Сняв шапку, Вавржинек откинул волосы и показал Мадле большой шрам над ухом.

— Что же это он с тобой сделал? — с болью проговорила Мадла.

— Он послал меня как-то за хлебом; когда я принес, ему показалось мало, и он отправил меня назад. Пекарь обругал меня, но по моей просьбе дал мне другой хлеб, опять такой же. Когда я принес подмастерью этот хлеб, он бросил его наземь.

— Да он, верно, язычник какой, — проговорила госпожа Катерина, которая шла впереди них и слушала рассказ мальчика.

— Я не знаю, язычник он или нет, но только он был злой человек, — отвечал Вавржинек и продолжал: — Как бросил он этот хлеб, я не мог сдержаться и сказал ему, что когда-нибудь он и сам будет рад корочке хлеба, но я и договорить не успел, как в голову мне вонзился нож и кровь залила мне лицо. Он как раз кроил кожи и в ярости швырнул в меня ножом. Кровь шла так сильно, что они не могли ее остановить, и я потерял сознание. Мастер послал за фельдшером, тот перевязал мне голову и стянул рану. Но мне было очень больно, и я долго ходил с перевязанной головой! Сколько я слез тогда пролил, не могу даже тебе рассказать; они злились, что я так долго не могу ходить за их детьми, да меня же еще обвиняли в том, что это мне досталось за мой язык — ведь при этом никого не было, и подмастерье сказал, что я сам довел его до исступления, что я несносный мальчишка, и ему поверили. Один только старший ученик жалел меня, потому что сам прошел через все это. Как только мне стало полегче, меня снова заставили работать. Вот этот подмастерье и виноват в том, что я убежал, а так, может быть, я помучился бы там еще немного.

— А почему же ты обо всем этом не дал нам знать, или не написал, ведь ты умеешь писать? — спросила Мадлена.

— Эх, сестричка, все это не так просто, как ты думаешь: все, что я тебе писал домой, они обязательно просматривали, и то, что вы мне писали или посылали,— тоже; так уж лучше было ничего не писать. А из тех гостинцев, что мне посылали ты и тетка, мне мало что перепадало.

— Но почему этот подмастерье не давал тебе покоя?

— Это был овод, а не человек, — отвечал Вавржинек и продолжал: — Правда, настоящей работы я даже и не нюхал, да и ремесло мне не нравилось, но все же, приглядевшись немного, я научился делать мелкую починку, и, когда наступало горячее время, хозяйке приходилось самой нянчить детей, а я садился на табурет. Раз как-то позвали меня работать, и подмастерье дал мне сделать заплатку на башмаке, да сказал, что обломает башмак об мою голову, если не будет сделано все как следует. Я попросил его показать, как сделать лучше; он только огрызнулся, что я должен сам это знать. Мастера не было дома, а старший ученик был занят, и я не мог ни у кого спросить. Я починил башмак, как умел. Закончив работу, показал ее подмастерью, а он бросил башмак мне под ноги и замахнулся. Боясь, как бы он не ударил меня по больному месту, я выставил руку, в которой держал шило. Не знаю, не видел он, что ли, шила или думал, что я отведу руку, но только он ударил меня, и шило впилось ему в ладонь. Он вскрикнул, разразился проклятиями и, может быть, убил бы меня на месте, если бы я не убежал в ту же минуту. Я бросился на чердак, схватил кафтан, выпрыгнул через слуховое окно — и прочь за ворота, да и помчался в поле что есть духу. К ночи я пришел в деревню, где мне позволили переночевать, накормили и дали на дорогу кусок хлеба. На другой день я без отдыха шел по дороге; ночью зашел в корчму, где меня тоже пустили переночевать. Там на соломе спало несколько человек, я заснул как убитый. Ночью мое платье кто-то украл. Я поплакал, а что проку? Несколько проезжих сжалились надо мной и дали мне немного на дорогу. Я хотел отправиться в Вену, но что ты будешь делать без денег, без одежды? И пошел я бродить по деревням, пока один пастор не пожалел меня и не взял пастухом. По воскресеньям я ходил на хоры раздувать мехи органа. Раз как-то взял я кларнет и заиграл; услыхав это, деревенский учитель стал меня расспрашивать, где я научился. Я все ему рассказал, а он мой рассказ передал пастору. С той поры я стал работать по дому и учиться музыке. Они полюбили меня, и учитель говорил, что из меня выйдет музыкант, чего я и сам сильно желал. Но мне не повезло; я прожил там зиму, а весной добрый старый пастор умер. Мне пришлось уйти. Учитель советовал мне отправиться в какой-нибудь большой город и доучиться; сам бедняк, он сделал для меня все, что мог. Я побрел в Вену. Когда я сюда пришел, не было у меня ни гроша, ни друга, и я бродил здесь, как слепой. Тут меня приметили эти музыканты и сразу стали уговаривать пойти к ним кларнетистом. Я послушался, теша себя надеждой, что мне удастся скопить немного денег, чтобы закончить учение. И вот уже больше года я хожу с ними. Но до сих пор денег у меня мало, хоть я стараюсь их беречь. Вот, Мадленка, и вся моя история. Пережил я немало, но, теперь, когда я знаю, что ни мать, ни тетка на меня не сердятся и что ты, Мадленка, будешь здесь со мной, мне уже все нипочем, и подмастерью тому я уже простил — не будь он таким злым, я, может быть, и музыкантом не сделался бы, а я никем другим быть не хочу.

Пока Вавржинек рассказывал, дошли до дома. В горнице увидели за столом кучера дядюшки Гаека — Якуба.

— А где хозяин? — быстро спросил Михал.

— Лежит дома, кони его побили.

Все испугались, Мадленка побелела, — в лице ее не осталось ни кровинки.

— Как же так? — спросил Михал.

— Да перед тем как нам сюда ехать, отправились мы на паре коней в легкой повозке в Наход. Хозяин сдал на почту письмо вам, господин Михал, да заказал домашнюю утварь нашей невесте Марките. А как ехали мы домой, повстречали в пути телегу, на которой, как мы видели, сидел пьяный хуторянин. Хозяин издали стал кричать, чтобы тот сворачивал, что у нас лошади с норовом, а тот начал препираться — сворачивайте, мол, сами. Ну, перед пьяным сам господь свернет в сторону, свернули и мы. Но дорога была узкая, кони сошлись близко, наши заржали, мигом встали на дыбы, и все смешалось в кучу. Мы вылетели из повозки; хозяин крепко ухватил коней под уздцы, хотя они его и лягали. Сроду я такого шума не слыхивал и такого страху не испытывал. Чудо, что хозяин жив остался и коней удержал. Хуторянин со страху протрезвился и, как только хозяин укротил наших коней, галопом ускакал от нас. Кони немного только поободрались, а вот у хозяина все тело — сплошной синяк; не будь в нем силы, как у Самсона, эти дьяволы растоптали бы его насмерть. Как только мы добрались до дому, я тотчас помчался в Упице за доктором. Доктор сказал, что хозяину и за две недели не отлежаться. Поэтому на другой день я поехал сюда один. Вот что я должен передать вам, а также еще и поклоны всем.

Он передал госпоже Катерине привет от старой Гаековой и деревенское сало, а Мадле — сверточек от тетки и привет от Бетки.

Мадленка обрадовалась, рассказала Якубу, как они встретились с Вавржинеком, и Якуб от всего сердца поздравил ее. Напомнив, чтоб все, кто хочет послать с ним что-нибудь домой, приготовили все на завтра, Якуб ушел. Мадла, прочитав письмо, передала всем приветы и сообщение о том, что дома все здоровы, потом отдала госпоже Катерине содержимое сверточка — кусок полотна «на рубашки мальчику», как от имени тетки написал учитель. Вавржинека госпожа Катерина домой не отпустила.

— И вы завтра обязательно приходите, чтоб обсудить все, — велела госпожа Катерина Мадле, когда все пожелали друг другу доброй ночи и Мадла с Ленкой собрались уходить.

Девушкам хотелось бы еще порассказать друг другу, что на сердце лежит, но их провожала старая Анча. Мадле идти было недалеко; у ее дома девушки подали друг другу руки.

— Доброй ночи да хорошего сна о Гаеке! — шепнула Лена Мадле. Та пожала руку подруге и поспешила в свою каморку, где наконец вздохнула ото всей души.

* * *

Идет жатва. В Вене, правда, о ней понятия не имеют, там, как говорила госпожа Катерина, многие не знают, как хлеб растет; на полях Гаека оживленно. Поправившийся Гаек еле дождался жатвы — не столько из-за самой жатвы, не столько из-за свадьбы, сколько из-за поездки в Вену. Хотелось ему уехать немедля, но долг удерживал его; и во время жатвы и на свадьбе он должен был занимать место отца. Поэтому он старался ничем не выказывать своего нетерпения — все равно ничего нельзя было поделать — и ждал. «Живые всего дождутся, мертвые долежат!» Гаек дождался и жатвы и дня сестриной свадьбы, дождался и следующего после свадьбы дня — дня отъезда. В доме веселье и музыка, гости валят через порог толпами, будто кто горох сыплет, а хозяин весело взмахивает кнутом и мечтает только об одном — вот бы у резвых коней, которые чуть было не отправили его на тот свет, выросли крылья и быстро донесли бы его до города, где ему предстоит узнать — будет ли он счастлив, как Маркита, или останется старым холостяком, как Якуб. Нет, не мог он дождаться, пока увидит Мадлу.

Якуб, конечно, привез ему привет от нее, рассказал ему, как барышня Мадленка испугалась, узнав о несчастье с хозяином, рассказал и о том, что Мадла похудела, что она грустна. Но горько стало Гаеку от упоминания, что барышне Мадленке не идет городская одежда. Ведь он просил ее не отказываться от деревенского платья, а она не выполнила этой просьбы. И казалось ему, что вместе с этим платьем, которое так ему нравилось, она отложила в сторону и память о нем самом. Да и разговоры о сыне судьи и речи Бетки крепко задевали его, хотя обычно он не обращал внимания на бабьи пересуды. Поэтому, трогаясь в путь, он сказал матери:

— Хотелось бы мне сгрузить эту кладь с воза, чтобы колесам было легче!

А мать подумала: «Пожалуй, добром не кончится, если Иржик не понравится этой девушке!».

Когда у госпожи Катерины обсуждали, как помочь Вавржинеку достичь цели и стать настоящим музыкантом, хозяйка дома вспомнила о старом чешском учителе, который в день святого Яна приходил в костел, чтоб сыграть для чехов песнь о святом. В тот же день Михал с Вавржинеком отправились к нему. Мысль была удачной. Этот человек оказался известным музыкантом и учителем музыки. Когда Вавржик сыграл на кларнете и на скрипке, старик сказал: «Из вас будет музыкант», — и тотчас принял его в учение. Жить Вавржинек остался у Михала, а в благодарность за гостеприимство взялся учить Яноушека игре на скрипке.

Вавржинек блаженствовал. Его полюбили, хотя он был всегда задумчив и неразговорчив. Мадла говорила, что он стал похож на отца. Большим облегчением было для девушки, что ей не приходилось больше сокрушаться о брате, но зато письмо тетки прибавило ей новых забот. Каждый вечер она читала его как молитву, и каждое задушевное слово тетки падало на сердце ее освежающей каплей росы, но была среди них и не одна капля полынной горечи, как, например, слова о сыне судьи. Если б Гаек не вошел так прочно в ее сердце, может быть, она ради своей тетки и вышла бы замуж за сына судьи, не желая платить непослушанием за всю ее любовь. Но было уже поздно. Несчастье, приключившееся с Гаеком, тоже мучило ее, тем более что она не знала, выздоровел ли он и когда сможет приехать. Она тосковала по нем и не знала, можно ли верить надежде, что она и ему так же дорога. Единственным человеком, способным ее развлечь, была Ленка, и потому Мадла часто забегала к ней посидеть в маленькой комнатке, утопающей в цветах. Цветы Ленка покупала у той бедной маленькой цветочницы, о которой ей рассказала Мадла. Не раз Мадла встречалась у подруги и с господином Томаном, который нравился ей потому, что речи его были справедливы, как и речи Гаека, и потому, что он не похож был на уличных хлыщей. Узнав его, она больше не удивлялась тому, что Ленка верит его слову, как святому писанию, и возлагает на него все свои надежды. Госпожа Катерина тоже узнала о любви Ленки: любви не утаить, как шила в мешке. Сначала она пыталась образумить девушку, но видя, что все тщетно, и прослышав от знакомых, у которых служила Ленка, что господин Томан — человек порядочный, она замолчала и только жалела девушку за то, что та тешит себя несбыточными надеждами. Она знала семью Томанов и знала, что у молодого человека, правда, добрая мать, но гордый и жадный отец, который никогда не даст согласия на этот брак.

Это случилось накануне дня святой Марии Магдалины, в сумерках, когда Мадла возвращалась домой из предместья Новая Вена. Туда она ходила по поручению хозяйки, которая с мужем и детьми уехала за город на два дня. Мадла не досадовала, так как на следующий день были ее именины. На родине ее не было в обычае справлять именины, но когда и Ленка пожелала отпраздновать ее праздник, и госпожа Катерина пригласила ее к себе в этот день, девушке не захотелось отставать от всех. Госпожа Катерина пригласила и господина Томана не побрезговать честным их угощением. Не хватало только одного человека, которого Мадле больше всего хотелось видеть.

Никуда не торопясь, Мадла проходила мимо главного костела и зашла туда помолиться. Потом пошла своей дорогой. Волнение отражалось на ее лице, она не смотрела по сторонам и потому не заметила человека, который неотступно следовал за ней от самого крепостного вала. Когда она молилась, человек стоял поодаль, когда же она пошла дальше, он последовал за ней в нескольких шагах. Увидя, как она входит в дом, незнакомец было остановился, потом внезапно, будто решившись на что-то, вошел в дом за девушкой. Квартира, где служила Мадла, была на третьем этаже и совершенно отделена от других. Кроме Мадлы, в квартире не было ни души. У Мадлы были ключи только от кухни и от первой комнаты, остальные хозяйка увезла с собой.

Войдя в кухню, Мадлена задвинула за собой засов, сняла платок, положила кошелку и пошла в комнату закрыть окна. В пустой комнате было уже темно, и какая-то необъяснимая тревога вдруг напала на девушку.

Мадлена оглянулась, будто чувствуя, что к ней приближается что-то. Запирая окна, она начала напевать: «Ох, и что ж это головушка моя болит...» — песню, которую в последнее время полюбила. В эту минуту кто-то стукнул в дверь.

— Это вы, Анча? — спросила Мадла через дверь.