— Я всегда говорю, что Мадла — красивая девушка, — сказал господин Михал, но Анча покачала головой, считая, что деревенская одежда больше к лицу Мадле.

— Недаром говорят: кто в чем родится, то тому и годится, но пока Мадленка здесь, ей лучше одеваться по-городскому — люди меньше глаза пялить будут, — рассудила госпожа Катерина.

— Да, собственно, люди смотрят не на платье, а на кое-что иное, — заметил господин Михал, лукаво поглядывая на Мадлу.

Вскоре вслед за Мадлой пришла и Ленка. Она тоже была одета просто, но надела на голову соломенную шляпку, которая делала ее похожей на барышню и вдобавок очень к ней шла. Госпожа Катерина полюбовалась Ленкой и, хотя не сказала ни слова, подумала про себя: «Этой девушке больше подобает носить шелк, чем холстину». Когда все поздоровались, госпожа Катерина поторопила Михала, чтобы быстрее одевался, и через некоторое время все вышли, кроме Анчи, которая осталась приглядывать за домом. Друзья пошли в Пратер. Туда направлялось много людей; впереди наших знакомых шла семья ремесленника; это было видно по тому, что с ними были ученики; один из них нес ребенка на руках, другой толкал колясочку, в которой тоже был ребенок.

— Боже, — вздохнула Мадленка, — как увижу какого-нибудь ученика, так мне все Вавржинек в голову приходит. Один только господь бог знает, жив ли еще мальчик.

— Если жив, то в Вене его нет, иначе мы уже нашли бы его, — сколько мы о нем спрашивали.

— Я, как услышу, что какого-нибудь парнишку Вавржинеком зовут, тут же узнаю, откуда он родом, — заметил Яноуш.

— Мы ведь и в чешском костеле искали, куда все ученики ходят учиться слову божьему, и там его не нашли, — добавила госпожа Катерина, но, видя, что Мадленка опечалилась, сказала: — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Заговорили о другом, но Мадленка никак не могла избавиться от грустной мысли, что ее брат, может быть, умер где-нибудь в нищете. Только когда они пришли в Пратер, когда Мадлена увидела вокруг толпы людей, разные зрелища, фокусы, забавы, когда она услышала музыку нескольких оркестров, только тогда ее отвлекли новые впечатления. Обойдя весь парк и показав его Мадле, госпожа Катерина стала высматривать местечко, чтобы посидеть и отдохнуть, потому что она не была любительницей долгих прогулок, а господин Михал взял на себя заботу о завтраке, без которого ему не доставило бы удовольствия ни одно развлечение.

Они нашли удобное местечко под деревом, в стороне от толпы.

— Вон и музыка недалеко, будто на заказ, — проговорила госпожа Катерина, усаживаясь на стул и кивком головы указывая на стол, вокруг которого сидело несколько музыкантов.

— Хоть бы сыграли что-нибудь веселое, — сказала Ленка, оглянувшись на них.

— Да никто не сыграет веселей — это ведь чехи, — отозвался Яноуш.

— Правда? Чехи? — спросила Мадла.

— Очень может быть, что мальчик и прав, я не раз слышала, что в Вене почти все музыканты — чехи, — поддержала сына госпожа Катерина.

— Я наверно знаю, мамочка, что это чехи; я их хорошо знаю, они играют около кафе, неподалеку от нас, и я много раз слышал, как они разговаривали по-чешски, — продолжал Яноушек.

— Откуда они могут быть родом? — спросила Мадла,

— Да, верно, из разных уголков подобрались, — отвечала госпожа Катерина. Тут подошел Михал, и разговор перешел на другие темы.

Один из музыкантов, совсем еще мальчик, худенький, смуглый, черноглазый и черноволосый, не спускал глаз с госпожи Катерины и девушек с тех самых пор, как они сели за стол. Лицо его было слишком грустно для его возраста. Одет он был беднее, чем остальные музыканты. Перед ним на столе лежал кларнет.

— Скажи на милость, на кого это ты уставился, Вавржик? — спросил сидящий напротив музыкант, коснувшись его смычком.

— Э, да ему вон те девчата понравились, — заметил другой, — впрочем, они чертовски хороши.

Вслед за этими словами почти все повернулись к тому столу, где сидели девушки.

— Ну, — сказал первый, — это наверняка цветочки с нашего луга, сразу видно; которая же тебе больше нравится, Вавржик?

— Не морочь мне голову, отстань, — сердито отвечал паренек.

— Ну вот, обращаться мне с тобой как со старым контрабасом, что ли? А разве я не прав? Разве ты не пялил глаза на этих девчонок?

— Если я и смотрел на них, то потому только, что одна из них напоминает мне сестру, и, если она не была бы сейчас дома, я подумал бы, что это она.

— А ты не знаешь, может, это она и есть, ведь ты столько лет ничего не слыхал о доме, — бросил один из музыкантов.

— Я знаю только, что ей нет надобности служить, а так просто она не ушла бы из дома; поэтому здесь ее быть не может, но эта девушка похожа на нее как две капли воды, — сказал Вавржинек, устремив печальный взгляд на Мадлу.

Тут скрипач начал настраивать скрипку, за ним и остальные музыканты взяли свои инструменты, и Вавржинеку пришлось обратить внимание на ноты. Они заиграли какой-то вальс популярного тогда Штрауса; Михал расхваливал его до небес, но госпоже Катерине он не нравился, и она сказала, что ей было бы куда приятнее, если бы музыканты сыграли какую-нибудь чешскую песенку; с этим согласились и девушки. Михал стойко защищал Штрауса, женщины не признавали ничего, кроме чешских песен, и они долго спорили, пока наконец госпожа Катерина не взяла все-таки верх. Тем временем музыканты кончили играть и сделали снова небольшую передышку.

— Что же этот кларнетист все время смотрит на нас? — сказала Ленка. — Как ни обернусь, все он сюда глядит.

— Вы ему, видно, нравитесь, — сказал Михал.

— Я часто вижу его в костеле святого Яна; каждое воскресенье он бывает там на хорах, — сообщил Яноушек.

— Я тоже, верно, видела его где-нибудь — очень он мне знакомым кажется, — да не вспомню где, — сказала Мадла, внимательно посмотрев на Вавржинека-кларнетиста.

Музыканты заиграли другую пьесу, затем — третью, угождая вкусу одного только Михала; но вдруг скрипка начала: «Сеял я просо...». Мадла схватила Лену за руку, раскраснелась, глаза у нее заблестели, и если бы она не стеснялась, то тотчас громко подхватила бы песню.

— Вот это наша музыка, от нее сердце так и прыгает, Михал, а свое верещанье они пусть оставят при себе, — воскликнула, развеселившись, госпожа Катерина и прибавила: — Я не я буду, если за эту песенку не дам им на чай!

Обе девушки тоже тотчас же сказали, что они отблагодарят музыкантов.

— Ну ладно, погодите, поймаю вас на слове, но только и я с удовольствием дам им денег, потому что и мне эта пьеска нравится! — сказал Михал, чтоб не рассердить свою Каченку.

Доиграв, музыканты отложили инструменты и заговорили друг с другом; потом Вавржинек и еще один встали с места, взяли ноты и стали обходить публику. Вавржинек прежде всего направился к столу, где сидели Михал и госпожа Катерина с девушками. Обычно юноша обращался к слушателям по-немецки, а тут, подойдя к столу, невольно заговорил по-чешски: «Покорнейше прошу!». Госпожа Катерина положила на ноты то, что обещала, и столько же дал Михал.

— Это вам за последнюю чешскую песенку, а то, что вы играли сначала, нам не понравилось, — сказала госпожа Катерина, которая любила говорить правду в глаза.

— Нам приходится играть различные пьесы, милостивая госпожа, потому что одному нравится одно, а другому — другое, — отвечал Вавржинек.

— Это, конечно, верно, у каждого свой вкус, — согласилась госпожа Катерина.

— А правда, что вы все чехи? — спросил Яноушек.

— Все, — отвечал Вавржинек, не спуская глаз с Мадлы, которая тоже глядела на него необычайно пристально.

— А откуда вы родом? — спросила девушка.

— Мы из разных мест и сошлись случайно. Я, например, из-под Градца.

— Из-под Градца? А из какого места, скажите, пожалуйста? — продолжала расспросы Мадленка чуть дрожащим голосом.

— Из Есенице; Вавржинек Залесский.

— Брат! — воскликнула Мадлена и, быстро выскочив из-за стола, схватила Вавржинека за обе руки и со слезами стала целовать его. Руки юноши опустились, ноты вместе с деньгами упали на землю, сам он просто онемел; лишь спустя некоторое время из глаз его частым дождиком полились слезы.

— Боже, как обрадуются мать и тетка, когда я напишу им, что мы встретились! — были первые слова Мадлы.

— А они на меня не сердятся? — спросил Вавржинек.

— Не сердятся, но матушка мучается потому, что ничего о тебе не знает. И почему ты совсем не давал о себе знать, Вавржинек, где ты был все эти три года?

— Я все тебе расскажу, Мадленка, потерпи немного; но что ты делаешь в Вене?

— Я служу здесь.

— Ты служишь? Почему? Если бы я только мог себе это представить, я давно разыскал бы тебя, как только ты сюда приехала, но мне и в голову не приходило, что ты можешь быть в Вене. А я-то думаю: как она похожа на сестру! — говорил Вавржинек, радостно глядя на Мадлу.

— Ах, сколько мы о тебе расспрашивали, Вавржик, и все впустую, все ни звука о тебе. Я и подумать не могла, что ты музыкант, — проговорила девушка.

— Ошибка заключалась в том, что мы вас искали только среди сапожников, — засмеялся Михал.

— Господи, мне-то ведь должно было прийти в голову, что ему понравилось другое занятие и что он, вероятно, избрал веселое ремесло, которому у нас обучен каждый, — сказала Мадла.

— А я думал, — Вавржик младше, и потому разыскивал его среди ребят поменьше, — признался Яноушек.

— Он еще молодой, только высокий ростом, — объяснила Мадла.

— Сколько мы искали, чего только не предполагали — и все зря, пока богу не было угодно помочь нам, — заключила госпожа Катерина. — И Гаек — вот он рад-то будет! Он строго-настрого наказывал мне разыскивать вас, Вавржинек.

— Да он ведь на днях приедет, — вмешался господин Михал, — он мне писал с оказией, чтобы я ему тут кое-что приготовил, так как он не сможет на этот раз долго задержаться. К жатве он всегда возвращается домой. И еще он пишет, что у них дома помолвка, а после жатвы будет свадьба; не знаю только, его или сестрина.

При этих словах Мадленка побледнела как мел и быстро нагнулась, будто уронила что-то.

— Да ведь сестра его еще не на выданье? — усомнилась госпожа Катерина.

— Приедет — услышим. Вавржик, наверно, пойдет с нами? — спросил Михал.

— Да, конечно же, с нами! Идите, Вавржинек, к вашим товарищам и объясните им, в чем дело. Они и так уж удивляются тому, что тут творится; потом возвращайтесь к нам, — распорядилась госпожа Катерина.

— Я рад бы, да не знаю, отпустят ли меня товарищи, другого кларнетиста у нас нет. Впрочем, у меня нет никаких обязательств, и я могу уйти, когда захочу, — сказал Вавржинек, направляясь к столу, за которым сидели музыканты. Отдав им деньги, полученные за чешскую песенку, он рассказал, какое радостное событие произошло с ним, — он нашел сестру и добрых людей, которые зовут его к себе. Музыканты начали было возражать против его ухода, но Вавржинек взял свой кларнет, не желая им уступать.

— Завтра я приду к вам и скажу, буду ли я с вами играть.

С этими словами он распрощался и ушел. Музыканты не удерживали его, зная, что Вавржинек хоть и молод, да у него своя голова на плечах.

Когда Вавржинек вернулся, женщины и Михал собрались уже уходить: день склонялся к вечеру, а госпожа Катерина любила быть в эту пору дома.

По дороге Мадленка шла рядом с братом; она рассказала ему о доме, о причинах, которые заставили ее покинуть его. Вавржинек пришел в ужас, услыхав, что его красивая сестра должна была стать женой безобразного мельника, которого он хорошо помнил.

— Значит, этот отчим обоих нас из дому выгнал, — вздохнул мальчик.

— Он, может быть, желал нам добра, да только нам оно не пошло бы впрок, — отозвалась Мадленка. — Он не должен был принуждать меня идти за человека, с которым я была бы несчастна, хоть он и богат, а тебя — учиться ремеслу, которое тебе не по сердцу, хоть оно и прибыльно. Но скажи мне теперь, Вавржинек, почему ты сбежал и почему ничего о себе не давал знать? Ведь мы три года не знали, что с тобой!

— Не хотел я идти домой или передавать о себе что-нибудь, пока не найду работы, хотя меня и сильно мучило, что я ничего о вас не знаю. Почему я убежал? Потому что не мог выдержать на том месте, куда меня определил отчим; попал бы я к хорошему мастеру, наверно, не убежал бы. А там я и не нюхал ремесла, только и знай, что нянчи детей, укачивай их да ходи по городу, потому что мне приходилось у всех быть на побегушках. И воду носить я должен был, и посуду мыть, — одним словом, был я судомойкой и нянькой, только не учеником. Кормили нас плохо, а меня — хуже всех, потому что еда доставалась мне тогда, когда она окончательно остывала. Спал я в холоде на чердаке, часто думал, что погибну.

— Да ведь матушка дала тебе хорошую постель? — удивилась Мадленка.

— Дать-то дала, да жена мастера ее отобрала — перину и подушку — и дала мне старую попону и сенник под голову, а когда я отстаивал свое, говорил, что эти вещи принадлежат не ей, что они останутся у нее только после того, как я, выучившись, уйду от них, она отвечала, что, когда они сваляются, они ей будут не нужны. Что же мне было делать? Но больше всего, Мадленка, мучили меня колотушки и возня с детьми. Удары на меня так и сыпались. Бывало, ребенок чуть пикнет, уж хозяйка тут как тут: я, мол, ущипнул ребенка, и оплеуху мне; а мне ничего такого и в голову не приходило. Что ни принесу им из города — все им мало, и все плохо, и за все всегда отдувался я. Упадет кто из детей, разобьет что-нибудь — всегда бьют за это меня. Ты знаешь, я люблю музыку; и когда я бывал в городе и случалось проходить военному оркестру, я немножко бежал за ним, но за эту минутку я потом дорого расплачивался. И в этом была единственная моя вина, поверь мне, Мадленка. Когда мастер или подмастерье уходили в трактир, я должен был ждать их возвращения, чтобы отпереть дверь, и беда, если я не сразу просыпался. Даже мастер не так зол был, как подмастерье. Вот здесь, над ухом, у меня до сих пор шрам — памятка о нем.