— Да, тетя, но ведь идут же туда и помладше меня, сами знаете, сколько народу туда каждый год уходит на заработки! И наш Вавржинек — кто знает, не туда ли он ушел, — и всегда как вспомню я о парнишке, будто что кольнет меня; вот уж, видно, пришлось ему бедовать-то! Ах, если б только мне там найти его!

— А как же ты, девушка, объясняться-то будешь; ведь там, поди, все по-немецки говорят?

— Да я быстро выучусь, несколько слов я уже у пани учительши переняла. Ах, тетушка, как отплатить мне вам за все добро, что вы мне сделали! Не будь вас, не попала бы я к учителю, не научилась бы другой, не нашей, работе, и теперь мне без этого туго пришлось бы. А так я никакой работы не боюсь и рада, что и письмо сама написать могу; как пришлю я вам весточку, попросите прочитать господина учителя.

— Чему человек научится, то не пропадет! Служила я в молодые годы в Градце у почтенных господ и там тоже научилась кое-чему, что мне на пользу было.

Говоря все это, тетка надела зеленую суконную жакетку и коричневый кожух со складками во всю длину — старинный наряд женщин из Есенице.

— Вот видишь, — сказала она, — мы, старые люди, остались верны своей одежде, а вы, молодые, приняли другое платье. Что же, оно тоже к лицу вам, но, Мадла, не отказывайся от него; говорится, правда: «Какова одежда — так и наряжайся», но эта пословица не про нас, она только для господ.

С этими словами старушка ушла в соседнюю горницу.

Мадла встала с лавки, открыла ставни и прислушалась. Везде было тихо; начинало светать. Девушка снова закрыла окно и ставни, вынула из светца лучину и поочередно стала освещать все в комнате, начиная с широкой постели с синими в цветах подушками; свет падал то на майоликовые тарелки и костяные ложки, то на различную утварь, расставленную в буфете и по полкам, то на картинки, то на шкафчик в углу за столом, куда тетка, бывало, прятала ее букварь, когда Мадла еще была маленькая и ходила к ней после смерти отца, то на карниз большой печи, где всегда стояло для нее какое-нибудь лакомство в горшочке. Мадла в раздумье на минуту остановилась у прялки. Потом повернулась к окну, сорвала стручок розмарина, лист мяты и муската и спрятала все это за корсаж; и когда снова вставляла лучину в светец, можно было разглядеть, что ее прекрасное лицо залито слезами.

Тут в светлицу вошла тетка, неся под мышкой один узелок, а в руке — другой. Положив все на стол, она взяла узелок Мадлы и стала все заново укладывать.

— Эту косынку накинь на голову, чтоб лицо не опалило солнцем... Эту жакетку сверни и возьми на руку, по утрам бывает свежо, — а там, поди, холода. Слыхала я, будто в одной земле даже и лета не бывает, — не там ли это, куда ты идешь?

— Да нет, не там, тетя.

— Ну, все же не увязывай жакетку в узел; а это я испекла тебе на дорогу каравай хлеба, чтоб не сразу ты забыла вкус домашней еды. А здесь — это, знаешь, та крячка, она еще все убегала к чужим, я и говорю: не потерялась бы она у нас, прирежь-ка ее, Бетка, да и зажарим Мадле на дорогу. А здесь вот пироги. Все это сгодится тебе, пока дойдешь —идти-то ведь на край света! А вот тебе иерусалимский бальзам — он от всего излечивает; а вот мазь... постой, куда это я ее задевала... ах, и не знаю, право... да, вот она. (Старушка ничего не видела из-за слез, которые старалась скрыть.)

— Но послушай, золотая моя тетя... — хотела возразить Мадла.

— Не перебивай меня! Такой мази ты во всем свете не достанешь, ее делают только в Новоместском монастыре... Да ты и сама знаешь, сколько слепых излечились этой мазью. А вдруг у тебя глаза разболятся — кто тебе тогда там поможет? А это, чтоб не сказали, что мы тебя как нищенку отпустили, я приготовила немного платья. Ходи чисто, да не покупай полотна — на что же я-то пряду? Будешь на службу поступать, так не на деньги смотри, а чтоб господа хорошие были... А здесь вот это две ниточки бус: говорят, это гранаты, мой покойник — пошли ему господь райское блаженство — привез мне из странствий... Я уж никогда не надену их на шею, тебе они лучше подойдут... — добавила старая женщина, трясущимися руками укладывая узелки в кошелку. Мадла стояла у стола как окаменелая и вдруг с горьким плачем кинулась на шею тетке, и так они стояли, обнимая друг друга и плача, когда дверь потихоньку отворилась и в горницу вошла Бета.

— Хозяйка, уже день, жаворонок вылетел с поля за гумном, пора, поди!

Проговорив это, она снова ушла.

— Ах, тетушка, вы такая добрая, если вы только хотите, я останусь...

— Нет, нет, Мадла, иди с богом, я не хочу видеть, как тебя на погост понесут. Бета уже знает, что надо сделать, куда идти; она проводит тебя немного и понесет твои вещи — ты еще вдоволь наносишься. В город тебе идти нельзя, там тебя знают; Бета проводит тебя до Яромержа, прямо до корчмы, где останавливается Гаек; я как-то ездила с ним в Градец, это хороший, человек, уже пожилой. Бета расспрашивала в городе — да она тебе по дороге сама может рассказать, что это за славный человек, с ним ты будешь в полной безопасности, как у Христа за пазухой. А теперь, девочка, отправляйся в путь с господом богом; постой, вот тебе... спрячь как следует. Да куда ты! Спрячь за корсаж — из кармана выронишь. Это несколько рейнских, сочтешь дорогой... А вот немного мелочи, положи в карман... Молчи, молчи, говорю тебе — сама знаю, что делаю. И кому мне еще деньги давать?

— Поклонитесь матушке да попросите ее, чтоб она меня простила, как вы, и зовите иногда в гости Марженку — она хорошая, — просила Мадла, готовясь в путь.

— Я все это выполню, а ты не забудь мне весточку прислать, как ты добралась и как устроилась. Найдешь бедняжку Вавржинека — будь ему матерью; он был своевольным мальчиком. А этому Гаеку передай от меня привет.

— А он знает вас?

— Да как же ему не знать, когда я с ним в Градец ездила! Я пряжу отвозила и не знала, куда сунуться, так он послал со мной сына, славного такого подростка, тот довел меня до города. Скажи ему только — мол, Неедлая из Есенице шлет ему привет, так... Не забыли ли мы чего? Подумай-ка. Есть ли у тебя какой-нибудь ножичек? На тебе мой, он понадобится, как соль; батюшки, а соль-то чуть и не забыли! Ну, а еще что? Думай! Бетка, возьми это!

Бета положила вещи Мадлы в корзину на спине — будто просто идет в город за покупками — и встала за дверью. Тетка и Мадленка оставались еще в горнице.

— Ну, а четки-то у тебя есть? — снова спросила тетка, лишь бы продлить прощание.

— У меня есть молитвенник.

— Что такое молитвенник? Тебе нужны четки, на тебе мои — с этими я молюсь на сон грядущий. — Старушка вынула четки из того же кармана, откуда перед этим извлекла складной нож, и подала Мадленке.

— Да что же останется вам? Боже, вы все мне отдаете!

— Бери, бери, я же могу взять те, с которыми хожу в костел.

Положив руку на плечо Мадленки, старушка опустила другую в глиняную кропильницу, что стояла у двери, и затем трижды перекрестила девушку.

— Да сопутствует тебе господь бог, и да оберегает он тебя от всего этого, чтоб вернулась ты такою же, какой уходишь.

С этим благословением проводила старушка через порог дочь своего брата, которую любила, как собственную, и долго смотрела еще ей вслед, пока за ней не захлопнулась калитка; тогда она вернулась в горницу, загасила лучину, открыла ставни и, опустившись на колени у окна, сложила руки и стала молиться.

Скоро стал слышен голос не одного уже, а многих жаворонков; утренняя заря разлилась по небу, и золотые лучи солнца озарили темные громады Кладненского взгорья. Деревня стала оживать, но Мадленка с Бетой были уже далеко.

* * *

Бетка, наверно, уже десятый раз вскакивала с лавочки перед корчмой в предместье Яромержа, думая, что едет Гаек; они сидели там целый час, а возчика до сих пор не было.

— Я как на иголках, Бетушка, не пропустили ли мы его?

— Какое пропустили, ведь мы тут у самой дороги сидим; мимо нас и мышь не проскочит. Вы только не бойтесь, Мадла, здесь нас никто не знает, и искать нас тоже никто не будет.

— Как знать, ведь наши уже увидели, что меня нет, как бы за мной не послали.

— И пусть посылают; хозяйка скажет вашим родителям, что отправила вас в Рыхнов к тетке, чтоб у вас горе от сердца немного отлегло. Она скажет матери только через несколько дней, куда вы ушли. А там пусть себе ищут на здоровье.

— А ты, Бетушка, не проговоришься, если вдруг мельник...

— Да я лучше язык себе отрежу, — перебила ее Бетка, — чем хоть словечко промолвлю о вас этому злодею! Не знаете вы Бетку! Пусть себе расспрашивают; да я их вокруг пальца обведу, как маленьких, запутаю, а узнать они ничего не узнают. Ведь это я сказала хозяйке: если вы силком отдадите девочку этому плешивому антихристу, она и до свадьбы не доживет. Золотая моя Мадла, я уж стара и всего лишь служанка, но и я бы за него не пошла, как же вам-то за него идти, такой красавице! Жаль было бы вас отдать такому уроду безобразному — ведь нос-то у него как башня, глаза как у оборотня, прямо так и норовит проглотить человека. Да если бы еще хоть что-нибудь хорошее было, а то ведь, прости господи, дьявольское отродье. На нем после смерти бесы пахать будут!

— Что ты, Бетушка, не говори так. Я, хотя и могла бы хулить его, зла ему не желаю, только бы он меня в покое оставил.

— Что ж, вы добрая душа, да ведь не все такие; вот узнаете немного свет, увидите. Не желаю я вам, правда, больших испытаний, а хочу, чтоб вы попали к хорошим, добрым людям, которые приняли бы вас как родную. Ну, дайте-ка я еще раз взгляну, не едет ли он, — вспомнила Бета и отошла к углу дома, хотя и с лавки они видели всю дорогу.

— Вон едет кто-то: воз точно целая хата, — это он!

— Хоть бы его уж господь принес, — вздохнула Мадленка; она все время боялась, что ее начнут искать и найдут, иначе она, конечно, не спешила бы так.

— Да, это дядюшка Гаек; два воза: один пароконный, другой простой, сам высокий — все сходится точь-в-точь; это не кто иной, как дядюшка Гаек — так мне его в Малой Скаличке и описывали.

— Ах, Бетушка, теперь, когда он здесь, как мне хотелось бы вернуться! Сердце у меня будто надвое раскалывается. Ты-то домой пойдешь, а я останусь тут одна-одинешенька, как липа в поле. И свижусь ли когда с вами — один бог знает!..

— Ах ты дитятко мое бедное, да если б тебя сейчас тетка слыхала, от тоски бы она иссохла вся. И что это вам в голову приходит, как это вы говорите, что не вернетесь? Ведь гора с горой не сходится, а с человеком человек... разве не знаете? Бог даст, снова увидимся в добром здоровье, да я еще на вашей свадьбе спляшу.

— Ну, ты всегда весела и не знаешь, каково мне, — отвечала Мадленка, и глаза ее наполнились слезами.

— Что ж делать: разговоры разговариваются, хлеб естся, вода льется, человеку удастся когда-нибудь от всех забот избавиться. Что смех, что слезы, девушка, выходит одно на одно; так уж лучше будьте веселы и думайте о том, что господь бог с нами всюду.

Возы тем временем подъехали к корчме, где их уже ожидал батрак с сеном, потому что с давних пор в этой корчме около полудня Гаек кормил коней. Хозяин корчмы, уже издали снимая шляпу, тоже вышел из двери, приветствуя гостя. Начался разговор о грузе; корчмарь расхваливал лошадей Гаека, а Гаек все переводил разговор на других коней, как это в обычае у людей подобной профессии. У каждого сословия свои интересы.

— Пойди, Бетушка, заговори с ним обо мне, — попросила Мадлена. — Ты смелей меня.

— А может, нам раньше у его работника разузнать, как да что? Как вы думаете?

— Зачем? Ведь не работник же будет решать; иди, иди, Бетушка, передай ему привет от тетки.

— Да уж идите вы лучше сами, Мадла; ведь вам нечего стыдиться, он такой же человек, как и мы. А ваши слова больше будут ему по душе; идите уж вы сами, а я с ним и без того поговорю.

— Кажется, эти женщины хотели бы с вами поехать, они ждут вас здесь с утра. Поговорите с ними, а я пока приготовлю завтрак, — с этими словами корчмарь вошел в дом, оставив Гаека, к которому уже подходили Мадленка с Бетушкой, перед дверью.

— Если я не ошибаюсь, — начал сам Гаек, — вы хотите подъехать со мной немного?

— Я-то нет, дядюшка, — отозвалась Бета, — а вот нашей Мадле надо бы доехать до Вены, я только провожаю ее.

— Вы, барышня, одна едете в Вену? К знакомым, верно? — с некоторым удивлением спросил Гаек Мадлу, не спуская глаз с ее раскрасневшегося лица.

— У меня там нет ни души: я собираюсь там найти себе работу, — тихо ответила Мадлена.

— Работу! Разве нет у вас родителей или друзей, что вам приходится зарабатывать себе на хлеб?

— Есть у нее родители — мать родная, а отец ее умер, когда ей было девять годков, в Юрьев день тому исполнится восемь лет. Мать вышла замуж второй раз, у девушки есть отчим. Есть у нее еще и тетка. Мадла, что ты должна передать хозяину?

— Милая Бетушка, тетя, наверное, ошиблась, ведь она возила пряжу в Градец уже очень давно и, как рассказывает, ехала вместе с дядюшкой Гаеком. И тетя говорила еще, что у хозяина был сын-подросток, который показывал ей дорогу в Градец.

— Теперь вспомнил, — засмеялся Гаек, — это был мой отец, а я тот самый подросток... С тех пор, конечно, прошло немало лет. Отец мой умер, и теперь дело веду я, а люди по привычке так и называют меня, как отца, дядюшкой; какой же я дядюшка?

— Да ведь это все равно. Так вот, дядюшка, эта самая тетка тоже просит вас взять с собой девушку, к вашей помощи все так охотно обращаются...

— Да и я с радостью каждому оказываю услугу по мере сил, а потому и эту барышню с удовольствием возьму с собой, и если смогу в чем-либо помочь, то обязательно сделаю. Но послушайте моего совета, барышня: если только вы можете остаться дома — останьтесь, а не можете — найдите службу здесь за меньшую плату; не стремитесь служить в Вене — там служба тяжелая. То, что вы заработаете в Вене, достанется вам дорогой ценой, и не одна девушка горько поплатилась за это. Мне жаль вас!