Признаться, с детства я была к нему неравнодушна. Но сверстники так много нас дразнили женихом и невестой, что оттолкнули друг от друга. Мы стали стыдиться нашей дружбы, и она вылилась в какую-то постоянную пикировку. Наши шутливые ссоры перешли в привычку. Хотя прошло много лет и никто из нас еще не нашел себе друга жизни, все же мы при встре^ чах отталкивались, словно две частицы, заряженные отрицательным электричеством.

Я воспиталась самостоятельной, не требующей ничьей помощи и поддержки. Была слишком горда, чтобы самой попытаться вызвать к себе какие-то чувства_г подобные жалости. А у нас на Волге даже любовные частушки называются «страданья», — часто девушки вместо «люблю» говорят «жалею».

И теперь вдруг я увидела, что, вызвав к себе чувство жалости у нашего волжского богатыря, эта желтоволосая девица очень много приобрела.

Володя Шереметьев оживился, достал флягу с коньяком и апельсины. Их полк перелетел сюда из Закавказья, где он формировался, и карманы летчиков были набиты цитрусовыми плодами.

— Вот, Импи, когда будете нашей, советской, я часто буду угощать вас «золотыми яблоками». После войны я буду водить сюда самолеты на трассе — от моря полуденного до моря полуночпсго. Тогда жизнь здесь пойдет иная. Все старые бредни исчезнут.

И он предложил выпить коньяку за новую жизнь.

Импи выпила безучастно.

Я посмотрела на нее и подумала: играет она или все это получается у нее естественно?

Выпив чарку коньяка, старик почмокал губами и вспомнил, что подобным напитком угощал его тот самый профессор, который подарил ему самовар. Очевидно, это и был тот собиратель фольклора, о котором говорил старик.

После второй чарки коньяка старик 'взял в руки кантеле и решил повеселить нас шуточной руной.

— Я спою вам песню про наших водяных, как они зимой играют в карты.

И старик запел хриповатым голосом какую-то странную мелодию. Чем дольше он пел. тем внимательней я прислушивалась. Это была необыкновенная песня. Я ее записала целиком:.

И старик снова потянулся к фляжке с коньяком, хотя и был слепой.

— Повторите-ка мне эту песню, — попросила я.

— Глупая сказка! Все глупое у карелов, — сказала Импи.

— И ничего она не глупая, — обратился к нам старик. — Это было у нас. Мой дед рассказывал. Он сам гнался за этим зайцем и потом сочинил песню.

— Нехорошо возражать старшим, — шутливо предостерег Импи Шереметьев, и я увидела, что он взял ее смуглую руку в свои ладони.

«Стараясь расположить к нам эту девушку, он, кажется, увлекся больше, чем она. Опасное занятие: желая людям добра, мы невольно начинаем их любить. И часто без достаточных причин», подумала я.

Мы обменялись с Импи быстрыми и мало дружелюбными взглядами, словно две соперницы.

Песня старика навела меня на такие тревожные мысли, что, помимо 'Всего прочего, мне показалось, будто мы попали прямо в гнездо разбойников, в котором эта желтоволосая девушка за хозяйку. Немцы могли избрать ее для такой роли именно за революционную биографию ее семьи, чтобы лучше отвести нам глаза. А в песне мне почудилась такая загадка, что сердце мое забилось от страха.

Импи встала и, зевнув, сказала:

— Пора готовить вам постели. Надо согреть перины. Они хранятся у нас на чеплаке. Пойдемте помогите их принести, — сказала она Шереметьеву.

И пошла вперед, потягиваясь, как залежавшаяся кошка. У дверей вдруг обернулась, чтобы поглядеть: пошел ли он? Взгляд девушки заставил меня вздрогнуть. В ее зевке, в ее движениях, показалось мне, было много притворства. Трудно было определить, сколько ей лет. — иногда она мне казалась очень молоденькой, иногда жесткой и сухой старой девой.

Когда они поднялись на чердак, я стала раздумывать о зерне истины в фантастической песне про водяных.

Вдруг что-то загрохотало вниз по лестнице.

Я мгновенно очутилась в сенях и увидела Шереметьева под грудой перин.

— Что случилось? — бросилась к нему я.

— Ничего, — зло ответил весьма смущенный Володя.

Импи лукаво сказала:

— Это не летчик упал, это его комбинезон по лест-ниие стучал…

Мне было не до шуток. Догадка, мелькнувшая у меня в связи с услышанной песней, теперь превратилась в уверенность, что мы над пропастью.

Я открыла дверь, и сени наполнились каким-то перемежающимся сиянием.

— Володя, — обратилась я, — метель прошла, на небе сполохи!

И, затолкав злополучные перины в избу, я увлекла моего друга на улицу смотреть северное сияние.

Наконец мы остались одни. Природа удачно переменила декорации. Вместо подвижного занавеса — снегопада — теперь перед нашими глазами небо переливалось и играло всеми цветами радуги. Северная природа словно показывала свои тайные волшебные богатства. Несколько секунд в вышине висела кружевная, огненная кайма, такая гигантская и неправдоподобная, что природа поторопилась убрать ее, но той же щедрой рукой вместо нее развесила по краям неба несколько зеленых полотнищ. Затем их сменили оранжевые, синие, лиловые полосы, и вдруг они превратились (в тонкие огненные нити. Глаз не успевал следить за этой игрой. Словно давая ему отдохнуть, в безбрежном воздушном океане стали перекатываться спокойные, сияющие волны света.

И они исчезли. Возникли огненные столбы и распались на причудливые ярусы, сложенные из всех оттенков красного цвета.

И внезапно вселенная, показав свои богатства, вдруг опустила на землю перламутровые, серебристые шторы. Эти шторы вселенной колыхались над землей, пропуская сквозь себя то фиолетовые, то голубые, то розовые лучи.

Если бы это продолжалось долго, человеческий глаз мог не выдержать. Но вдруг вспыхнул фосфоресцирующий свет, и все исчезло. Повеяло пустотой и холодом стратосферы.

На миг и я забыла все земное и, схватив Шереметьева за руку, прошептала:

— Как это волшебно. Ни с чем несравнимо!

— А мне это напоминает большой воздушный налег на Ленинград. Только здесь это беззвучно и в каком-то гигантском масштабе, — ответил Шереметьев.

Я не стала спорить и приступила к главному:

— Нам нужно немедленно действовать. Мне кажется, что нашему полку угрожает гибель на озере Юля-ярви — судя по песне старика. В основу ее положен действительный случай.

— Значит, мы сядем на озеро, где водяные играют в карты?..

— Да, представь себе, что все ваши самолеты спокойно стоят на озере, а в это время соседний водяной выпьет из него воду? Тогда лед повиснет боз поддержки, как гигантский купол. Он рухнет и похоронит ваш полк в одну минуту.

— Что ты говоришь? Как это возможно? Куда же денется вода? — встревожился Шереметьев.

— Делай вид, что мы разговариваем о красотах северного сияния, за нами следят, — предупредила я, увидев, что в окне отогнулся край занавеси.

— Это фантастично, — усомнился мой друг.

— Но я рассказала ему, что Лава-ярви, Юля-ярви. Бюля-ярви и другие составляют цепь озер. Они соединены ручьями и расположены каскадом — одно озеро выше другого — и переливают из своих каменных чаш излишки воды друг другу. Стоит нарушить этот режим, прекратить отток или приток волы, и начнутся эти «чудеса», которые поражали фантазию карельских охотников.

В одном озере излишки воды пойдут поверх льда, образуя наледи, а в другом ушедшая из-подо льда вода образует зловещую пустоту.

И тут действительно стоит скакнуть зайцу, как весь лед рухнет с потрясающим эффектом.

— Да, но почему должны произойти все эти изменения? — все еще не желая верить опасности, спросил Володя.

— Это было однажды по воле случая, а теперь может произойти по чьей-то злой воле.

Мы оба задумались. Было решено, что Володя, поскольку он хуже меня ходит на лыжах, останется караулить Импи и старика, а я побегу на аэродром. Наши инженеры должны проверить еще раз надежность Юля-ярви, а разведчики — проверить странных хозяев одинокого дома. До Юля-ярви отсюда было гораздо ближе, чем до Бюля-ярви, где я посадила самолет.

— Неужели ты думаешь, что она диверсантка? — спросил Шереметьев. — Настоящая диверсантка должна бы льстить, чтобы усыпить бдительность, а она какая-то угловатая, непосредственная…

— Не знаю, может быть, это такой прием. Во всяком случае, мы не должны рисковать. Если мы ошибемся в лучшую сторону — нам будет пища для шуток, и только. Но если мы ошибемся в худшую — последствия будут страшными.

Войдя в дом, я начала собираться в путь, делая вид, что иду к своему самолету сообщить по радио о нашей вынужденной посадке. Импи была равнодушна или казалась такой.

Мне хотелось еще раз предупредить Володю, чтобы он был с ней настороже, но, признаться, я постеснялась: он мог подумать, что я ревную… Если бы я была мужчиной, я бы ему сказала покрепче.

Короткий, но обильный буран много прибавил сугробов. В долине ручья снег был такой глубокий и пышный, что лыжи тонули в нем и шаг приходилось делать мелкий. Это был не бег, а тяжелая работа по прокладке первой лыжни. Зная, что у ручья и в падях снег глубже, я выбрала путь гористей. Сюда мы пришли е юга, с озера Бюля-ярви, — я держала путь на север, на Юля-ярви. Мороз крепчал. В ночной тиши гулко трескались скалы и хрустел лед в озерах. Вначале комбинезон показался мне легким, а затем превратился в непомерную тяжесть. Даже автомат казался лишним, а пара гранат — совершенно свинцовыми.

Но тревога за судьбу бомбардировщиков, которые должны были появиться с наступлением хорошей погоды, гнала меня вперед.

Взяв направление по компасу, я стала забирать напрямик и скоро вышла на увал, с которого оглядела местность.

Снова заиграли сполохи северного сияния и местность. озарилась причудливым светом. По одну сторону увала темнел незамерзающий ручей, бегущий, невидимому, в. Юля-ярви, а по эту сторону — ручей, бегущий из Юля-ярви. Значит, я вышла на гребень водораздела, и если буду идти по нему, то скоро приду на озеро и найду жилье аэродромной команды.

Я присела на валун в тени корявой карликовой сосны и стала смотреть в ту сторону, откуда пришла, где оставила Володю. Мне как-то было тревожно за него, словно томило предчувствие.

И вдруг среди снегов я различила движущийся предмет. Вначале я испугалась, что это волк, а потом испугалась еще больше, увидев, что это человек и он идет по моему следу. Ему не надо прокладывать лыжни, и, как бы я ни старалась, он все равно нагонит меня. Кто он, что ему надо? Сердце тревожно забилось. Мне помогло знание таежных и северных правил. Нельзя подставлять незнакомым спину, лучше на них взглянуть со спины…

Я быстро прошла вперед, круто повернула, сделала полукруг и приблизилась к своему следу со стороны.

Выбрав каменную россыпь, я легла и затаилась среди валунов. Преследователь, идя по лыжне, неизбежно пройдет мимо и подставит свой бок и спину моим глазам и моему оружию на выбор.

Так преследователь сам превращается в дичь. Это старый охотничий прием.

Неизвестный шел так быстро, что не успела я затаиться, как он уже выскочил на бугор и, пригнувшись, стал озираться. Он был в белом, но измятом и грязном халате. Я увидела его темное лицо. Не, заметив меня, человек, очевидно, решил, что я ушла далеко вперед. Вот он остановился среди валунов, седых от инея, и стал посматривать вниз, на ручей. Затем он взял толстую палку, а может быть, это был лом, и начал копаться среди камней, пытаясь стронуть их с места. Небольшой валун, шурша, покатился вниз. Неизвестный прислушался. Раздался негромкий плеск. Выждал минуту и снова внимательно оглядевшись, он принялся за ту же работу. И новый камень скатился с горы в ручей.

Всего ожидал? я от своего неизвестного преследователя, только не катания камней с гор! Что за мальчишеская забава?

Кто он и для чего этим занимается?..

Конечно, не для собственного удовольствия он ка* тает камни в ручей и не случайно, если взял с собой ломик. Что будет, если он завалит ручей этими камнями, сизыми от мороза? Как только они попадут в воду, на них образуется наледь, они все слипнутся, смерзнутся между собой и создадут перемычку. Так вот что делает этот незнакомец: он прекращает доступ воды в озеро Юляиярви… Так, значит, и он разгадал его тайну?..

Неужели это совпадение?.. Я догадалась о такой возможности по шуточной песне старика, а в это время диверсанты уже осуществляют эту сказку наяву, очевидно, проведав, что завтра, в хорошую погоду, на лед озера прилетят наши самолеты. А может быть, он побывал в доме, где я оставила Володю? Мой друг погиб, а Импи направила его на эту работу? И пока он здесь прекращает доступ воды под лед озера Юля-ярви, где-то другие диверсанты, наверное, открывают путь водам из-подо льда? Старик говорил о мельнице. Вероятно, плотина ее поддерживает уровень воды в озере. Значит, кто-то должен быть и там. Чго же делать? В эти страшные минуты я совершенно не думала о себе. Мозг работал быстро и ярко, как в минуты смертельной опасности.