапное фырканье, шевеление ветвей… У него напрягся каждый мускул, сердцебиение участилось. Затрещали кусты. Это были кони.

Он поднялся, стараясь не поднимать — шума. Он протянул меч и коснулся им Моргейн.

Глаза ее открылись. Она сразу все поняла. Она встретилась с ним взглядом, и он посмотрел туда, откуда послышался слабый звук. Он скорее почувствовал, чем услышал его. Кони по-прежнему беспокоились.

Она собралась, не сказав ни слова, как и он. Белая ее фигура среди черных теней представляла собой слишком хорошую мишень. Рука ее была не пустой. Маленькое черное оружие, убившее оленя, нацелено было в том направлении, откуда донесся звук, но она не пускала его в действие. Она схватила Ченджеллин, более надежное оружие, и сжала рукоять. Она скользнула во тьму и исчезла.

Кусты шевелились. Обезумевшие кони рвались с привязи, испуганно ржали. Он двинулся между молодыми деревцами и вдруг… то, что он принял за лишай, зашевелилось — черная паучья тень, внезапно ожившая. Он пошел дальше, пытаясь следовать его движениям, не слишком осторожничая, поскольку Моргейн охотилась на того же, на кого и он.

Вторая тень, на сей раз Моргейн — он стоял, помня, что у нее есть оружие, убивающее издали, и очень смертоносное. Она, впрочем, была не из тех, кто стреляет вслепую от страха. Они встретились и постояли рядом. Больше в темноте не слышалось ни звука, кроме храпа потревоженных лошадей.

Зверь не показался. Он сделал жест — направленную вверх ладонь, — предлагая вернуться к тому месту, где горел костер. Они быстро пошли, и пока она собирала еду, он погасил костер. Рот его был закрыт на замок страхом, ощущением возможной засады, и необходимо было бежать. Они скатали одеяла, оседлали лошадей, уничтожили следы лагеря — все это сделав молча и быстро. Вскоре они вновь ехали во тьме уже другим путем, чтобы не следовать за шпионом в безлунной тьме, чтобы не встретить его друзей.

Вспоминая фигуру, испугавшую его, сверхъестественные движения, которые сразу бросились в глаза, он сказал:

— У него была странная походка.

Что подумала Моргейн — для него осталось тайной.

— Там, куда ведут Врата, очень много странных зверей.

Но никто больше не встречался им во тьме. День застал их, когда они оказались вдали от места ночлега, и маршрут их, видимо, отличался от выбранного прежде, а может, и нет. Зеленые ветви окружили их со всех сторон, не давая увидеть направления пути.

Позже они наткнулись на дерево с белой веревочкой, обвязанной вокруг ствола. Дерево было приметное, старое, обожженное молнией.

Ванай остановился. Это было свидетельство того, что здесь побывал человек. Но Моргейн ударила каблуками Сиптаха, и они проехали немного дальше, туда, где следы пересекали их путь.

Колеса оставили в грязи колею.

К его разочарованию, Моргейн свернула на дорогу. Не в обычае Моргейн было искать встречи с местными людьми, о которых она ничего не знала.

— Где бы они ни оказались, — произнесла она, — если это добрые люди, мы предупредим их о том, кого привели за собой. Если понадобится, мы постараемся защитить их и сразимся с нашими врагами.

Он ничего на это не ответил. Этот путь выглядел настолько нелогичным, как и любой другой для них, которые собирались повернуть и встретиться с многотысячной ордой, прекрасно вооруженной, способной превратить в пустыню мир, по которому она шла.

Вывод: Моргейн сказала ему не всю правду. Суть заключалась в мече, висевшем в седле у ее колена. Сама Моргейн тоже обладала частицей этой силы, и, следовательно, не безумие вело ее на этот путь, а просто бесстрашие.

Он поехал за ней. Таков был его долг.