Завязалась отчаянная борьба. Володя был сильнее и больше финна, но финн оказался увертлив и жилист. Импи сверху смотрела на эту борьбу в каком-то оцепенении.

— Ах ты, бешеный волк, сдавайся!

— О, проклятый русский!

— Кусаешься? Врешь, не угрызешь, я крепкий!..

— О, матерь божия, святой Георгий, дайте мне силу!

— Не помогут, я безбожник.

Ругательства и проклятия слышались на русском и финском языках.

Однажды пальцы финна так стиснули горло летчика, что Шереметьев прохрипел:

— На помощь!

В другой раз финн крикнул:

— Помоги, Импи!..

Тут она взяла снайперскую винтовку, оставленную Пекко у мельничного колеса, и стала целиться.

— Стреляй! — крикнул один по-русски.

— Стреляй! — крикнул по-фински другой.

Пекко и Володя еще несколько раз перевернули друг друга, приближаясь к ревущему потоку. И тут раздался выстрел. Летчик вдруг почувствовал, что железные пальцы, стиснувшие его горло, перестали давить. Он услышал хрип, вырвавшийся из груди финна:

— О. подлая, ты убила меня… Будь проклята!

Володя встал, отлепляя от себя цепкие руки Пекко.

— Что это? Я убила его!.. — воскликнула Импи.

— Да. Ты метко стреляешь. В такой свалке не трудно и промахнуться. Спасибо, Импи… ты спасла меня. Ну и зверь! Ну и когти! Я уже терял сознание…

Володя хватал снег, совал его в рот и прикладывал к кровоподтекам на горле, где были следы когтистых пальцев Пекко. Володя видел одно — он был па волосок от гибели, и Импи спасла его. Это факт. Вон он стоит живой, а ее бывший жених мертв, и убит ее рукой. Он лежал, рыжий, скуластый, с темным, каменистым лицом.

И сгоряча Шереметьеву показалось, что девушка не то влюбилась в него. Не то прозрела после его убедительных речей и теперь разделалась со своим тяжким прошлым.

— Ну, Импи. — сказал он, — за это вам много простится. Идемте со мной и ничего не бойтесь.

— Вода уходит из озера Юля-ярви, — сказала Импи, устремив взгляд на плотину.

— Показывайте мне дорогу к аэродрому, Импи. Скорей, скорей! — торопил Шереметьев, встревоженный не на шутку слишком бурным потоком воды. Он но знал, что это выбегает только та вода, что находилась между плотиной и истоком ручья.

Импи медленно подошла к лыжам, стала застегивать ремни.

Володя нагнулся и стал прилаживать лыжные ремни к своим унтам. Импи осторожно вынула из-за пазухи финский нож, медленно подняла, прицелилась и, прыгнув, как кошка, с силой опустила его на широкую спину Шереметьева. Пронзив комбинезон, лезвие ходко вошло под левой лопаткой в разгоряченное тело Володи.

Он упал лицом на холодные ботинки Импи. Девушка выдернула ноги, и голова Володи осталась на снегу. Он не повернулся, не переменил позы. Он рухнул так быстро, что нож остался в его спине.

— Кто это сделал? — простонал Володя.

— Я! — ответила Импи. — Ты слышишь? Я!

Шереметьев только скрипйул зубаМй.

— Ты понял? Ну, теперь умирай!..

И она наступила толстой пЗДошвюй ботинка на рукоятку ножа, торчавшего из комбинезона.

Сквозь пролом в вешняках все сильней и сильней бежал и ревел ручей, и, заглушая его шум, в небе кружились и шли на посадку наши самолеты.

— Как жалко, что при мне нет фотоаппарата, — пробормотала Импи. Затем подошла к плотине и стала расширить пролом в вешняках. Напор воды помогал ее работе. Иногда она взглядывала на небо и считала самолеты, как свою добычу. Она совсем забыла про старика. Но старик не забыл про нее. Когда он подошел к Пекко, ощупал его лицо и убедился, что бандит мертв, старик улыбнулся.

— Ну, ты доволен? — спросила Импи. — Теперь ты не породнишься с вором и сыном вора. Да, он был сер и некрасив. И я лишь терпела его… Я попала в него нечаянно… Но все к лучшему. Он сделал свое дело и больше не нужен. Все плоды достанутся мне. Немцы оценят мою работу. Ты увидишь, дед, мне вернут все наши угодья, а под зеленой травой здесь скрыты такие минералы, такие руды, что я стану богачкой… И тогда отбою не будет от женихов!

Старик не отвечал. Он склонился над Володей, ощупал его лицо и заплакал.

— Дед, — позвала его Импи, — иди помоги мне перебраться на ту сторону. Я должна уходить.

Она принесла две длинные жерди и перебросила через поток. Потом перекинула на ту сторону лыжи, палки, оружие и мешок с продовольствием, оставшийся от Пекко. Она обыскала еще не остывшего Вол о то и забрала его документы. На Пекко она даже не поглядела больше.

Затем, приказав старику придерживать концы жердей, чтобы они не разъехались, Импи, балансируя, дошла через ручей.

— Остановись на середине, внучка! — сказал вдруг слепой.

— Зачем?

Вместо ответа он с силой раздвинул жерди, и Импи, взмахнув руками и не успев крикнуть, упала в бурный поток. Кипящая, рыжая вода несколько раз перевернула ее. Мелькнули руки, косы, ботинки и скрылись в пучине. Затем старик поджег мельницу, чтобы дымом пожара привлечь людей на помощь.

Когда я прибежала туда, то увидела, что слепой сказитель стоит у пылающей мельницы и, простирая руки к небу, шепчет, словно заклинание:

Так я первая слышала песню, что он пел здесь сегодня, песню, которую поет повсюду. Это только ее конец. Это большая руна, сложенная про тайну Юля-ярви.

Девушка улыбнулась и взглянула поверх наших голов. И мы увидели в ее серых глазах чудесные лучи, озарившие лицо ласковым светом. Позади нас стоял только что вошедший 'в комнату летчик.

Увлеченные рассказом, мы и не заметили, как он мягко ступил за порог в своих меховых унтах.

Он молча снял тяжелый комбинезон, поглядывая на нас о. усмешкой.

— Не правда ли, страшноватая история? — сказал он. — Попробуйте написать, — не поверят. А у нас еще сохранилось доказательство. Вот, посмотрите, это след финского ножа!

Мы увидели на спине его плотного комбинезона зашитый крепкими нитками прорез.

— Меня врачи вот так же заштопали. Рана была как раз напротив сердца. Чуть-чуть не достала!..

— А Импи, значит, утонула?

— Нет, в жизни с ней случилось несколько проще, чем в песне. Поток скоро кончился. Озеро было ка запоре, сбежала вода только из ковша, и Импи, не успев захлебнуться, оказалась на мели. Импи, мокрую, так схватило морозом, что разведчики насилу оттаяли ее. Дознание помогло нам вскрыть и обезвредить целую шайку диверсантов. Вот пройдет еще немного времени, и сталинские пятилетки так расцветят этот заполярный край, как и не снилось господам капиталистам, которые хотели его заграбастать и посылали дурачков таскать для них каштаны из огня. Уже сейчас звенят и грохочут новостройки. Все ожило. Вот на специальном самолете овощи и фрукты сюда возим. Нас тут все знают, как своих лучших друзей, и называют нашу машину «самолет Шереметьевых»…

— Дорого могли вы заплатить за свою доверчивость, когда подумали, что можно перевоспитать в одну ночь человека, которого воспитывали против нас годами, — сказал кто-то.

— Да, — прекратил разговор Шереметьев. — Но теперь я излечился от своей наивности на всю жизнь. Впрочем, это разговор долгий, пора в полет. Кто еще хочет лететь с нами до Москвы?..