Внезапно возникла такая мысль: «Если можно камнями закрыть приток воды в озеро Юля-ярви, то также можно закрыть и отток воды». И я. вдруг ясно представила рождение всей сказочной песни старого карела. Здесь всегда чередуются морозы и оттепели. Вода, попадая в трещины скал, когда замерзает, рвет их, как динамит. В мороз можно слышать, как лопаются и трещат глыбы гранита. Они падают, сваливаются в ручьи и создают эти. перемычки, нарушающие режим озер… Где-то у выхода ручья из Юля-ярви должны быть такие скалы…

Я уже знала, что мне делать!

Я тихонько приподнялась, оттолкнулась и помчалась вниз с горы в долину ручья, бегущего из Юля-ярви.

А неизвестный диверсант продолжал работу по скатыванию камней до тех пор, пока убедился, что накатал их вполне достаточно.

Сделав это, мой враг двинулся в погоню за мной. Опытный лыжник, он отлично знал, как трудно прокладывать путь в глубоком снегу, и был уверен, что, идя по моей лыжне, быстро нагонит меня. И спас меня только охотничий маневр.

Когда мой след привел его к каменной россыпи и он обнаружил, что я здесь лежала, повидимому, наблюдая его работу, и затем быстро умчалась с торы, — преследователь потерял свою уверенность.

Этим маневром я задала ему большую задачу! Поняв, что обнаружен, он уже не мог преследовать меня так просто. Можно нарваться и на гранату, оставленную мной на лыжне, можно получить и хорошую порцию пуль, нарвавшись на мою засаду. Враг мой остановился, сошел с моей лыжни и пошел параллельно, попадая в глубокий снег. Теперь преследователь шел со всеми предосторожностями, и там, где я скатилась с горы во весь дух, он принужден был все время притормаживать лыжи.

Когда он спустился вниз, то увидел, что след мой привел к старой мельнице, засыпанной снегом, с мельничным колесом, причудливо заросшим сталактитами льда. Он мог думать, что я прошла мимо, не заметив ее, потом повернула немного влево и стала подниматься снова в гору, вверх по течению ручья. Он не знал, что я залегла там и наблюдаю за ним.

Наш поединок происходил в великом безмолвии полярной ночи, прежде всего — как поединок мысли. Побеждал тот, кто отгадывал намерения врага.

Итак, о чем думал мой враг? Что решил он, когда свернул к мельнице? Мозг мой горел от напряжения. Нужно было найти одну верную отгадку ко всем загадкам. Неверная — уже смерть, гибель всего.

Если ему дано задание завалить ручей, впадающий в Юля-ярви, камнями и, допустим, поднять вешняки мельничной плотины, поддерживающей уровень воды в ручье, вытекающем из озера, то зачем ему гнаться за лыжницей, рискуя подорваться на гранате или получить порцию пуль из автомата? Зачем этот излишний риск? Всякий диверсант дорожит своей шкурой.

Не проще ли ему дождаться прилета самолетов и, завидев их, открыть шлюзы? Вода уйдет так быстро, что катастрофа неминуема. Даже если на аэродроме увидят опасность, будет уже поздно, самолетам надо будет садиться. У них будет на исходе горючее. На остальных озерах посадка невозможна, снег, не укатан, там можно сажать самолет только на фюзеляж. Это все равно выведет их из строя…

Сделав это, он уже будет вознагражден и останется жив! Расчетливее сделать так.

Очевидно, именно так и думал мой враг. Он подошел к мельнице, сел и закурил.

Того, что придумала я, он не учел.

Постепенно угасло, свернуло свои причудливые узорные занавесы, пляшущие голубые столбы и игристые радуги северное сияние. Наступили серые сумерки, а он все сидел и покуривал, дожидаясь прилета наших самолетов.

Ничего другого не мог он дождаться на этой старой мельнице. Я уверилась, что по его действиям разгадала его намерения, и смело стала принимать свои меры.

Пройдя вверх по ручью, я в конце концов вышла к тому месту, где он вытекал из озера Юля-ярви. И чуть не вскрикнула от радости, увидев седые скалы, потрескавшиеся от мороза, угрюмо нависшие над ручьем.

Я попробовала, пошатала отдельные глыбы и убедилась, что на морозе гранит может быть хрупким, как стекло. Вода, проникающая в его щели, режет его, как алмаз.

Эта истина, о которой я знала раньше из школьных учебников, обрадовала меня в натуре, как школьницу. Я принялась сдвигать наиболее податливые камни вниз, осторожно проколов причудливую корку звонкого льда над ручьем… Признаться, я пережила восторг человека, разгадавшего одну из тайн природы. Я так увлеклась этим замечательным, волшебным и в то же время простым решением задачи, что больше уже ни о чем не думала.

До аэродромной команды, на другой конец озера, было еще километров шесть-восемь. А время не ж/тало. Самолеты могли появиться каждую минуту, и шлюзы на мельнице могли открыться хоть сейчас.

Поставив на своей лыжне гранаты, настроенные в качестве мин, я принялась за дело. Острые камни разорвали мои рукавицы. Гранит был так охлажден морозом, что обжигал руки, но я не чувствовала боли. Я не замечала усталости до тех пор, пока ручеек вдруг не прекратил своего певучего говорка — словно в рот воды набрал.

Заглянув в него, я увидела, как на серых камнях возникает белый лед, вырастая со сказочной быстротой. Он рос со дна, создавая перемычку. Такой донный лед — бедствие всех северных гидростанций — знаком северянам.

Сколько я проработала, я даже не заметила. Но когда исполнила свой труд, не столь тяжкий, сколь титанический по результатам, я услышала вдали гул приближающихся самолетов. Я вскочила на ноги и увидела, как над аэродромом начали взлетать ракеты, приглашая стаю самолетов на посадку.

Сердце летчика всегда забьется при этом зрелище.

Но вдруг я услышала позади себя, там, у мельницы, выстрел.

Если бы это был взрыв, обвал, я бы не испугалась. Но негромкий и сухой звук выстрела, раздавшийся у мельницы, потряс меня, как удар грома. Что там произошло? Что это за выстрел? И почему только одий?

Я встала на лыжи, схватила гранаты и бросилась вниз по ручью. Безумная тревога за судьбу Шереметьева овладела мной как-то безотчетно. И я не ошиблась. Это стреляли там, у мельницы. Но как и почему?

Потом уже я выяснила, какая история произошла с Володей в мое отсутствие в уединенном домике.

После моего ухода Импи вела себя, как шелкэзая. Она была тиха, внимательна. Рассказывала Володе что-то из своего детства. Его поразило, что она никогда не видела, как растут яблоки, никогда не ела арбуза.

Он приглашал ее в гости к нам на Волгу после войны, и она шутливо соглашалась.

А потом грустно сказала, что едва ли она с дедом уцелеет: война еще не кончилась, и маленькие люди— игрушки в руках переменчивой военной судьбы.

— Ведь второй раз здесь война, — посетовала она. — За что страдает наш маленький народ?

— До тех пор, пока Финляндия будет игрушкой в чужих руках, не будет хорошего, — сказал Володя. — А ведь финны стойкий и храбрый народ и могли бы явиться на Севере настоящим стражем мира и безопасности.

— Но как, каким образом? — заинтересовалась Импи.

— Дружба с Россией, Импи, даст счастье и финнам и карелам.

Володе показалось, что его речи произвели впечатление на Импи. Она задумалась.

— Разговаривая, она расплетала свои желтые косы и готовилась ко сну.

Она открыла сундук с музыкальным замком старинной петрозаводской работы и достала простыни голландского полотна и одеяло своеобразной мозаики из разноцветных кусочков ситца.

На Володю повеяло старой романтикой Севера.

— У вас даже не было жениха? — спросил он. — Так вас бойкотировали из-за отца?

— Да, — сказала она, вздохнув, и внимательно взглянула на него.

Володя смутился, вспомнив, почему он упал с лестницы. Тогда, нагрузив его охапкой перин, Импи неожиданно приблизила свои губы к его губам; он отстранился и потерял равновесие.

— Вы очень скромны, вы даже не поцеловали свою девушку, когда смотрели на северное сияние! — сказала она.

Володя смутился.

— Постойте, сейчас я уложу деда, вернусь, и мы договорим, — прошептала ока и выскользнула в дверь.

Импи вышла в сени, не накинув на себя теплой одежды, в одних красных шерстяных носках, в которых разгуливала по крашеному полу чистой горницы. Володя не подумал, что она могла предпринять что-то плохое, и из вежливости не пошел за ней.

— Русский, друг мой, — позвал его с печки старик.

Володя подошел.

— Вы догадались о правде моей песни?

Шереметьев вздрогнул.

— Я недаром пел ее… Я хотел предупредить вас, но не мог этого иначе при Импи. Я пленник в ее руках и в руках ее Пекко!

— Какого Пекко? — воскликнул Володя.

— Вора и сына вора. Я запретил ей видеться с ним! Довольно ему ходить сюда и носить в стирку свои грязные халаты. От него пахнет кровью, хотя он не охотник. Зачем он скитается здесь, когда его родители бежали с немцами? Я сказал, чтобы его больше не было. Но Пекко пригрозил убить меня. Он хочет завладеть Импи и ее наследством, а она, глупая, рада, что он хочет на ней жениться… И это еще полбеды, если бы они разговаривали о любви и целовались. Нет, русский, они замышляют что-то против ваших самолетов. Этот Пекко служит немцам и заставляет помогать ему мою Импи. Спаси ее и меня от этого зверя, гость наш!

Не успел он это сказать, как дверь растворилась и вбежала Импи, очень взволнованная.

— Где, вы были? Кто был здесь? — схватил ее за руку Володя.

— Вы наш добрый гость и должны спасти нас, — горячо заговорила Импи, обращаясь к Володе. — Ваша подруга почему-то ненавидит меня, и я боюсь ее, а вы добры. Так знайте, когда я выходила на минутку, пользуясь вашей вежливостью, я действительно видела Пекко. Это мой жених. Он был единственным, кто однажды посватался за меня. Его отец совершил кражу на почте и его род так же позорен, как наш…

— Не сравнивай воров с нами, не смей! — крикнул старик.

— Так вот, — продолжала Импи, — я любила его за то, что он хотел жениться на мне. Он говорил, что этим краем завладеют немцы. Пекко решил работать на них. Ему была обещана наша земля, и озеро, и мельница, И он требовал, чтобы я помогала ему. Что он здесь делал — не знаю. Я только коптила для него рыбу и пекла хлеб, — да во время метели, которая заносит следы, он приходил сюда сменить загрязнившийся белый халат на чистый, который неразличим в снегах. — О чем вы говорили с ним?

— Я отвела ему глаза, чтобы спасти вас, мой гость! Пекко хотел меня вызвать и швырнуть сюда гранату… Вы были бы мертвым теперь. Он отчаянный, Пекко. Но я перехитрила его. Когда вы так прекрасно рассказывали о великой и чудесной вашей стране, я спросила у вас нечаянно, останетесь ли вы здесь, на Юля-ярви. И вы ответили, что да, возможно… Тогда я сказала: понимаю, сюда, на Юля-ярви, должна сесть ваша авиачасть? Но вы сказали мне, что я ошиблась. А для чего же тогда ваши делают аэродром на озере? Я решила, что это ложный аэродром. Таких много делали и финны и немцы. И вот я сумела надуть Пекко. Я ему сказала, что сюда должны прилететь ваши самолеты, и напомнила старую сказку про водяных, играющих в карты. Им сразу овладела фантазия, что он может погубить ваши самолеты и заслужить от немцев большие награды, если спустит из озера воду и обрушит лед… Он не стал поднимать здесь стрельбу и шум из-за одного летчика и бросился к мельнице у Юля-ярви. Теперь он там старается, простак!

Все это она рассказала с удивительной наивностью.

А Шереметьев то бледнел, то краснел.

Вначале рука его потянулась к пистолету.

— Убей меня, наш гость, смерть будет мне легче, чем мысль, что ты мне не веришь, — сказала Импи несколько театрально.

Володя опомнился.

— Одевайтесь! — приказал он. — Я вас отведу к нашим разведчикам, и там вы расскажете все подробнее! Живо. Одевайтесь и вы, дед!

Шереметьев решил немедленно идти по моим следам. Он не мог оставаться в бездействии, узнав, куда пошел Пекко.

Когда хозяева Юля-ярви собрались, он приказал Импи идти впереди, а старику сзади. Тут Шереметьев стал жесток и связал им руки. Но Импи часто падала, а Володе хотелось идти скорей, и он подумал, что же это он, сильный, вооруженный мужчина, боится женщины и старика? Он разрезал бечевки и позволил им идти свободно, лишь бы шли быстрее. Ведь в руках его был надежный автомат.

Но стоит протянуть черту мизинец, как говорят карелы, так он тебя всего в омут утянет!

Вначале Импи сказала:

— Вы счастливый, вы сын великого народа, а мы несчастный, обреченный народец. Белофинны ненавидели нас и калечили за то, что мы дружили с русскими, а вы не простите нам, что мы стали приспосабливаться к ним и к немцам, к тому, кто пригибал нас здесь до земли, как траву. Но разве трава виновата, что она гнется туда, куда больше всего дует ветер?

Она заплакала, а Володя, желая ее утешить, стал говорить, что если она не виновата, никто ее не тронет.

Конечно, нам чужда мстительность и жестокость. Но в бою смягчать свое сердце не следует. А ведь это был бой во тьме!

Импи отвлекла его внимание. Когда же появились наши самолеты, он невольно отвлекся и тем. что делалось в небе. Она этим ловко воспользовалась. Идучи первой, быстро свернула к мельнице и, когда Володя спохватился, уже катилась с горы и кричала:

— Пекко!

Шереметьев сразу увидел того, кого так звали.

Внизу стояла крошечная водяная мельниц? засыпанная снегом, а широкоплечий финн, вооружившись ломом, работал из всех сил, выколачивая вешняки плотины, окованные льдом. От его широкой спины валил пар. Усилия финна увенчались успехом, вода уже бурно шла в один створ, другой тоже начал отодвигаться.

— Пекко! — еще раз крикнула Импи, и финн оглянулся. Но предупреждение запоздало. Его оружие было далеко, а Володя мчался на него с горы, как лавина.

— Стой, руки вверх! — крикнул он. Но вместо того чтобы схватиться за оружие, не удержал лыж и с размаху сшиб финна с ног. Они оба покатились к потоку. На снежной площадке задержались. Вначале Володя оказался сверху и уложил Пекко на обе лопатки, но финн выскользнул, как змея, и сам очутился верхом на летчике. Володе мешали лыжи на ногах, и автомат на шее, и его тяжелый комбинезон. Фини был одет легко, и ноги его были свободны.