— Красивый-то он красивый, а если б еще и богатый был, не стал бы свататься к нашей барышне, — отвечала та.

— Это верно, красоты в ней не больше, чем в обезьяне. Будешь служить у них?

— Да, жених мне уж об этом сказал. Вчера я светила ему, когда он спускался по лестнице, а он мне и говорит, что хотел бы, чтоб я была его невестой.

— Со смеху лопнешь, вот будет счастливое супружество! — захохотала Реза, и остальные усмехнулись.— Ну и дура эта твоя барышня, что берет тебя к себе, Лора!

— Да что вы обо мне думаете?

— А что ж нам думать: девка ты — как солнце красное, а твоя будущая хозяйка — чучело огородное, хоть и знатного роду; и у будущего хозяина твоего тоже два глаза во лбу, как у меня, и он будет думать то же, что и я, — возразила Реза.

— Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

— Ну, вот хоть о твоей юбке — красивая она у тебя; сколько отдала?

— Две, да еще купила себе платье за десятку. Оно сшито по последней моде. Надо еще купить шляпу и новый шарф.

— Черт возьми, и наряжаешься же ты — видно, служба выгодная? — с лукавой улыбкой спросила Реза.

— Была бы служба невыгодной, не могла б я и одеваться; а я люблю наряды, ведь другой радости и нет у меня! — отвечала Лора и, взяв воду, ушла.

— Погоди, девка, ты еще опалишь себе крылышки, знавали мы много таких, которые сегодня на мели сидят!

Пока девушки так разговаривали, недалеко от них проходил по улице ученик сапожника с парой башмаков в руке. Помахивая ими, мальчишка насвистывал распространенную и любимую в то время песенку мусорщика. Чумазый, пальцы, или, как их называют в шутку, «хозяйки дома», выглядывали из опорков, локти блестели. Из грубого фартука можно было вытапливать сало, а штаны с бахромой не прикрывали и лодыжек. Волосы на голове мальчика топорщились, как иголки у ежа, лицом он походил на чертенка. Подойдя к девушкам, он остановился, потом вдруг наклонил голову, как баран, который собирается бодаться, разбежался и врезался в девичий круг, так что все девушки бросились врассыпную.

— Откуда тебя черти несут, грязнуля! Брысь отсюда! — закричала Реза, но и ей пришлось отступить, так как мальчик вертелся среди них, как юла, — одну толкнет головой, другую — локтем, третью смажет ботинками, а когда все отскочили от водоема, он уставился на каменную мостовую, будто отыскивая там что-то; внезапно он принялся громко кричать:

— Добрые люди, добрые люди, сюда, сюда, смотрите, что здесь случилось!

В Вене звать людей два раза не приходится. Прохожие тотчас собрались толпой, спрашивая друг у друга, что произошло. Тогда ученик воскликнул:

— Кухарки здесь дырку простояли!

— Ах ты безбожная образина, морда твоя чумазая, погоди-ка! — закричали служанки, норовя схватить его за вихры, но, прежде чем они успели это сделать, мальчишки и след простыл! Он как ртуть ускользнул из их рук. Люди кругом смеялись, хотя некоторые и сердились, что их одурачил ученик-сапожник. Служанки подняли свои кувшины и пошли по домам, чтоб не стоять перед зеваками; но по дороге они долго еще бранили мальчишку.

В толпе, собравшейся у колодца, стояла также молодая, очень миловидная девушка, на которую оглядывался не один уже мужчина. Она была чуть выше среднего роста, с очень пропорциональными, округлыми формами, будто высеченными из мрамора. Лицо у нее было очень смуглое, с бархатистой кожей, щечки напоминали персики. Полные, алые, как кармин, губы, слегка выдавшийся подбородок и лоб, белый, как лепестки лилии. Но всего красивее были ее глаза — синие, как васильки, носик с горбинкой и черные волосы, отливающие вороненой сталью. Они были зачесаны со лба за уши и заколоты на затылке в тяжелый узел. Одета она была в черную бархатную жакетку, на голову был накинут белый кружевной платок. Живые, резкие движения показывали, что жизнь доставляет ей радость. Минуту спустя подошла и другая девушка и остановилась рядом с первой. Эта была ростом поменьше, тоже молодая; толстые косы светлых, отливающих золотом волос обвивались вокруг головы, на затылке их придерживал гребень. Высокая шея, белая, как у лебедя, глаза синие, мечтательные, прелестные. Лицо чистое, славное, с почти детским выражением. Девушка была похожа на картинку. И одежда у нее была простая, но чистая. Остановившись рядом с первой девушкой, она притронулась к ее плечу; та оглянулась. Девушки улыбнулись друг другу, поздоровались и пошли вместе своей дорогой.

— Так им и надо, болтушкам, за то, что своими делами не занимаются, — сказала светловолосая, имея в виду служанок.

— Когда я иду по воду и вижу у колодца это судилище, обратно поворачиваю.

— И я с ними не дружу, хоть они и мои землячки. Они тут живых и мертвых пересуживают, а я не люблю обижать кого-нибудь. Куда идешь, Ленка?

— Ходила за покупками, теперь домой иду. А ты куда, Анинка?

— Да я заходила ненадолго к госпоже Катерине, а теперь — тоже домой!

— Пойдем, проводи меня, если можешь,— мы с тобой так давно не видались.

— Пройдемся немного, мне домой нужно к семи часам.

И девушки взялись под руки и пошли по площади к Охотничьей улице. Прохожие с улыбкой оглядывались на них, а мужчины просто не могли глаз оторвать. За беседой девушки не обращали на это внимания, пока какой-то вылощенный шалопай нагло не уставился прямо в глаза Лене.

— Фу, и не совестно тебе, бесстыдник! — гневно воскликнула девушка, отступив в сторону. — Этого у нас себе последний батрак не позволит, а здешнее племя не знает стыда!

— Как увидят эти господчики простую девушку, так думают, что могут себе все, что угодно, позволить, — добавила Анинка.

— Понимаешь, Анинка, меня больше всего сердит, что рабочего человека, будь он даже лучше и честнее всех, здесь считают хуже любого бездельника. Поэтому, как только скоплю несколько золотых, уйду сразу.

— А что ж ты будешь делать? Ведь о тебе некому позаботиться, так же как и обо мне.

— А помнишь, что нам рассказывала госпожа Катерина, как она кормилась стиркой и как ей было хорошо?

— Ну, у кого же смелости хватит; да ты бы и не выдержала такой работы, какая была у госпожи Катерины, — слаба ты для этого.

— А я и не думаю быть прачкой; я умею шить, могу быть швеей и жить по своей воле. К нам в дом ходит швея, тоже молодая, и она рассказывала мне, что хорошо зарабатывает.

— А ты говорила об этом госпоже Катерине?

— Нет, и пока не буду, скажу как-нибудь потом, а то она рассердится, что я бросаю службу; мне же в том доме все равно не быть, хоть там и хорошо.

— А почему?

— Когда-нибудь скажу. А ты довольна своей службой? — спросила Лена.

— Да, у меня есть каморка возле кухни, и зимой там достаточно тепло. Работу всю переделаю играючи, старички мои добрые. Старичок после завтрака пса и птиц кормит, старушка цветы поливает, потом они читают газеты, а в полдень вместе идут на прогулку; после этого обед; после обеда каждый из них дремлет в своих креслах, а потом приходит старый господин, наш постоянный гость, и они играют в карты или что-нибудь рассказывают друг другу, и так до вечера. После ужина вскоре же ложатся спать. И так каждый день все это время, как у них работаю. Сейчас господа ожидают сына с военной службы. Хозяйка плачет от радости, вспоминая его, все время о нем со мной говорит. Судя по портрету, это красивый человек.

— Смотри у меня, не влюбись в него только, — поддразнила Ленка.

— Будь он мне ровня, я бы сказала, что он мне нравится вот как, но барин мне нравиться не должен.

— Тут не прикажешь, чтоб не нравился тот, кто нравится. Будь то барин или нищий — сердце не спрашивает о богатстве, не обращает внимания на нищету, — проговорила Лена.

— Ого, ты говоришь так, как будто уже испытала это? — заметила Анинка.

— Как знать, может и испытала; но поговорим лучше о чем-нибудь другом. Ведь я тебя еще не спросила, получила ли ты весточку из дому.

— Тетка не заботится обо мне, а больше у меня ни души родной, сама знаешь.

— Мне Гаек тоже редко привозит весточки. Брату до меня дела мало, а отец-старик писать не умеет. Но я всегда стараюсь повидаться с Гаеком. Мне кажется, будто я в отчем доме побывала, когда Гаека увижу.

— Я тоже люблю повидаться с ним; да нам и есть за что любить его! — сказала Анинка

— Да, того, что он для нас сделал, не сделал бы и один человек из сотни. По тем, кто сюда приходит как слепые, видно, каково им: не знают, куда пойти, с чего начать, тут только и оценишь счастье, что есть такой добрый человек, как Гаек, такая мамаша, как госпожа Кати.

— Не зря Кристина, посредница, которая останавливается на нашей улице, зла на нее как черт за то, что госпожа Катерина у ней доход отбивает. Эта Кристина не раз уже передавала мне через нашу кухарку, чтоб я к ней зашла, у ней, мол, есть ко мне дело.

— И ты была у нее? — спросила Анинка.

— Глаза б мои на нее не глядели, на эту бабу клятую; я ей передала, что свое дело она может оставить при себе, от нее не много добра дождешься.

— У нас тоже есть такая баба-яга. Так она раз поймала меня и говорит, что знает для меня место на сто золотых, советовала мне уйти со старой службы, дескать, она с меня за комиссию и возьмет не много. Я отделалась от нее, сказала, что лучше, чем живу, не желаю жить, вот и все. И даже госпоже Катерине об этом не сказала.

— И я тоже; правда, Гаек всегда говорит — доверяйтесь во всем пани Кати, будьте искренними. Да ведь все-таки есть вещи, о которых не скажешь. Если бы я ей об этом рассказала, она, верно, пошла бы к той бабе, а та потом мне отомстила бы, так я уж лучше смолчу. А как тебе, Анинка, нравится Мадла?

— Мне нравится; есть в ней что-то такое, отчего ее нельзя не любить, и она, кажется, добрая. Жаль, что я живу в самой Вене, вечерком не встретишься, а от тебя она живет близко, Лена.

— Я рада этому, кроме тебя, у меня не было подружки, а Мадла мне сразу понравилась. Она, верно, тоскует, бедняжка. Я как раз была у госпожи Катерины, когда Гаек уезжал; Мадла плакала, да и у него глаза были полны слез, когда он ей руку подал. Мне кажется, что Мадла Гаеку милее, чем все мы, которых он привез сюда.

— Кто знает, мало ли что ты видела — может, это его родственница, — высказала предположение Анинка.

— Ну да, родственница! Тут разве в том родство, что и его и ее мать были женщины, — засмеялась Ленка.

— Что ж, Гаек — замечательный человек, а если б еще городское платье носил, то был бы и красив, а в своей одежде он выглядит грубым. Я думаю, что Мадла ему не подходит. А ты как думаешь?

— А я тебе скажу только одно, Анинка: Гаек не только хороший, добрый, но и красивый человек даже в своей одежде возчика. Когда я с ним ехала, он мне так понравился, что если бы он мне сказал: «Ленка, выходи за меня замуж», я бы тотчас сказала: «Да», не раздумывая, подходим мы друг другу или нет. Если они друг друга полюбят, так и внимания ни на что обращать не станут, если же Мадла будет смотреть на него твоими глазами, то ей, конечно, понравятся совсем другие.

— Ведь я ценю его как лучшего своего друга, — оправдывалась Анинка, — но выйти замуж за него не хотела бы.

— У меня теперь тоже другое в голове; за год многое меняется. Приходится разные вещи видеть, слышать, встречаются разные обстоятельства, и помыслы новые приходят, но я не отрицаю: Гаек мне очень нравился.

Разговаривая так, девушки дошли до Охотничьей улицы, и здесь им пришлось расстаться.

— Приходи-ка к госпоже Катерине, когда у тебя будет свободный вечер, мы бы с тобой сходили куда-нибудь и пани Катерину пригласили бы, — сказала Лена.

— Договоримся еще об этом. До свиданья, привет Мадленке!

— Всего доброго. С богом!

И девушки, пожав руки, разошлись: одна вошла в дом поблизости, другая поспешила в предместье Вены, потому что уже смеркалось.

* * *

На Охотничьей улице, недалеко от того дома, где служила у богатого торговца Лена, работала и Мадленка в семье богатого чиновника. Пани Катерина нашла ей это место и проводила девушку в полной уверенности, что ей там будет хорошо. Хозяйку она знала как особу очень мягкую в обращении и речи и считала, что девушка не могла бы попасть в лучшие руки и что хозяйка, без сомнения, будет с ней обращаться хорошо. В костеле госпожа Катерина также ежедневно встречала эту даму и думала, что набожный человек должен быть и добрым. Но, несмотря на весь свой опыт, госпожа Катерина на этот раз ошиблась. Она сама привела Мадлу на место и попросила хозяйку, чтоб та хоть вначале проявила немного терпения, что потом она ручается за Мадлу во всех отношениях.

— Ну, дитя мое, я надеюсь, что вы будете мной довольны, а я вами, — очень приветливо отвечала хозяйка. Катерина знала, что Мадла сделает все для того, чтобы угодить своей госпоже, и оставила девушку на новом месте совершенно спокойно. Но Мадла очень быстро узнала, что не все то золото, что блестит. Под внешней воспитанностью, любезностью и чувствительностью часто скрываются величайшая грубость, жестокость и душевная пустота. Так было и с той барыней, у которой пришлось служить Мадле.

В обществе, при чужих, не было более мягкосердечной, более милой дамы, но в домашней обстановке она была другой.

Мадла скоро почувствовала разочарование. Обычная служанка была бы довольна — еды было достаточно, и работы в меру, плата приличная; но чувствительная Мадла предпочла бы больше работать и меньше есть, но служить у обходительной и доброй хозяйки. А эта хозяйка не была обходительной. В первый же день девушке пришлось услышать столько брани и проклятий, что у нее волосы дыбом встали. Такой брани она сроду не слыхала в своей деревне; так и общинный пастух не ругал непокорную скотину, как ругалась барыня. Другая служанка, впрочем, непременно за глаза, высмеяла бы хозяйку, а Мадле было не по себе, но она молчала. Привыкнув дома напевать за работой, она попробовала несколько раз затянуть свою любимую «Ах, нет его, нету» — отчасти, чтобы облегчить душу, отчасти, чтоб работа спорилась. Раз как-то хозяин услыхал ее и сказал супруге: