— Я верю вам, дядюшка, — отвечала Мадла, и в глазах ее блеснула слеза, — и я охотно осталась бы дома, но это невозможно, я должна уехать. Потому я и хочу служить и уехать подальше, где люди меня не знают.

— Коли так, я с удовольствием возьму вас с собой. Подождите здесь еще немножко, я скоро вернусь. К первой паре коней не подходите близко: они с норовом и никого, кроме меня, не слушают.

Гаек повернулся и вошел в корчму. «Что случилось с этой девушкой, если ей надо уехать? Почему она так стремится в Вену?» — эти вопросы не раз приходили ему в голову, пока он разговаривал с корчмарем.

— Бетушка, не передавай тете того, о чем он мне тут говорил. Сама понимаешь, она станет мучиться, а там, может, вовсе и не так, ведь не я первая и не я последняя туда иду. А если мне будет плохо, я смогу перебраться в другое место.

— Дай-то бог, да не больно обращайте внимание на его слова: что может мужчина знать о женской работе! Везде что-нибудь да подвернется. Делаю, мол, что могу, и все. А только хороший он человек, этот Гаек, раз дал вам такой совет.

— Кажется; а ты говорила, что он старый, — ведь он молодой!

— Ну, иначе и быть не могло, раз мы сына за отца принимали. Да не так уж он молод; а рост-то! Видно, господь бог потерял мерку, когда создавал его. Когда вы рядом стояли, тебя и не видно было.

— Разве я такая уж маленькая?

— Вы-то как раз в меру, да он великан.

Так они разговаривали, и Мадла еще давала Бете различные поручения, когда Гаек снова вышел из корчмы.

— Якуб, эта барышня поедет с нами, освободи место; спрячем туда ее узелок! — крикнул Гаек своему работнику, поднял с лавки узелок Мадлы и отнес его к возу.

— Я его несла на спине и то устала, а он одной рукой поднимает, как перышко, — удивилась Бетка.

Якуб тотчас влез на меньший воз, а Гаек, взглянув, как он устраивает Мадлу, сам принес со своего воза большую попону.

— Это вам, барышня, чтоб сиделось получше, — сказал он, укладывая попону поверх сена на то место, которое для нее приготовил Якуб между ящиками. «Можно было бы посадить ее и на большой воз», — подумал возчик, но ничего не сказал, потому что всегда брал попутчиков на малый.

— Что вы, дядюшка, и на твердом хорошо будет, не хлопочите столько обо мне, — проговорила Мадленка.

— А вот подождите, барышня, как будем ехать второй день, так этого вы не скажете, а перед нами еще длинная дорога, — с усмешкой отозвался Гаек.

Кони были запряжены. Гаек велел Мадле усаживаться; Бета же, не желая прощаться с ней на глазах у людей, бывших в корчме, предложила девушке пройтись пешком: она проводит ее за город.

Гаек щелкнул кнутом, собачонка залаяла, принялась прыгать вокруг коней; Гаек распростился с корчмарем, и возы тронулись с места. Бетка провожала Мадлу за Яромерж. Шли молча, сердца обеих сжимались от тоски, и только когда вышли за Яромерж и Мадла в последний раз оглянулась на родные свои места, обе дали волю слезам.

— Ну, дай вам бог счастья, да не забывайте о нас, — рыдала Бета, видя, что возы удаляются и что дальше ей идти не к чему. Она откинула косынку с лица девушки и мозолистой ладонью погладила ее личико, свежее, как бутон.

— Подайте о себе весточку, я с радостью прибегу в Малую Скаличку к приезду дядюшки Гаека.

— Обязательно дам о себе знать, разве могу я забыть! Поклонитесь матушке... тете, Марьянке... Барушке Нивельтовой... всем, всем, и да будет господь с вами! — сказала Мадла. Они еще раз подали друг другу руки и, повернувшись в разные стороны, пошли — одна к родному дому, другая — на неведомую чужбину.

* * *

Пчелка любит кружиться над красивым цветком; человек же любит смотреть на все красивое. Что ж удивительного, если люди по дороге оборачивались вслед Мадле, а в корчмах Гаека расспрашивали, куда и откуда везет он эту красивую девушку? Что ж удивительного, если и сам Гаек с большей охотой смотрел на девушку, чем на коней? Да и то сказать, Мадла была что маков цвет. Глаза черные, горячие, а брови — будто кто их нарисовал. На щечках по ямочке, и маленький подбородочек, розовый, будто лепесток розового бутона. Рот маленький, а губы чуточку припухлые, алые, свежие, как малина. Над высоким лбом копна светло-каштановых волос, едва державшихся в прическе. Вздернутый носик не был красив, хотя часто одному не нравится то, что другому кажется прекрасным, но именно этот носик подходил к ее личику, как никакой другой. И хотя, как говорила Бета, Мадла рядом с Гаеком казалась маленькой, она все же была достаточно высокого роста и стройна, как сосенка. Ножки у нее были прямые, как струнки, а плечи будто из воска. Разговаривая о ней с другими, Бета всегда заявляла: «У нашей Мадлы тело как из масла!».

Мадленка была даже не столько красива, как привлекательна. И при всем том это была простая, невинная, очень добросердечная и работящая девушка, к тому же бойкая и способная. С молодежью она всегда бывала весела, любила попеть, а парни охотно с ней танцевали, потому что летала она как перышко.

Не один парень в Есенице томился по ней, но она до сих пор никого еще не успела полюбить, и если б ее родители выдавали ее за другого, достойного человека, не столь скверного и уродливого, как мельник, Мадла скорей всего послушалась бы их, привыкла бы к мужу и до смерти прожила бы в деревне, не чувствуя себя ни несчастной, ни счастливой, как обычно живут сотни супружеских пар.

Не доезжая до Градца, Гаек подобрал двух мальчиков, которых родители отправили в Вену в учение. Им было лет по двенадцати; у одного были отец с матерью и множество братьев и сестер, у другого — одна мать-вдова, у которой, как позже узнал Гаек, было еще двое детей. Мальчиков послали вместе, чтоб им было веселей. Одежда на них была хорошая, так же как и обувь, которую они, однако, несли перекинутою через плечо, как им наказали родители, чтобы не порвать; кроме того, за спиной они несли по узелку с караваем хлеба и рубашкой. Завидев их на дороге, Гаек тотчас понял, что это за парнишки.

— Кто вы? — спросил он, когда возы догнали их.

— Мы идем в Вену в учение, — отвечали мальчики.

— Откуда?

— Из Залонева.

— Как вас зовут?

— Меня Гонзик Стрнад, а это вот — Франтик Стеглик, — отвечал тот из них, который был побольше.

— Хороши пташки, — усмехнулся Гаек, да и сами мальчики рассмеялись над тем, что у них так подобрались фамилии[1].

— А много ли у вас денег, ребята? — продолжал расспрашивать их Гаек.

— У меня двадцатка, — сказал старший.

— А мне мама дала двенадцать грошей, потому что больше у нее не было. Но у нас есть хлеб...

— Его вам до Вены не хватит, птенчики, если бы вы даже клевали его помаленьку, а что в самой Вене будет?

— Отец говорил, что на дорогу нам хлеба хватит, а когда дойдем, так чтоб сейчас же искали место, и тогда мастер нам даст, что нам будет нужно, — возразил старший.

— Так, так, если б вы могли дойти за день, за два, да если б мастера ждали вас у ворот — тогда бы еще дело вышло. Да об этом с вами разговаривать — только время тратить. Хотите, подвезу?

Мальчики повернулись к нему с просиявшими лицами:

— Ах, дядюшка, вот бы мы были рады, мы уж просили одного возчика, но он не хотел взять нас задаром.

— Ну, раз вы такие расторопные, влезайте на воз, который поменьше, да не подходите близко к жеребцам: они не знают тонкого обращения, того и гляди лягнут.

Они тотчас вскарабкались на воз и сняли с плеч узелки, поблагодарив доброго дядюшку.

— А удобно ли теперь будет сидеть вам, панна Мадленка? — спросил Гаек, когда ребята уселись. — Вы можете пересесть на первый воз, на мое место, я все равно больше пешком иду, чем еду.

Гаек никогда не брал на передний воз прохожих, но для Мадлы он сделал исключение, и ему стало досадно, когда на его предложение она ответила:

— О, не беспокойтесь обо мне, дядюшка, мне они нисколько не мешают. Вы хорошо сделали, что подобрали этих бедняжек! У меня тоже есть брат, он примерно ровесник этим ребяткам, но только одному богу известно, где он.

— Как же это вы не знаете, где он?

— Отец отдал его в Градец к сапожнику в учение, когда он перестал ходить в школу. И кто его знает — то ли вправду ему там плохо жилось или просто ремесло ему не понравилось, — через три месяца он сбежал, и с той поры мы о нем ничего не слыхали.

— А вы не спрашивали о нем?

— Отец и крестный обыскали весь Градец, но кто знает, на чьей стороне правда: отец ругал его бездельником, обещал, что больше не будет о нем заботиться, а крестный сказал, что там мальчика так тиранили, что он бросил все и сбежал в Вену. Вот бы бог послал мне такую радость — найти его в Вене! Ведь это мой родной брат, сестра — родная лишь по матери. А у нас двоих отчим, — вздохнула Мадла.

— Милая барышня, Вена — огромный город, и там часто трудно бывает отыскать даже старожила, не то что ученика; но если он там, может быть, случай и сведет вас с ним — на свете творятся дивные вещи.

— Да, это так; не так давно ведь и мне в голову не приходило, что я отправлюсь в эту дорогу.

— Если я не ошибаюсь, вы, значит, из-за отчима покинули дом? — начал выспрашивать Гаек. Он никогда не совал нос не в свое дело, а тут вдруг его охватило любопытство — ему захотелось узнать, почему Мадла ушла из дому.

— Из-за отца и еще из-за одного человека, — отвечала Мадла, слегка зардевшись.

Гаек смотрел на нее и хорошо это подметил, новый вопрос уже вертелся у него на языке, но его отвлекли жеребцы, которые начали ссориться, а так как они были в намордниках и кусаться не могли, то толкали друг друга головами и ржали на всю округу. А тут еще подъезжал чужой воз, и Гаеку пришлось быть начеку, чтоб не столкнуться. Поэтому разговор прервался, что сильно раздосадовало Гаека, и кони его, верно, впервые попробовали кнута.

Мадла и думать не могла, что время в дороге будет идти так быстро. Дни стояли прекрасные, дорога ровная, и перед глазами ее беспрестанно сменялись картины, очень занимавшие ее своей новизной. За всю свою жизнь она еще не бывала дальше Нового Места, Добрушца и Опочны. Яромерж она плохо разглядела, взоры ее при прощании были устремлены только в сторону родного края. Градец ей понравился, а за Градцем ее восхитило поле, возделанное как сад, а также множество грядок капусты, которую больше всего сажают около Куклен и Плотиште. Гаек показал ей Лохеницы, откуда лохенячки развозят по округе лук. Когда они приехали в окрестности Хрудима, Гаек рассказал о богатстве тамошних хуторян, о коневодстве, о том, что его кони, впряженные в большой воз, куплены в этих местах. Не раз встречали они хуторян, едущих с базара в Хрудиме в ладных повозках с красивой упряжкой. Мадленку же больше всего удивляли костюмы хуторянок; увидев одну девушку в корсаже, затянутом шнурком на груди, она воскликнула:

— Смотрите, здесь девушки носят такие же корсажи, как наши есеницкие старухи. А у нас над ними смеются, говорят, что они грудь, как башмаки, зашнуровывают.

— Не надо обращать на это внимание, не следует менять свой старинный костюм на новый, — заметил Гаек.

— Так бы и должно быть, дядюшка, но этот новый костюм уже укоренился: матери приучают малых детей носить его, потому что, мол, старомодные жакетки становятся все дороже и дороже, набивные фартуки тоже уже никто не выделывает, а камзольчики обходятся дешевле, чем длинные кожухи, так у нас от старого ничего и не осталось, кроме этих вот полотняных головных платков с красным цветком сзади — их мы вышиваем сами.

— А вы не думаете, что ваш новый костюм не так удобен, хотя и наряден? — спросил возчик.

— На это не обращают внимания, а теперь мы уж привыкли, и нам кажется, что летом мы бы не выдержали в шерстяных чулках, в туфлях без задников спотыкались бы, а если б зимой пришлось идти в костел без платочка, мы простудили бы горло. Это все привычка.

— Зато ваши мужчины остались верны длинным зеленым кафтанам с фалдами сзади. Есеницких музыкантов можно узнать издалека. Не раз танцевал я под их музыку — красиво играют.

— У нас каждый мужчина и каждый парень — музыкант. На праздники они ходят по всей округе по четыре или по шесть человек и зарабатывают немало денег.

— Один из ваших музыкантов, говорят, был очень искусен и добрался до самой русской земли; вы ничего о нем не слышали, барышня?

— Как же не слыхать? У нас о нем всякий слыхал; старый учитель и еще один наш старый сосед эту историю — хоть с тех пор уж сто лет прошло — очень хорошо знают, и от них я не раз слыхала об этом случае.

— Не расскажете ли вы его мне?

— Почему ж не рассказать; только так, как учитель, я не умею говорить.

— Рассказывайте, как хотите, нам ведь все равно понравится, — заметил Гаек.

— Музыкант этот был некий Йозеф Павел и, говорят, уже малым ребенком, когда он пас коров, хорошо играл и научился этому самоучкой. Однажды вместе с другими он играл в Опочне перед князем, и тому так понравился Павел, что он велел обучать его за свой счет музыке. В то время разразилась Семилетняя война с пруссаками, и прусское войско вторглось в Чехию. Тогда-то, не знаю, как это случилось, только Павел попал в плен, и пруссаки заперли его в Броумовском монастыре. Он же, говорят, был парень ловкий, сбежал от них из этого монастыря и в одной рубашке добрался через горы до самой Опочны, где его спрятали в княжеском замке. Потом князь отправил его в Прагу в такую школу, где его научили понимать все инструменты. Был он, говорят, очень способным именно к этому. Слава о той школе разнеслась далеко, и императрица земли русской — ее будто б попросту звали Катериной — тоже услыхала о ней и пожелала у себя завести такую же. Она написала в Прагу, чтоб ей прислали ученого музыканта, который смог бы устроить школу, и опоченский князь приказал послать Павла. Ну, его и отправили. Говорят, там он очень хорошо жил, заработал много денег, стал важным барином и взял жену из благородных. Жили они будто в большом красивом городе, который называется Москва. Много лет спустя, когда была война с Бонапартом, проходили нашим краем русские войска. Два молодых русских офицера зашли в Скалице и все спрашивали, где находится Яшена. Но никто их не понимал, пока они не попали к бургомистру и тот догадался, что они спрашивают Есенице, и что это сыновья Йозефа Павла. Они справились о друзьях отца, и бургомистр написал им название нашей деревни. Тогда был еще жив Иржи Павел, брат Йозефа. Бургомистр написал им и его имя. Им хотелось заглянуть в Есенице, но войска проходили мимо, и молодые офицеры не могли задержаться. Бургомистр обо всем рассказал Иржи Павлу и посоветовал написать брату, но тот не захотел. Спустя долгое время к нему пришло письмо из русской земли от брата, который писал, что оба сына пали в битве под Парижем, но что они успели ему написать, что были в Скалице, и обо всем, что узнали от бургомистра. И Павел писал брату, что пошлет ему несколько тысяч золотых, чтоб тот разделил их между своими детьми, а чтоб Иржи наверняка получил деньги, он пошлет их по почте. Хотя Иржи жил неплохо, но деньги эти пригодились бы ему, так как у него было много детей. Ждал он, ждал, но посылка не приходила; он ходил справляться — ему сказали, что никто ни о чем не знает; так это и тянулось, пока ему не надоело. Писать брату он не хотел, считая, что письмо его все равно не дойдет, и так с тех пор о Павле никто ничего не слыхал, а денег Иржи так и не получил. Он всегда говорил, что брат наверняка послал деньги, но их кто-нибудь присвоил, и никто не мог поколебать его в этом мнении. Впрочем, из нашей деревни много еще музыкантов разбрелось по свету, но ни у одного нет ни такого таланта, как у Павла, ни его счастья, — закончила Мадла.