— У нас еще не было такой веселой служанки, такой хорошенькой и порядочной — обращайся с ней получше!

Но тут бедному хозяину досталось от жены на орехи! С той поры Мадле стало еще труднее. Когда она раз снова запела, прибежала хозяйская дочурка передать, чтобы Мадла не голосила, потому что мама этого не любит. Мадла вспыхнула, слезы выступили у нее на глазах, и она смолкла, как жаворонок на морозе. А ведь она певала такие прекрасные песни, и голос у нее был как колокольчик — ах, Гаек слушал бы ее целый день напролет!

У хозяйки все было под замком, и все продукты она выдавала по мере надобности — даже хлеб, что казалось Мадле особенно странным. Уходя куда-нибудь, хозяйка запирала все шкафы, а ключи от комнат брала с собой. И Мадленка вспоминала, как дома вся деревня уходила в поле, заперев хаты со всем добром на одну только щеколду. И никогда ничего не пропадало! Такое недоверие очень ее мучило; обидно было, когда хозяйка заявляла, что того или иного принесено с рынка слишком мало или что не хватает сдачи. Это глубоко задевало Мадлу, и она, конечно, всегда защищалась, но барыня не переставала настаивать на своем. Однажды, когда она снова мучила Мадлену, а та защищалась, хозяйка насмешливо сказала:

— Да что ты отпираешься, ты же чешка, а чех любой гвоздик вобьет!

— Да только вытаскивают его другие! — отрезала другая служанка, тоже чешка, грубая, простая, которую все же задели слова хозяйки. Барыня передернулась, будто ее шершень ужалил, и, обернувшись к служанке, закатила ей пощечину.

— Ах, ты меня бить, ну, погоди, я тебе покажу чешку! — закричала служанка, горластая, крупная женщина, и, бросившись к хозяйке, хотела ей отплатить тем же. Мадла кинулась между ними и заслонила хозяйку. Та, не в силах вымолвить ни слова, только шипела.

— Счастье твое, змея, что Мадла тебя загородила, а то я показала бы тебе, чтоб в другой раз ты никого не трогала да радовалась, что у тебя служит честная чешка!

И, даже не кончив работы, служанка собрала свое платье, показала хозяйке, что не взяла ничего из ее вещей, связала свои пожитки в узелок и, перекинув его через плечо, сказала:

— Тут мне должны еще за месяц работы, но я ничего не хочу от тебя брать; помолись на эти деньги, чтоб господь бог тебе грехи отпустил — у тебя их много на совести.

Барыня кричала, что она будет жаловаться, что служанка не смеет уходить, но та отстранила хозяйку, попрощалась с Мадлой и вышла за дверь, заявив, что пойдет лучше кирпичи обжигать, чем служить у такой ведьмы.

Хозяйка после этого заболела, но не сказала мужу о причине: он был человек справедливый и запретил бы ей такие выходки. Хозяйка, собственно, должна была бы благодарить Мадленку за то, что та избавила ее от побоев и ухаживала за ней во время болезни, но эта женщина не считала нужным благодарить служанку за что бы то ни было или проявить к ней хоть какое-то внимание, — это казалось ей ниже ее достоинства.

Даже детям разрешалось разговаривать с Мадлой только о самом необходимом; мать беспрестанно твердила им, что разговаривать со служанкой неприлично, что они могут научиться от нее грубым словам.

В доме все было немецкое, только вторая служанка была чешкой, да еще хозяйка говорила немного по-чешски; госпожа Катерина думала, что таким путем Мадла скорее станет говорить по-немецки, и надеялась, что хозяйка иногда будет ее подучивать, однако барыня говорила с Мадлой по-чешски только первое время, для того лишь, чтобы объяснить девушке самое необходимое; когда же Мадла начала понемногу усваивать немецкую речь, хозяйка перестала говорить с ней по-чешски, а если Мадла не понимала, она тотчас говорила:

— Господи, неужели вы не могли уже запомнить это, тупая чешская башка?

Вот какую школу проходила Мадла.

Иногда ей казалось, что она должна поступить как та служанка — собрать свои вещи и уйти. Терпение ее истощалось; чувство собственного достоинства и оскорбленная национальная гордость, которой никто не задевал дома, поддерживали в ней это желание. Обычно вечером, ложась спать, она думала: «Боже, и почему эта госпожа ругает чехов, будто б они родились не от женщин, будто им не светит солнце, будто бог — не отец им?». Так горевала девушка, но сердце у нее было простое, искреннее по отношению ко всякому человеку, и она не имела понятия о вражде между народами.

Госпожа Катерина об этом ничего не знала; Мадленка стыдилась ей жаловаться, опасаясь, что госпожа Катерина, не зная правды, станет обвинять ее самое; хозяйка же всегда, когда речь заходила о Мадле, говорила о ней, будто золотые россыпи сеяла. Мадла боялась, что ее будут считать слишком обидчивой, и думала, что стыдно уйти с места. Лене и Анинке она тоже не жаловалась. Анинка была довольна своим местом, и Мадленка полагала, что та ей не поверит; а у Лены всегда было столько разговоров о себе, что, слушая их, Мадла забывала о своем горе; и так у нее не было никого, кому она могла бы довериться. Гаек? Гаек был единственным человеком, которому она открылась бы, но он был далеко, и время его приезда зависело от поступления новой партии груза.

Первое время Мадла не хотела расстаться со своей деревенской одеждой — хотя бы уже потому, что ее об этом просил Гаек; но люди оглядывались на нее на улице так, что девушка сгорала от смущения. Ей, бедной, все казалось, что у нее лицо в саже или что-нибудь из одежды у нее не в порядке, пока старая Анча не объяснила ей:

— Так на вас смотрят потому, что вы румяная да красивая, здешние-то девушки все будто из творога; да еще ваше платье вам очень к лицу.

Пани Катерина, когда Мадленка ей об этом рассказала, посоветовала одеваться по-городскому, чтобы не так обращать на себя внимание. Но Мадленка послушалась ее только отчасти: сделала себе такую же кофточку, как у Анинки, и более длинную юбку, но сохранила свою деревенскую прическу. И все же люди на улицах продолжали на нее оглядываться.

По дороге на рынок Мадленка всегда заходила помолиться в костел. Ближе всего к ее дому был костел святого Яна Непомука. В первый раз она пришла туда как раз в день святого Яна. В костел она пошла с госпожой Катериною и с Анчей. Там было полно народу, и все празднично одеты. Когда священник сошел с алтаря, к органу сел один из мужчин, бывших на хорах, — старый, седовласый господин, — и заиграл знакомую мелодию песни о святом Яне.

При выходе из костела наши знакомые увидели на паперти старого господина, окруженного несколькими мужчинами.

— Это учитель музыки, чех; каждый год приходит он сюда сыграть песнь во славу нашего святого, — объяснила Мадле госпожа Катерина.

Кроме этого случая, Мадле не приходилось слышать ни чешской песни, ни молитвы, ни проповеди ни в одном из окрестных костелов.

Еще Мадленку очень мучило то, что она никак не могла ничего разузнать о своем брате. Гаек расспрашивал о нем, в поисках принимали участие и госпожа Катерина с Михалом, и Анча, и Яноушек; они справлялись о мальчике, где только было можно, но следов его не находилось. И Стрнад со Стегликом, которых Гаек отдал в ученики столяру Крчеку, расспрашивали о мальчике по имени Вавржинек. Нашлось несколько Вавржинеков, или, как их переименовали в Вене, Лоренцов, но среди них не было ни одного Вавржинека Залесского из Есениц. Мадлена думала, что брата нет уже в живых, и оплакивала его как покойника.

Мадленка жила в маленькой каморке при кухне; из кухни туда падало немного света через маленькое окошко, но, несмотря на это, даже в полдень в каморке было темно. Там стояла жесткая постель, около нее — стул и небольшой столик. За кроватью на вешалке висели платья Мадлы, а под ними стоял ее сундук. В комнатке было не повернуться. На столик Мадла ставила цветы в склянке. Она любила цветы, как любят их вообще все деревенские девушки, которые разводят зимой цветы в горшках. Мадла в Вене тоже покупала себе цветы, но они через несколько дней гибли в ее каморке, а в кухне их держать не разрешалось; поэтому она через день всегда покупала свежий букетик у девочки, которая продавала цветы в пассаже у площади. Девочка говорила на языке, похожем на чешский; она была очень бледна и худа. Однажды Мадла начала ее расспрашивать и узнала, что родители ее — словаки, что у них много детей, что они очень бедны и живут все вместе в тесном подвале. Мадле стало жаль несчастную семью, и на другой день она прихватила с собой кое-что из платья, немного из тех денег, которые она берегла для Вавржинека, и отдала все это маленькой цветочнице. Через день после этого, когда Мадла снова пришла купить цветы, у девочки уже был отложен для нее самый лучший букет, и она наотрез отказалась взять плату. С той поры Мадлена частенько приносила какой-нибудь подарок для девочки и что-нибудь из еды, а девочка, в свою очередь, оставляла для нее лучшие букеты, на которые с завистью поглядывала и сама хозяйка.

Мадла могла это себе позволить: она не тянулась за модой, которая начинала овладевать и сердцами служанок. Мадлена не носила шляп, дорогих платьев, шалей, украшений и тому подобных вещей, за которые не одной уже девушке пришлось расплачиваться не только всем своим жалованьем, но и честью. Мадлена одевалась просто, и потому жалованья ей хватало вполне, она могла даже немного отложить или позволить себе какое-нибудь удовольствие, что она и делала, сообразуясь с желаниями своего доброго сердца и не помышляя пока копить деньги на старость.

Каморка Мадлы, маленькая и темная, была все же ее самым любимым уголком во всем доме. Когда все ложились спать и Мадла заканчивала работу, она брала каганец и шла в свою комнатку. Иногда она там еще что-нибудь делала для себя, напевая вполголоса; обычно же, наполовину раздевшись и усевшись на постели, подпирала голову ладонями и устремляла взгляд то на благоуханные цветы, то на огонь каганца; порою она закрывала глаза, чтоб яснее увидеть картины, запечатлевшиеся в душе. Глядя на цветы, она всегда вспоминала садик около дома, веселых подружек, зеленые луга; видела, как подружки косят траву или сгребают сено, слышала их веселые песни, видела, как под вечер ее тетка сидит у окна, видела себя и свои цветочные грядки. А вот люди идут мимо ее плетня: то крестная, то дядя, то чей-нибудь батрак; они здороваются с ней, останавливаются, чтоб перекинуться словечком. Видела Мадла в мечтах, как работники возвращаются с поля, слышала перезвон колокольцев на шее коров, идущих впереди стада; этот оживленный шум и гомон, который вечерами поднимается в деревнях, звучал тогда в ее ушах. Вспомнив, однако, чудовище, выгнавшее ее из дома, девушка вздрагивала и, закрыв глаза, скорее обращалась к более приятному для нее образу, который долго радовал ее сердце. Мадла не произносила ни слова, но сладостная улыбка на полуоткрытых губах и нежный, тоскующий взгляд выдавали, кто именно стоит перед ее внутренним взором. Но потом вдруг на лицо ее набегала тень, из груди вырывался вздох, а губы тихонько шептали: «Он из такой богатой семьи, а я беднячка; нет, нет, этого не может быть! Это было только сочувствие с его стороны — ведь он добрый, он так же любит и Лену и Анинку; ах, какая я глупая!». И взор ее тускнел, а глаза наполнялись слезами. Глупая Мадла!

* * *

Гаек неохотно выезжал из Вены, и, если б его воля, он повернул бы назад от Таборской линии; но он должен был продолжать путь. Даже дорога казалась ему другой — не так зеленели поля, не так светило солнце, как в тот раз, когда Мадленка шагала рядом с ним. Обычно Гаек в дороге напевал, насвистывал, беседовал с Якубом, играл с собакой, с удовольствием похаживал вокруг своих коней — теперь ничего этого не было. Задумчиво шел он подле возов, нахмурившись, будто грозовая туча. Обычно, заехав в корчму, он наполнял ее шумливым весельем: то беседовал с хозяином, то подходил к хозяйке, чтоб сказать ей что-нибудь приятное, и каждый радостно встречал его и здоровался с ним. Правда, сейчас он был, как обычно, со всеми приветлив и вежлив, но все же многие спрашивали Якуба, не случилось ли у Гаека какой-нибудь неприятности в Вене, что он возвращается такой расстроенный. Однако Якуб всегда отвечал, что он ничего не знает, и настроение у дядюшки Гаека обычное. Лукавил Якуб; он лучше всех видел, что хозяин совсем не тот, что прежде, но думал: «Какое мне до этого дело». Он был честный парень, душой и телом преданный Гаеку. Люди считали Якуба недалеким человеком, но он был не из простаков, хоть это и не было написано у него на лбу. Разные мысли приходили ему в голову, когда он увидел, что в Вену хозяин ехал веселый, а домой возвращается задумчивый. Хотя на вид казалось, будто Якуб ничего не видит, кроме четырех колес своей подводы, он прекрасно все подмечал, никогда сразу не выказывая того, что знает. Якуб хорошо видел, как Гаек спрятал на груди письмецо Мадлы к тетке, а все другие бумажки — в пояс; видел, как он в дороге не раз вытаскивал это письмецо, смотрел на него и снова прятал. «Уж и правда, — думал Якуб, — эта любовь с ума людей сводит, вот и хозяин наш завяз по уши. Что ж, желаю ему, чтоб эта барышня не отшила его, как меня моя».

— Гей, но! — крикнул он на коней, щелкая кнутом, так как навстречу им подъезжал чужой воз. Гаек тоже тотчас поворотил коней, которые любили лягать чужих лошадей и бить копытом землю. Когда воз проехал, Гаек и Якуб пошли рядом.

— Жаль, что мы и из Вены не возим этих бедняжек, как мы их возим в Вену; в дороге с ними веселей. Как-то там нашим птенчикам живется?

— Они попали к хорошему мастеру и, если будут слушаться, смогут выйти в люди, — отвечал Гаек.

— Что ж, иногда из этих парнишек выходит толк, а то, что им пришлось испытать, идет им на пользу; может быть, и из наших двух пташек что-нибудь да получится. Хуже, верно, будет барышне Мадленке, пока она не привыкнет...

Гаек принялся поглаживать холку жеребца и не ответил ни слова. Якуб, будто не замечая этого, продолжал:

— Однако эти девушки — что твои вербы: всюду принимаются, особенно им в Вене по душе. Много там разных зрелищ, а потом мужчины умеют там приволокнуться за девушками, особенно за хорошенькими, и тем это тоже нравится. Ох, уж и шельмы эти девчата! — добавил Якуб, щелкнув кнутом.