Царь Федор Иванович нынче в большом испуге. Пока жил за батюшкиной спиной, казалось, что державой править легко. Есть бояры-князья, есть умники-приказные дьяки. Знай себе указывай: что надо, то и исполнят, что повелишь, то и сделают*
А если захотел отдохнуть — медвежьей травлей потешиться или в колокола позвонить, на эту пору шурин Борис есть. Ему только дай повластвовать.
У бояр-князей свои думы в голове. Они Годунову кланяться не хотят. Если к нему за всякой нуждой ходить — возомнит о себе бог знает что. И посему прут бояре и приказные головы за всяким делом прямо к Федору. Станет на их пути Борис — и не глядят, встретит бояр Ирина-го-сударыня — мимо нее.
Не успел царь сесть на трон, низы сразу в бунт удари-лись. Стольный град наводнили разбойники и всякая чернь, что ни день, то поджог, что ни ночь, то грабеж. Князь Иван Туренин — сразу к царю: «Что делать, государь, моих стрельцов для наведения порядка не хватает. Где взять?»
А откуда государю знать, где есть лишние войска? Хотел повелеть оторвать от западных окраин, а Борис руками замахал: «Что ты, что ты? Круль Баторий Ям-Замполь-ское перемирие подтвердить отказался, то и гляди на западные границы бросится».
Ворвались к царю бояре, орут: «Богдашку Вельского из думы долой, в ссылку его, мошенника!» Царь испуган, глядит на Бориса: Вельский — свояк Годунова, можно ли его опалой карать? Шурин пожимает плечами, мол, делай, как хочешь, на то ты и царь. Пришлось Богдашку отдать на съедение боярам. Потом Мурат-Гирей из Крыма прибежал, сказал, что султан послал в черемисскую сторону четыре тысячи ногайских всадников. Тут уж государыня Ирина на царя насела: город на Кокшаге ей поручено
стройть. Три полка, государюшко-батюшко, вынь да вы-ложь. Без крепостей заволжскую сторону от ногайцев никак не оборонить. Так этих забот царь испугался, что тут же захворал. И дюже сильно. Лекарей иноземных Федор не признавал, да и их к этому времени на Москве было мало. Англичанина, что помог уморить Ивана Васильевича, Годунов отослал домой, теперь при царе были одни попы да монахи. Лечили они государя все более мощами самых древних святых, но почему-то царю лучше не становилось. Опекунский совет распался. Богдана Вельского сослали на Белозеро, за ним туда же отвезли Афанасия Нагого. Никита Романов хворал сильнее, чем государь, люди ждал и. что он вот-вот преставится. Князья Шуйские и Мстиславские сначала были сильны Казенным приказом. Два царских казначея, Петр и Владимир Головины, были им привержены, и потому Шуйские распоряжались казной как хотели. Петр Головин не слушал Бориса и краем уха, дерзил не только ему, но и царю. И это его погубило. Годунов добился у государя позволения сделать казне ревизию, а она вскрыла такое воровство, что боярский суд приговорил казначея к смерти, а его помощника Владимира к ссылке в казанские края. Главой Казенного приказа поставили сторонника Годунова Деменшу Черемисинова.
II
Борис Годунов думал, что Ноготков, узнав о гневе,царя, будет либо браниться, либо молить о пощаде. Такому спесивому садиться в застенок мыслимо ли дело? Но молодой князь вошел в палату ни возмущенным, ни обиженным.
— Садись, княже, рядом, — Борис указал на лавку около стола.
— Спасибо, боярин, я постою, — князь провел ногтем большого пальца под усами, прикашлянул. — Насидеться я полагаю, еще успею.
— Ты знаешь, государь огневан на тебя.
— Да уж знаю. Инако полк не отняли бы.
— И велено тебя заточить в тюрьму.
— Мудро повелел государь. Который год крепости строю, пора и отдохнуть. По заслугам и честь.
— Не храбрись, княже. Сидеть придется долго. И не зря.
— Понимаю, виновен. Но долго не усижу.
— Уж не бежать ли думаешь?
— Зачем же? Я ведь не разбойник какой. Придет время крепости возводить — вот и пригожусь.
— У царя и без тебя воевод хватает, не гордись.
— Так уж и хватает. Вон князя Воротынского взять... Род, как змеиный хвост, издревле тянется, а сам пяти собакам щей не разольет. Крепости строить — не брюхо наедать. Ум надобен и расторопность. Дабы острог возвести, не менее пяти тыщ воев надобно. Их на малом клочке земли работой занять труднее, чем сто тыщ ратников на поле боя разместить. Тут ни знатность, ни род не помогут. Иному никаких заслуг не надобно: отдал сестру за царя, вот и шурин.
— Ишь ты. Я думал участь твою облегчить, но, видит бог, раздумаю.
— А я и не прошу. И ранее так было, так будет и впредь — всяк правитель, подданных своих в тюрьмы сажающий, в делах своих проигрывал. А уж ныне, когда покойный государь множество полезных людей из дела выхлестал, тем более. Уж кто-кто, а ты это более других понимаешь.
— В крепь сажаю тебя не я...
— А вынимать тебе придется. Подумай об этом. А я посижу, подожду.
— Ладно, княЖе. На меня обиду не держи. И если придет время, шапку я перед тобой сниму, не спесивствуй.
— До скорой встречи, боярин. Указывай застенок. Я готов.
III
Ешка добрался до Москвы сравнительно легко. Да и как сему не быть, если у него в кармане грамота с вызовом царя, подписанная самой государыней Ириной. Прибыл он в белокаменную за неделю до Троицы и в Разрядный приказ решил сразу не являться. А причиной тому был кабак в Зарядье. Как выпил отец Иоахим первый ковш хмельного меда, так и забыл про свою Палагу, забыл про указ. Тем более, что до срока оставалось семь дней. Вспомнились былые времена с загулами, песнями и щедрыми на ласку молодайками. До баб Ешка был зело лют, а как выпил зелена вина, так и совсем расхрабрился.
— Жисть она когда хороша? — спрашивал он голь кабацкую.— Когда есть семь кабаков, семь Табаков, семь пьяниц шатких, семь скляниц гадких, семь Ульяниц гладких, на любовь падких! — И бросал пятаки и гривенники на стол целовальника. Утром, опохмелившись, Ешка пошел на базар. Рыночную суету он любил, с удовольствием слушал, как колготит гулом широченное торжище. Люди снуют меж торговых рядов, кричат, поют, бранятся, спорят из-за цен, расхваливают свой товар. По базару девки шляются табунами, стремятся на холм, к качелям. Там парни приглашают их на доску, встают, держась за веревки, и начинают раскачиваться. Иные качаются осторожно — как бы не выказать парням-охальникам промежножие. Если парни на качели без девок — лихость показывают. Взвиваются выше перекладины, жердь поперечная выгибается и трещит. Девки внизу от страха закрывают глаза, повизгивают. Ешка глянул и расхохотался: одна щелкала орехи, чуть не подавилась. Более всего шуму на торжище от скоморохов; Ешка любит бродить за ними, слушать их песни. Глумцы, как опята средь леса, стайками крутятся меж рядов и лавок, бренчат на гуслях, поют бывальщины. Один гнусаво тарабарщину поет:
Шары-бары-растабары, шилды-булды-чикалды,
Лень-шень-шиваргань, нам приплясочку сваргань!
Чудо-юдо рыба кит, пташка серая летит!
Чуть подалее гудошник надул пузырями щеки, приплясывая и притопывая, гудит разухабистую веселую припевку. Двое около него бьют себя по ляжкам, поют:
Эх, раз, по два раз, расподмахивать горазд!
Кабы чарочка винца, два стаканчика пивца,
На закуску пирожка, на приглядку девушка!
Посреди площади еще стайка. Эти с мочальными либо кудельными бородами, в колпаках, пляшут, кувыркаются, потешают народ.
Гулко звенят бочки в гончарном ряду. Ешке посуда не нужна, но он приценивается к ушатам, лоханям и кад-
кам. Ковыряет ногтем, подносит к уху, глядит на дно через свет — не худы ли. За бондарями — гончары. Там, само собой, жбаны, корчаги, горшки, миски и плошки. Поглазев на гончаров, Ешка пробирается мимо калек и нищих, мимо баб-ворожей, мимо дьяков с купоросными чернилами прямо к кружалу, откуда несутся винный дух, залихватские песни.
В кабаке было тесно и душно. Ешка один раз прошелся мимо столов, вернулся к двери — места, чтоб присесть, не находилось. Он мог бы вытолкать со скамейки какого-нибудь захмелевшего питуха, но не решался. Если бы у него было рубля два, можно бы и размахнуться, но в глубоком кармане рясы одиноко перекатывался из угла в угол пятак, тут уж приходится быть смиренным. Все деньги, которые ему дал на дорогу кокшайский воевода, размотаны. На улице жарко; можно, однако, пустить в расход рясу и остаться в подряснике, но как явиться в такой стати к государю пред светлые очи? А ради пятака и место занимать не стоит. И вдруг сзади голос:
— Эй, борода! Что онучи топчешь? Садись со мной рядом.
На конце стола сидит в распахнутом черного сукна кафтане молодой детина, косая сажень в плечах. По виду и одежде — боярин, на худой конец дьяк. Он толкнул плечом сидящего рядом мужичонку, указал на освободившееся место. Ешка сел, прогудел «спасибо», запустил руку в кар-ман. Детина подвинул к нему ковш с брагой.
— Выпей за упокой души рабы божьей Филисаты. Ныне девятины справляю. Не вином, слезами омываю душу свою. Горести конца нет.
— Супруга?
— Жена. Уж сколь ласкова была, сколь лепна! Не уберег. Остался един яко перст.
Ешка вытянул из-под рясы крест, осенил им ковш.
— Да будет ей царствие небесное!
— Люблю святых людей! — детина вытянул из-за пояса * целковый, показал целовальнику. Тот поднес жбанчик, стукнул дном по столешнице.
— В каком приходе богу служишь, кладезь святости?
— Ни в каком. Пришед я с берегов Кокшаги, а святость вместе с деньгами растряс. Остался пятак и множество грехов в придачу.
— Уж не Ефим ли ты часом?—детина метнул на Ешку удивленный взгляд.
— Яз естмь Ефим. Позван к государю...
— Так что ж ты по кабакам шляесси? Мы тебя в Разряде вторую педелю ждем!
— Велено к Троице...
— Это к государыне к Троице. А допреж того в Разряде с тобой говорить надобно.
— Ты кто естмь?
— Зовут меня Звяга сын Воейков, и состою я у головы Разрядного приказа, боярина Григория Борисовича Ва-сильчикова в дьяках. В Разряде неделю не был, быть может, за тобой на Волгу второго гонца послали. Посему сей жбанец оприходуем — и к боярину.
— Охмелеем, однако, дьяче. Боярин не помилует.
— Пожалуй, не помилует. Строг, не приведи господь.
— Да и обносился я...
— И то верно! Ладно, один день куда ни шло. Пойдем ко мне. Все одно изба моя пуста, один я в печалях пребы-ваху.
До Лубянки дошли благополучно. Ешка после жбанчика захмелел, ноги ставил нетвердо, но Звяга поддерживал его за ремень, коим была подпоясана ряса, и дотянул до избы исправно. Не раздевая, уложил на рундук, сказал:
— Ты спи, а я все же боярина упредить должен.
Проснулся Ешка под вечер, походил по избе, нашел на
полице полуштоф романеи, опохмелился. Вскоре пришел Звяга, принес новую рясу, кафтан, исподнее белье, камилавку и юфтевые, немного поношенные сапоги. Сели за стол, поели чего бог послал, запили романеей.
— Завтра с утра велено идти в приказ. Боярин собирает воевод, спрос с тебя будет большой. Место для града отыскал хорошее?
— Скажи мне, дьяче, неужто в приказе меня по имени знают? Откуда?
— От государыни Ирины Федоровны. Она боярину сказывала: «Есть-де на Кокшаге подвижник, святой человек— отец Ефим, он-де место для города разведал, землю черемисскую всю исходил и о народе там должен досконально знать». Так что ты в грязь лицом не ударь!
— Да уж расскажу.
— Я вот о чем попрошу тебя, отец Ефим, ты бы государыне за меня словечко замолвил.
— Како словечко?
— Коли город будет построен, понадобится для него городничий. Я бы хотел сие место занять. Мне в Москве теперь жить не для кого, все тут мою Филисатушку напоминать будет, а там я бы зело сгодился. Да и до каких пор мне с пером за ухом вокруг боярина топтаться? Надоело Пора свою дорогу торить.
— А самому попросить не лучше ли будет?
— Не в передачу скажу тебе — большинство дел в приказе на мне держится, и боярин все сделает, чтобы меня не отпустить. Самому перед государыней челом бить-напрашиваться зело неловко. А ты подвижник, тебя Ирина Федоровна послушает, для боярина ты недосягаем.
— Попрошу, дьяче, видит бог, попрошу.
— Спасибо. Слышал я, что тебя в настоятели храма прочат. Мы бы вместях с тобою отменно для новеграда поработали.
— Неужто настоятелем? А грехи мои прошлые...
— Какие грехи? Покойный государь Иван Васильевич снохе своей сказывал, что ты во Свияжске первый храм поднимал. Заслуги твои перед державой велики.
— Утешил ты меня, дьяче, ой как утешил.
— Садись-ка на скамью, я тебе патлы малость обкар-наю. Оброс ты зело.
Звяга достал с полицы горшок, накинул Ешке на голо^ ву и принялся ножницами отсекать торчащие из-под посудины лохмы.
IV
Вести с Волги опять пошли тревожные. В минувшую зиму воеводы под началом Воротынского выступили ка Васильсурск, но до войны дело не дошло. Казанцы, узнав, что русские идут с пушками, с огненным боем и в большом числе, хвосты поприжали. Тем более, что обещанных ногайцев Саадет-Гирей не послал (об этом позаботился Борис Годунов), а черемисы от Ветлуги все разбежались. Но как только просохли дороги, опять все зашевелились на приволжских берегах. Стало известно, что Аталык-мурза привел на Каму конников и будто бы устремил их в черемисские земли. Заметались с места на место ногайские сотни за Астраханью, затаилась готовая к прыжку Казань. Из Крыма вести шли непонятные: там междоусобная грызня вроде бы начала утихать, а это значило — хан то и гляди соберется в набег. Хоть так суди, хоть эдак, а черемисские земли надо укреплять, намеченные крепости строить. И наипервейшее дело — царев город на Кокшаге.
Царь снова занемог, и делами правили Ирина и Годунов. Царица торопила Разрядный приказ: давайте большого воеводу для кокшайского строения, давайте полки, давайте деньги, оружие, хлеб. Собрались как-то вместе Ирина, Борис и голова приказа Васильчиков. Стали перебирать воевод, способных к делу строительства острогов.
Годунов. Я бы послал туда князя Василия Пронско-го. Смел, мастеровит...
Васильчиков. Что ты, боярин. Пронский в Смоленске вторым воеводой сидит. Смоленск оголять нам никак нельзя. Там поляки рядом.
Ирина. Может быть, Ивана, сына Татищева. Он молод, силен...
Годунов. Татищев в Изборске. Это порубежный город. Лучше Гагарина. Он в Великих Луках, сейчас там тихо...
Васильчиков. Неповоротлив больно. Ленив.
Ирина. А если Данилу Сабурова? Он в Нижнем сейчас, там близко.
Годунов. Он хоть и родич наш, однако, лихоимец большой. Разворует весь город, ей-богу.
Ирина. Нижний Новгород не разворовал же.
Васильчиков. Он на такое опасное дело не пойдет. Найдет увертку. Если бы Ивашка Ноготков был! Лучше его строителя я не знаю. Но он по указу государя в крепи сидит...
Ирина. Из тюрьмы вынуть, и вся недолга. У нас и так.людей нехватка...
Го ду н о в. Ты, сестра, права, пожалуй. Придется перед Ивашкой шапку ломать.
С утра зателеньтенькали по всей Москве колокола, славя канун святой Троицы. Ешка и Звяга, приодевшись, пошли в Разрядный приказ. А с Лубянки идти в Кремль — никак торжища не миновать. Ешка на всякий случай размашисто перекрестился: не заманил бы бес сызнова в кабак. Звяга шел впереди, крупно шагая. Проходя мимо рыбных рядов, зажал пальцами ноздри — от столешниц нестерпимо воняло. В шорных рядах тоже вонько: пахнут разогретым дегтем хомуты, чересседельники, ремни всякие. Разжали носы и передохнули только около лавок меховщиков. Здесь овчины, шкуры прямо на рогатках, меха соболиные, норковые, беличьи для боярынь, княгинь, дьячих и воеводских женок и дочерей. Для простого люда — меха собачьи, кошачьи, заячьи. Пройдя по Пожару15, наконец, вошли в Кремль. Перекрестились на соборы, затопали к приказу.
Боярин Васильчиков бегал по прйказным палатам, шу-га‘л подьячих. Те мели, мыли и скоблили половицы, сметали в углах паутину. Стало известно: посетят ныне Разряд государыня Ирина Федоровна и царский конюший Борис Годунов. Чин конюшего и раньше был повыше всякого боярского, а ныне, когда царь болел, вся власть у шурина, он, пожалуй, и повыше самодержца будет. С Ешкой и Звягой боярин церемониться не стал, только крикнул:
— Мыслимо ли дело, сама царица вскорости прибудет. Такого при мне не бывало. Видно, отец Ефим, твоя Кокшага зело державе надобна. С духом соберитесь, а ты, Звяга, грамоты, карты и сметы — все как есть, на стол.
Вскоре пришли в приказ казначей Деменша Черемиси-нов, воеводы Ноготков, Григорий Вельский, Гагин-Великий и Шеховской. Чуть позднее явился со свитой митрополит Иов. Все поняли, совет будет не шуточный.
К назначенному часу вышли на крыльцо, чтобы встретить царицу. Летнее солнце било в глаза, и боярин Васильчиков из-под ладони оглядывал площадь — не появится ли Ирина Федоровна со свитой. Митрополит Иов со своими монахами спустился по ступеням и вышел вперед, ему первому благословлять царицу.
Никто не заметил, как сбоку из-за перил вышли царица и Годунов и стали подниматься по ступеням. Заметив это,* митрополит стукнул посохом по каменной плите и начал разворачивать хвост своей свиты, чтобы успеть к благословению хотя бы у входа в сени. Васильчиков и Черемисинов сбежали вниз, подхватили царицу под руки, повели наверх. Ирина одета просто, не по-царски. На голове малинового цвета начёльник, на плечах шелковый зеленый летник под* золоченым поясом без каменьев. Борис в летнем кафтане, в мягких сафьяновых сатюгах. Шапка летняя, без меха.
Ирина, заметив оплошность, повернулась к митрополиту, склонила голову под благословение. Сказала тихо:
— Свиту отпусти, владыко. Не для моления собрались, для дела. А вы, бояры, встаньте. Сидеть будем ныне без чинов и без мест, по-проетому. — Подошла к Ешке, протянула левую руку. Тот ткнулся в кисть губами, окутал ее бородищей. Хотел что-то сказать, не успел. Царица повернула голову к Борису:
— Вот сей подвижник, святой отец Иоахим.
— Вижу, вижу,— Годунов оглядел Ешку внимательно, прошел вперед царицы в сени.
В палате Годунов указывал места. Царицу посадили в кресло Васильчикова, рядом с нею воссел патриарх Иов. Ешке указали скамью на конце стола против царицы. Сам Годунов сел ближе к картам. Бояре и воеводы уселись на скамьи по обе стороны длинного стола. Первое слово взял Годунов:
— Триста лет свистела над Русью сабля ордынца, на
конец, с божьей помощью мы иго ордынское скинули. Но ныне снова на Русь аркан накинуть хотят. И уже не с полуденных пределов, а с иной стороны. Недавно хан Ислам-Гирей, послу нашему грозившись, говорил: «Если
царь ваш и в самом деле в дружбе хочет быть, то он бы наших недругов Мурата и Саадета у себя не держал, а послал бы их туда, где бы их не слыхать и не видать. Если он с ними подружится, то мы непременно станем ногайские и казанские земли промышлять — эти земли по Волге спо-кон веков были наши». И обещал при этом послать на черемисскую сторону ногайских, верных ему, конников в большом числе.
— Уж послал! — не утерпев крикнул Ешка.—То сельбище, где я пребывал, ногайцы сожгли.
— Вот видите! А казанцы и черемисы только того и ждут. И посему крепости на Кокшаге, на Санчурине и на Яране нам надобно возвести в наикратчайший срок. Ныне лета половина, до осени рукой подать, надобно, когда земля подмерзнет, дороги устоятся, первую крепость на Кокшаге начать возводить. А ныне нам до государева указа требуется все обговорить, дабы никаких потом оплошек не было. Кто начнет?
— Пусть отец Иоахим про черемису скажет, про место для острога найденное, — повелела царица.
Ешка встал, разгладил бороду, начал говорить:
— При блаженной памяти государе, царе и великом князе Иване Васильиче многая черемиса, чуваша и даже татаре православное крещение приняли, в наши храмы ходить начали. У неких еще губы после крестного целования не обсохли, а уж веру нашу сразу бросили. Ныне же новокрещенные живут по-старому, к церквам божьим не приходят, крестов на себе не носят, в домах образов не держат, попов не призывают, да и некуда их призывать — божьи храмы там никто не стрбит. В посты едят скоромное, живут мимо своих жен с блудницами. Иные татары, черемиса и чуваша не токмо не крестятся в православную веру но ругаются ей; многие русские люди живут у инородиев женятся у них и ходят по языческим капищам, молятся по их вере.
— Стало быть, сторонников Руси там нет? — спросил воевода Ноготков.
— Сие не так. Есть немало иовокрещенных черемис, кои от своей веры отстали, но в православии не утвердились и о том сильно скорбят. А утверждать христово учение там некому да и негде,
— Ты, отче, более о крепости рассказывай, — заметил Вельский, — Мы. ратные дела собрались говорить, не пер-ковные.
— Тебе, Григорий, язык надо бы прикусить! — сурово произнес митрополит и стукнул посохом о пол. — Твердыни не камнем, верой держатся! Глаголь далее, отче.
— Много лет тому и ныне жил я в землях одного черемисского рода. В те лета ордынцы их постоянно грабили, притесняли, убивали, а ныне набежали на них ногайцы. И они решили, что защитить их окромя русских ратей некому. И иные люди место для возведения острога мне указали, и примут они наши полки беззлобно.
— Где это место? Укажи,— Годунов подвинул Ешке карту. — Вот тут Волга, тут Кокшайска крепостишка.
Ешка глянул на цветную акварельную карту, увидел, как от Кокшайска голубой змейкой вьется река Кокшага На глаз прикинул место Топкаева илема, ткнул заскоруз лым ногтем, надавил, сделал отметину.
— Верст много?
— Около ста, пожалуй, наберется, ежели все кривулины считать.
— А поглубже не разведывал?
— Ходил. Но далее берега у реки низки, болотисты. А тут берег высок и холмист, и люди, здесь живущие, место нам отдадут по доброй воле. И еще одна пользитель-ность — леса тут сосновые, дубовые, и березовые рощи великие.
— Камень ломать близко есть где?
— Чего не ведаю, того не скажу. А для кирпича глины много.
— На Санчурин-озерцо ходил? — спросил Ноготков.
— Был. Там тоже крепостишку воздвигнуть можно.
— А на Яран-реке?
— Не успел.
— Не беда,—заметил Годунов.—Нам бы сперва за одно место зацепиться.
— Теперь тебе, князь Иван Андреич, слово, — царица
кивнула в сторону Ноготкова. Воевода вытянул из-под карты план порода, начал обстоятельно: ^
— Назовем сей острог Царев город на Кокшаге. Если матушка-государыня соизволит...
— Пусть будет так. Говори далее.
— По сему чертежу судя, город наш будет шестиуголен, обнесен рвом и завалом глубиною до четырех сажен, чтя их с вершины завала до донной зачисти. Стены бревенчаты, на каменном подкладе. Со стороны реки стены сосно-вы, с юга дубовы, столбцы березовы. Трое малых ворот еловые и пихтовые с обшивкою. Наугольные башни глухие бои с них пушечный, пищальный и лучной. Наверху башен шалаши караульные, на них караул несводный.
— Какая обшивка ворот? — спросил Шеховской. — Ежели они еловые, то поджечь их стрелой сущий пустяк
— Обшивка тонкого железа, гвозди кованые, трехугловые. Будут ворота главные. Одни из дуба, без обшивки. Над ними двухъярусная башенка с вестовым колоколом, а на челе ее крест резной березовый. Земляные накаты с пушками через сто сажен, к пушкам каменные ядра. На бревнотах, где стрельцы стоят, — запас свинца и зелья. Пушек затинных на всю крепость пять, по угловым башням и на главной же. У стрельцов пищали семипяденпые, а також короткие, ручные. На щитах луки с саадаками, а в них мелкоточеные стрелы в большом достатке. Ров округ острога залить водою до злвалов. Вот тут,— воевода ткнул перстом в середину чертежа, — дом воеводской, рядом дьяков три домы, прикащичьи. Рядом кабак, супротив его, вот здесь, приказная изба. Потом пойдут дворы стрельцов слуг, а далее около стен людские черные избы.
— Кабак ты, княже, поставил, а храм где, храм?! — воскликнул Иов.
— Храм покамест деревянный, немудрой, в одну маковку, на самом высоком месте. Крышу сладим из драни, выложим узорами, и будет зело лепно.
— Храмов надо бы два, — заметил Ешка. — Один для русских, другой для новокрещен, сиречь инородцев. Вме-стях молиться воеводы и дьяки не захотят, А черемис следует к молениям приобщать.
*— Истинно! — владыка встал, метнул взгляд на Ногот-кова. — Отчего храм немудрой и деревянный? Мы утверждаемся там не на год, не на два, а на века. Храм надобен сразу же каменный!
— Мы так и мыслили, но царский казначей...
— Государева казна, владыка, не бездонный кладезь,— сказал Деменша. — Ведомо ли вам, воеводы и бояре, что на город и так заверстано но большой статье тридцать две шши, 16 алшн да хлеба, ржи и овса восемь гыщ четей
— Деменша верно говорит, — вступил в спор голова приказа Васильчиков. — На первое время ратники и в деревянной церквушке помолятся, чай, веры оттого у них не убудет. А потом уж...
— Сия крепость в изначале град божий, а потом уж царев, — не унимался Иов. — Посему храм ставить следует в первую голову. Может, для инородцев церкву повременим, а главный храм сразу из камня!
— Ты бы сам, владыка, мошной тряхнул да выда^ на богоугодное дело тысчонок пять али десять. — Годунов глянул на Иова насмешливо. — Тогда бы мы и на собор замахнулись. А то...
— Ты, Борис, глазами меня не гложи. Уж от тебя-то таких слов слушать не приведи господь. Ты-то лервый знаешь, что от крепостишек волжских, кои без лепных храмов да монастырей живут, толку мало. А что касаемо патриаршей казны, то из нее на монастырь в кокшацких землях я не пять тысчонок выдам, а все пятьдесят. И сия божья обитель удержит инородцев в радении государю покрепче, чем твой острог.
Борис пожал плечами, перевел взгляд на Ирину.
— Говори, матушка-царица. Твое последнее слово.
— Все мы знаем, — Ирина начала говорить спокойно, как и следует царице, — что крымская орда — жестокий бич в руках турок. Ныне сей бич поднят не на окраины наши, а бьет по спине державы. Те тысячи конников, о которых упреждал нас Мурат-Гирей, уж, видать, в черемисских пределах, а мы спорим о каких-то пяти тысчонках. Ежели в лесах заволжских пожар инородческий разольется, то потушить его во много крат дороже станет. Государь Федор Иванович повелел мне денег не жалеть. Посему храм на Кокшаге ставить каменный, а тот деревянный, который придумал князь воевода Иван Андреич, строить будем для инородцев. А ежели владыка на монастырь денег даст, куда как будет добро.
— Так и запишем, — Ноготков взял перо и рядом с маленькой церквушкой в одну маковку пририсовал храм.
— Настоятелем сего храма, матушка-царица, я мыслю послать отца Иоахима, как ты и советовала, — Иов поклонился Ирине.
— Добро. Утварь для храма готова?
— Иконописцы уже в деле. Образа будут на дереве в серебряных окладах, сосуды оловянные, серебряные, а для причастья един золотой. Свечи топленные из воска, литы тонко и толсто. Над алтарем буде икона Девы Мироносицы, паникадило медное, хоругви мастера изладят на месте.
— Посады и слободка будут?—спросил Гагин-Великий, обратясь к Ноготкову.
— Осадного жилья пока нет, слободку сделаем за %ре-кой одну. Потому как покамест сидеть в осаде некому, и посадские жители не накоплены.
Решив кой-какие мелкие дела, советчики стали расходиться. Ешку митрополит взял с собой-. В сенях Ешка шепнул Иову:
— Позволь, владыка, словцо царице молвить?
Чуткая Ирина просьбу услышала, убавила шаг, сказала:
— Молви, подвижник.
— Государыня-матушка. В крепости городничий должон быть. Нельзя ли на это место Звягу Воейкова посадить. Человек он боголюбивый...
— И выпить не дурак, — добавил Васильчиков.
— На , выпивку вы все люты, — Ирина усмехнулась.— А Звяга человек расторопный, ему в городничих самое место. Ты уж, Григорий Борисович, отпусти его. Дьяков, я чаю, у тебя в достатке.
— И еще, матушка-царица, позволь слово молвить. Хоронится от царского гнева в тех местах русская добрая душа кузнец Илейка. А с ним человек сто народу. Они тоже убежали из разных мест либо от голодухи, либо от обид всяческих и бед. Их бы твоей царской волей простить да и приспособить для возведения крепости. А то они колотятся меж черемисами, татарами и нашими приставами. То и гляди недруги наши их к себе притянут...
— Когда же тот кузнец государю нашему нагрешить успел?
— Боже его упаси! Его вина перед покойным Иваном Васильевичем была, давний грех, лет, поди, десять тому.
— Так покойный государь все вины своим недругам простил.
— Он, может быть, и простил, а указ в Тайном приказе остался.
— Скажи русским людям, пусть идут к городу безбоязненно. Князь Иван Андреич!
— Я тут, государыня, — Ноготков подошел к царице.
— Слышал, что отец Иоахим спрашивал?
— От слова до слова.
— Мы с государем надумали в те дикие места переселять людей наших, а уж кои там обретаются, их и бог велел к делам государевым привечать. Тебе, я чаю, там кузнецы будут зело надобны?
— Как же, как же! Скажи, святой отец, тому Илейке, чтобы он немедля, как только я на Кокшаге сяду, ко мне приходил. Никому в обиду русских людей не дадим, так и скажи.
Перед летним Спасом во дворе Разрядного приказа собрались полки. Налегке выступал передовой полк князя
Гагина-Великого, Большая часть его ратников была уже на Волге. С нею Гагин-Великий стоял на вылазке в Сви-яжске. Места ему тут были зело знакомы, Гагин когда-то строил кокшайскую крепостишку и даже был там первым воеводой.
Над Москвой плескались колокольные звоны вослед пблку, уходившему в#глухое Заволжье на возведение ново-городов, острогов, сторожек, дабы ставить там заслоны ногайцам, крымским ордам и султанским ратникам.
Воины с грустью смотрели на золоченые маковки церквей, крестились неистово: придется ли еще раз увидеть
родную златоглавую Москву?
Рыдали у стремени жены стрельцов, герли воспаленные очи концами черных платков. Махали пухлыми ручками воеводские супружницы, тонко скулили в свои вязаные оторочки на рукавах невесты молодых воинов.
Воеводы скакали около полков на разгоряченных жеребцах, -свистели нагайки, разбивались заторы на узких: кривых улочках слободок и посадов. Рати тронулись на далекую и неведомую Кокшагу.
Через две недели выступили полки большой и сторожевой. Они везли пушки, ядра, зелье, свинец и провиант А когда встала Волга, с двух сторон, от Нижнего Новгорода и от Казани, по свежему ледку потянулись обозы с каменьем, кирпичом и со сваями. Около саней бежали работные мужики, целовальники и лучшие посадские люди
Нижегородский обозный рукав вел сам воевода Данила Сабуров.
I
Топкай понимал — этот год для его рода будет трудным. Почти все здоровые мужчины в плену. Все зерно, в том числе и семена, забрали ногайцы. Стариков, женщин и детей Топкай увел на Манату; там на старом сельбище пришлось чинить полуразрушенные кудо, кое-как обустраивать жилье. Пока искали сохи, бороны, пока собирали по илемам семена, время для сева упустили. Зерно побросали в сухую землю, урожая ждать не приходилось. «Видно придется зиму голодать,— думал Топкай, и сердце его сжималось от предчувствия беды. —Конечно, мужчин в плену вечно держать не будут, к осени их Ярандай выгонит домой—чем такую ораву кормить? Охоты тоже не бу дет, запасов не сделаем, разве только бабы насушат грибов, наберут орехов и ягод. Какие это запасы! Как ни думай, все равно не миновать голодной зимы».
В опустевший илем на Кокшаге то и дело наведывались конные ногайцы и доглядчнки Ярандая. Они следили: не пришли ли русские строить город? Как-то в день поминовения усопших из плена прибежали двое парней, их тут же догнали, избили и увезли на раскорчевку снова. Топкай послал к Ярандаю Актугана, но хитрый и жадный сосед легко отговорился. Он сказал, -что пленных взял и держит Аббас, а он, Ярандай, только их кормит, но не может же он давать еду даром—пусть корчуют лес. А когда сотник отпустит мужиков, и для чего он их пленил—это Ярандаю неведомо. Он рад помочь соседу, но у ногайцев сила. И к тому же-яе один Топкай в беде. Аббас до сих пор берет пленных не только у него, но и в других лужаях.
Проклиная ногайцев и коварного соседа, Топкай стал ждать голодной осени и зимы.
* * *
С приходом нового царя, может, князьям и боярам стало легче, но не мужику. Люд по-прежнему метался по обнищавшей земле, народ искал места глухие, прибыльные, необжитые. Особенно влекла заволжская лесная сторона. Брели сюда люди многие: кто от хлебной скудости, кто от налогов и поборов, а чаще всего от княжеского да боярского непосильного гнета. А те, кто был грешен перед царем или перед богом, те и совсем забивались в недо-лазные места. Летом бродили беглые людишки по лесам мелкими ватагами, а зимой нужда заставляла сбиваться в большие станы под руку смелого.и удачливого атамана.
И за малое время, всего недели за две, скопилось на острове человек двести. Отгонять их Илейка не мог, сам, как и они, тут на птичьих правах. Ватажники, пока были морозами прижаты, молчали. А как пришла весна—оттаяли.
И вскорости пошли вокруг Илейки разговоры:
— Без веры живём, атаман. Не пора ли в чужих амбарах молитвы служить?
— Слыхал такую присказку: господи, прости, в чужую клеть пусти, помоги нагрести да и вынести.
Илейка слушал, отмалчивался.
—Может, врут люди, атаман, что ты большую ватагу удачливо водил?
—Не врут. Однако, тогда я супротив бояр и князей шел, удачу на богатейских дворах находил. А здесь кого грабить? Черемис? Татар? У них и взять-то нечего — бедность одна.
— Ты, мы слышали, от лаишевского помещика сбег. Давай его под жабрами пощупаем?!
— Доколе кистенем креститься будем, а?—спрашивал Илья.
— А нам все одно некуда деться!
— Я много думал, разбойнички- И вот что решил: тут недалече, на реке Кокшаге, царь-государь строит город. И русские люди ему зело надобны. Может, попроситься туда? Может, работой честной вымолим прощение, а?
— Мы работы не боимся!
— А воля будет?
— Может, город построим, да и опять боярину в ярмо?
— Помешшики-то, они везде есть!
— Здесь земли необъятны, леса непроходимы, — говорил Илья. — И бояре пока сюда не полезут. А царю, я думаю; выгодно здесь русских людей плодить. Даст он нам прощение, поселимся здесь и без бар заживем. Если мои мысли не любы, избирайте другого атамана и с богом, куда глаза глядят.
— Подумать надо!
— Думайте.
Потом снова появились Ярандай и Аббас, пригнали косяк лошадей, пилы привезли, топоры и указали места, где корчевать лес для руэмов. Илья, разбил ватагу на четыре отряда, податаманами туда дал Дениску, Андрейку, Ер-мила и Микешку из вновь прибившихся. Мужицкие руки натосковались по настоящей работе, за дело ватажники взяллсь рьяно, разговоры про разбой вроде прекратились. На новых руэмах закипела работа, валился лес, мужики пилили его на бревна и на лошадях выдергивали их ближе к дороге. Горели костры, корчевались пни. Люди знали, что это все делается для других, но главное было в том, что появилась работа, что на нови будет расти хлеб и, кто знает, может и им придется жить около этих земель.
Спустя три дня приехали Кори и Айвика со своими людьми: Аббас поверил в искренность нового атамана и решил под его руку отдать и пленных-
Дениска подкатился к Айвике, как к старой знакомой:
— Краса ты моя писанная! Истосковался я по тебе, спасу нет! Внял господь моим молитвам, послал тебя ко мне. Хочешь, рабом твоим буду?!
Айвика в любовных делах совсем неопытна, она привыкла принимать мужские речи серьезно, на полную веру:
— Неужто ждал? И богу молился, чтоб я пришла?
— И денно и нощно! Люба ты мне...
Но тут подошел Кори, загородил девушку своей широкой спиной, сказал:
— Вот этот кулак видишь? Я запросто вдарить могу.
— Да вы что, с ума посходили! Ни к одной девке подойти нельзя. Один с совестью, этот с кулаком лезет.
— Ай, Коришка — омарта, ты его не бойся, — Айвике Дениска понравился, ей очень хотелось говорить с ним.— Ты, Кори, кулаками не махай. Иди отсюда пока. Я сама за себя постою, если надо будет.
Кори медленно пошел в сторону, но, отойдя несколько шагов, снова показал Дениске кулак.