— Об их плутнях ты, наверно, знаешь меньше моего, — улыбнулся Гаек.

— Ну, хозяин, век бы вам их не узнать так, как мне довелось, — отвечал Якуб.

— А что, разве какая-нибудь тебя обидела? Ты мне никогда об этом не рассказывал!

— А чего ж рассказывать — хвалиться тут нечем, лучше помолчать, а то люди на смех поднимут. Но от вас, хозяин, мне таиться нечего. Когда я еще ездил с Подгайским в Прагу, познакомился я там с одной девчонкой, которая так мне понравилась, что я и жить без нее не мог. Она была моя землячка и служила в Праге в том доме, где мы останавливались. Все говорили, что она хорошенькая, а для меня краше ее не было в целом мире. И хотя я совсем некрасив, а рядом с ней даже и вовсе безобразен, она мне все же говорила, что я ей нравлюсь и что она меня сразу по-настоящему полюбила. Ей очень нравилось наряжаться и очень льстило, когда люди на нее заглядывались, а мне это вовсе не по сердцу было; но я ничего ей не говорил и только утешался тем, что скоро увезу ее из Праги и после этого она бросит свои привычки. Поэтому я старался сделать все, чтоб мы могли как можно скорее пожениться. Да только не доехал я до этого места, дорогой дядюшка, сломалась у меня ось, и сел я в лужу! Другой полюбился девушке — покрасивее меня, одевался по-господски, умел ухаживать за ней, и это ей понравилось; вот и отшила она грубого возчика. Видя ее обман, я отпустил поводья и на все махнул рукой. Не хочу сказать, что мне все это было безразлично; долго душу мою будто что-то грызло. Даже когда к вам я пришел, все еще не мог ее забыть, но теперь-то мне уж все равно. Простил я ее; она была достаточно наказана и без меня!

— Она вышла замуж? — спросил Гаек, с сочувствием поглядев на Якуба.

— Да, наполовину, как говорится, — горько ответил Якуб, взмахнув кнутом.

— И ты больше ничего о ней не знаешь?

— Ничего: дома я не бываю, а в Прагу не ездил с тех пор, как работаю у вас. Да если бы и бывал, не хочу ни слышать о ней, ни видеть ее.

Якуб замолчал. Молчал и Гаек, рассказ Якуба больно задел его, он начал размышлять о себе и о Мадле. Она представлялась ему такой прекрасной, милой, доброй, сам же он казался себе неуклюжим, неинтересным, некрасивым; она молодая, в расцвете лет, он же старый холостяк. Раньше он смеялся, когда мать называла его так, пытаясь ускорить его женитьбу, а теперь ощущал свинцовую тяжесть этой правды. Он упорно думал обо всем этом, и ему казалось невозможным, чтобы его полюбила такая девушка, как Мадла. Он знал, правда, что если бы она стала его женой, он бы горячей своей любовью вознаградил ее за все. «Но какой толк в том, что я жизнь за нее отдать готов, если у нее не будет ко мне склонности?» — так продолжал свои размышления Гаек. Однако где-то в потайном уголке сердца какой-то голос невольно приводил ему на память то ласковый взгляд, то доверчивое слово, то ответное пожатие руки; этот голос упорно шептал ему об этих мелких доказательствах возрастающей взаимной склонности, о драгоценных камешках, из которых любящие возводят свой храм. Гаек охотнее всего поверил бы этому голосу, но не решался поддаваться надежде. Так же, как и Мадленка, которая объясняла его склонность скорее сочувствием, Гаек приписывал ее доверчивость чувству одиночества; и так оба обманывали сами себя. Но Гаек, особенно после того как Якуб поведал ему о своем несчастье, твердо решил открыться Мадленке не раньше, чем убедится в том, что она осталась прежней, — только после этого он намеревался спросить ее, действительно ли она его любит. «А если не она — так и никакой жены мне не надо», — этим каждый раз заканчивались размышления Гаека.

Когда на третий день под вечер Гаек подъезжал к Малой Скаличке, женщина, сидевшая под деревом около дороги, поднялась и быстро подошла к возам. То была старая Бетка.

— Благослови вас бог, дядюшка, я с самого полдня жду вас здесь, ну вот, слава богу, и дождалась. Как там Мадленка, привезли ли вы нам от нее весточку? — спросила она, схватив Гаека за руку.

— И письмо вам везу и всем приветы, — отвечал Гаек, сунув руку в карман жилета; но, ничего не вынув оттуда, продолжал: — Пройдемте немного вместе, если можете, я расскажу вам о Мадленке то, о чем она не могла написать. Потом отдам вам письмо.

— Ах, мой светик, да как же мне не проводить вас немного, ведь я дождаться не могу, так хочется услышать о том, как там живется нашей девочке! — с радостью отвечала Бета.

Гаек вкратце рассказал ей, как они доехали до Вены, о пани Катерине и вообще все, о чем надо было знать тетке; то, что касалось его самого, он опустил. Бетка не пропустила ни словечка, и вопросам ее не было конца. Рассказав самое главное, Гаек спросил, знают ли родители Мадлы о том, где она, и как они к этому относятся.

— И-и, вся деревня знает уже, что Мадла в Вене, только никому не ведомо, у кого она служит, даже и мы не знали; но и сейчас мы никому не скажем. Мать на нее не сердится, а отчим и видеть ее не хочет и знай себе держится за своего мельника, этого безбожника. Тетка боится: мельник грозился найти Мадленку и в Вене, потому что он любой ценой хочет ее получить; ходят слухи, что он собирается продать мельницу. Скажите ей, дядюшка, чтоб она остерегалась. Да тетка долго и не оставит ее там. Вам-то я могу рассказать, дядюшка, — Томеш, сын судьи, не прочь жениться на ней; они знают, что тетка все свое добро откажет Мадле, вот судья и думает, что Томешу это было бы кстати. Да и тетке этот брак по душе — Томеш честный парень, хорошо воспитан и хозяйственный; он на год будет постарше Мадленки.

— А любит ли его Мадленка? — нерешительно спросил Гаек.

— Этого по совести сказать не могу, кто же может человеку в душу заглянуть? Насколько я знаю, Мадла никого еще не выбрала. Но чего нет, то может случиться, когда она вернется домой, — проговорила Бета и долго еще рассказывала о том, как все скучают по девушке, как тетка с утра до ночи ее вспоминает, а под конец спросила про Вавржинека. Узнав, что никто о нем не слыхал, старая Бета пожалела мальчика.

Доехав до Малой Скалички, Гаек отдал Бете письмецо, напоминая, чтоб они скорее готовили ответ — долго дома он не задержится. Поблагодарив возчика, Бета ушла, а он продолжал свой путь, полный новых тревожных мыслей.

Старуха Гаекова очень любила своего сына, и когда он приезжал домой, в доме воцарялся светлый праздник. Приходили соседи проведать его, он, в свою очередь, отправлялся посидеть в компании, летом — под деревом у корчмы, зимой — в самой корчме. Его охотно слушали даже старики: единственные новости, которые доходили до деревни в течение года, привозил Гаек. На этот раз Гаека нетерпеливо ждали сестра и молодой Заруба; от его слова зависело их счастье. «Потерпите немного, я раньше с Иржиком сама поговорю», — сказала им мать в то утро, когда приехал Гаек. Хотя он и не подал вида, что его что-то мучит и угнетает, мать сразу увидела, что голова его чем-то занята. Она пыталась расспросить сына, но ничего не узнала. Тогда она пошла на хитрость, решив все выведать у Якуба — уже не раз пробовала она так делать, но всегда безуспешно. «Вот человек, этот Куба, — говорила старуха дочери, — я говорю, говорю, и все как об стенку горох, слова из него не выжмешь». Зная, что у Гаека бывают различные заботы в его деле и много расходов, она в конце концов этому и приписала перемену в сыне.

Целый день мать не начинала разговора. После ужина, когда работники и дочь вышли из горницы, Гаек остался за столом. Мать сновала по комнате, а Гаек рассеянно постукивал ножом о стол, думая о Мадленке, о том, как было бы хорошо, если бы она сидела возле него как хозяйка. Тогда мать подсела к столу и, взяв нож у него из рук, проговорила:

— Не могу этого слышать, разве ты не знаешь, что этим стуком нужду в дом накликать можно? Покойник отец никогда так не делал

— Я забыл, что вы не любите этого, матушка, — улыбнулся Гаек, нисколько не упрекая мать в суеверии, как упрекнул бы другого.

— Ну ладно, я ведь ничего не говорю. А есть у меня что-то на душе, Иржик, и хочется мне, чтоб ты меня выслушал, — через некоторое время сказала старуха.

— Говорите, матушка, рад буду послушать вас, — отозвался Гаек, не ожидая ничего иного, как новой просьбы жениться; но на этот раз он ошибся.

— Вчера был тут старый Заруба, — начала мать, — и говорил со мной о том, чтоб отдать Маркиту за Енеша. Я ему ничего не обещала, сказала — ты приедешь, тогда тебя спросим. Ну, как ты думаешь?

— Да, но ведь Маркита еще ребенок? — удивился Гаек.

— Это так тебе кажется; ведь Марките было десять лет, когда умер отец, с тех пор идет уже седьмой год, стало быть, ей — семнадцатый, Енешу — двадцать четыре, разница в годах не велика. И пословица говорит — сына ожени, когда хочешь, а дочь замуж отдай, когда можешь. Зарубы — хорошие люди. Енеш — единственный сын, мы лучше и желать не можем Марките.

— Что ж, если и Маркита того хочет, я ничего против не имею, Зарубы — хорошая семья.

— Сам знаешь, Иржик, я не заставляла бы ее, если б она сама не хотела, они не надышатся друг на друга. Ну, а теперь, раз и ты согласен, может быть сговор, пока ты дома, а после жатвы свадьба. Ах, Иржик, как бы хотелось мне и тебя женатым увидать! Я стара — долго ли еще протяну? На ком будет хозяйство, когда Маркита уйдет из дому? Может, видел ты сестренку Енеша, Верунку? Красивая, хорошая девушка, она ровесница Марките.

— Ну, к ней я возрастом не подошел бы, матушка, по вашим же расчетам: ведь я на семь лет старше Енеша; разница между нами очень уж велика! — лукаво улыбнулся Гаек.

— Ну, на несколько лет больше или меньше — ничего не значит, когда двое любят друг друга; говорится же, что лучшая разница в летах, когда «парень на лугу, а девчонка в колыбели». Послушай, Иржик, моего совета, возьми в жены Верунку, хорошо сделаешь, да и я успокоюсь.

— Я знаю, матушка, — отвечал Гаек, беря мать за руку, — вы не хотите, чтобы я женился только ради вас, вы ведь хотите, чтоб я это сделал ради себя самого; так прошу же вас — не уговаривайте меня выбрать ту или другую девушку. Верунка — красивая, хорошая, но в жены ее брать я не хочу. Я уже выбрал, матушка, выбрал себе по сердцу, и если она мне не достанется, так никого не хочу.

— Иржик, сынок, да уж не ве...

— Не бойтесь, матушка, — прервал ее Гаек, — она не венка и не городская; она из нашего сословия, красивая и такая же добрая да хорошая, как и вы, матушка.

— Так почему ж ты тогда, Иржик, не приведешь ее, раз думаешь, что будешь с ней счастлив?

— А я должен раньше узнать — любит ли она меня.

— Как же ей тебя не любить! — воскликнула старуха.

Гаек улыбнулся этому и, так как в комнату в эту минуту вошла Маркита, шепнул матери, чтоб та его не выдавала. Он не мог понять — то ли потому, что Маркита уже заневестилась, то ли потому, что раньше он не обращал такого внимания на сестру, только теперь она показалась ему гораздо взрослее и красивее, чем прежде. Он притянул ее к себе на лавку, и мать сказала ей, о чем она договорилась с Иржиком. Девушка вспыхнула, как ягода калина, и слезы брызнули у нее из глаз — те слезы, что не туманят взора.

На другой день у Гаеков был сговор, и было решено тотчас после жатвы сыграть свадьбу.

* * *

Был чудный воскресный день. Мадла была свободна целых полдня, чему она уже заранее радовалась всю неделю, потому что уговорилась с пани Катериной и Михалом поехать за город. Лена тоже должна была пойти с ними. Анинки же не было в Вене. Вообще за последнее время что-то изменилось в отношениях между девушками. Анинка была грустна, и никто не знал почему; Лена уже не служила, а жила в семье знакомой госпожи Катерины, зарабатывая на хлеб шитьем. Сначала госпожа Катерина и слышать не хотела, чтоб Лена оставила службу, но, убедившись в том, что девушка упряма и тверда в своем намерении, и опасаясь, как бы она не обратилась к другим людям и не попала бы в плохие руки, она нашла ей место и позаботилась о заказах. Но госпожа Катерина не знала, что Лену любит молодой человек, сын богатого фабриканта, и что она его любит и ушла с места из-за него; госпожа Катерина видела в Лене строптивую, гордую натуру, которая не желает никого слушать. Мадла знала тайну, но не хотела выдавать подругу; она сама часто убеждала Лену не завязывать отношений с барским сыном, предупреждала, что это грозит несчастьем.

— Если бы я даже знала, что буду с ним несчастна, все равно не расстанусь с ним, — отвечала Лена. — Я ведь не боюсь, что он меня обманет, — он честный человек и искренно меня любит. Он сказал мне — если родители не разрешат ему жениться на мне, он уйдет из дома, найдет себе где-нибудь работу и все-таки на мне женится. Работать я тоже умею, отчего же нам не пожениться?

И Мадле приходилось умолкать; ведь по собственному опыту она знала, что напрасно пытаться отговаривать кого-нибудь от того, что мило, — пусть оно даже наполовину гнило.

Госпожа Катерина, узнав через Анчу о том, что место у Мадлы не столь уж хорошее, как она предполагала, очень огорчилась, но тем более стала уважать Мадлу за то, что та ей ни словечком не обмолвилась. Когда Лена ушла со службы, госпожа Катерина предложила Мадле занять ее место; она хотела девушке добра, но та отказалась. Терпение, доброта и другие хорошие качества заставили злую хозяйку больше уважать Мадлу, и она в самом деле постепенно становилась мягче, не мучила служанку по пустякам, а однажды, когда Мадла нечаянно снова запела, не запретила ей этого. Мадла тоже подметила, что хозяйка изменилась, и была этому рада; а так как она уже привыкла к дому, то и не захотела менять место.

Закончив работу, Мадла надела простое, но красивое платье, которое она себе сшила для выходов в город, и отправилась к госпоже Катерине. Та была уже готова — оставалось надеть чепчик; господин Михал, сняв сюртук, сидел за столом и курил. Анча Яноушу приглаживала щеткой вихры.

— Добрый день, — проговорила, входя, Мадла.

— И вам того же, — отвечала госпожа Катерина, приветливо встречая Мадлу; потом, оглядев ее со всех сторон, добавила: — Платье вам очень идет!