Лицо Билли Ксиао Пина было круглым, и такими же округленными были нос и глаза. Рот был похож на бутончик розы. Кожа была гладкой и желтоватой. До сих пор он покидал пределы Аверна только однажды, отправившись вместе с ближайшими членами своего семейного клана Пин на прогулку к пролетающему рядом Ипокрену.

Билли был скромным, но целеустремленным молодым человеком, хорошо воспитанным и с отличными манерами. Ему исполнилось двадцать земных лет, что составляло чуть более пятнадцати гелликонских. Хотя победа в лотерее «Отпуск на Гелликонии» определялась, естественно, волею случая, тысячи членов семейства Пин считали, что Билли этот выигрыш заслужил. Как только стал известен результат розыгрыша, любящая семья предоставила Билли небольшой отдых, который тот решил провести в специально оборудованных для этой цели отсеках Аверна. Вместе с ним отправилась его подружка, Рози Йи Пин, а также добрые друзья. Среди предназначенных для сбора информации помещений земной Станции Наблюдения имелось кое-что, специально изобретенное для развлечения и отдыха жителей Аверна. Например, некоторые отсеки были оборудованы имитаторами природных ландшафтов. В одном из таких отсеков-иллюзионов Билли со своими ближайшими друзьями решил провести несколько дней. Подобный дешевый синтетический вид отдыха некогда был широко распространен на Земле, и поначалу компьютеры Аверна создавали проекции именно земных экзотических местечек, однако с недавнего времени, с общего согласия жителей Аверна, все земные виды были заменены видами Гелликонии. Так, Билли и его друзья отправились кататься на лыжах в высокогорья хребта Нктрих.

Насладившись горным воздухом, они совершили морскую прогулку через Адрентское море на восток Кампаннлата. Выйдя из бухточки, одной из множества на тысячемильном побережье, они прошли мимо вечных несокрушимых утесов Мордриата, вырастающих из пены и уходящих в небеса на высоту почти шести тысяч футов. Знаменитый водопад Скимитар низвергал свои воды в объятия колышущегося моря с чудовищной высоты. Однако какими бы захватывающими и впечатляющими ни были подобные зрелища, сознание наблюдателей не могло избавиться от мысли, что все открывающиеся лавины и водопады, все красоты на самом деле были созданы зеркальной системой проекционных устройств в комнате размером не более чем восемнадцать на двадцать футов.

Вернувшись с каникул, Билли немедленно отправился к своему Наставнику, перед которым опустился на корточки в традиционной позе Почтения.

— Итогом любого долгого разговора всегда становится молчание, — так сказал ему Наставник. — Стремясь найти жизнь, ты найдешь смерть. Хотя и то и другое — не более чем иллюзия.

Наставник был против лотереи «Отпуск на Гелликонии», но в то же время был ярым поклонником пагубного иллюзионизма, ставшего на Станции своего рода философией. В дни юности Наставник написал поэтический трактат длиной ровно в одну тысячу слов, озаглавленный им: «О временах года Гелликонии, длящихся больше, чем человеческая жизнь».

Эти тезисы, легшие в основу иллюзионизма, стиснувшего в своих когтях разум Аверна, по сути, продуктом самого же иллюзионизма и являлись. Билли, всегда ощущавший в себе неприятие официальной философии, но никогда не умевший выразить свое несогласие в словесной форме, теперь, в преддверии своего расставания с родным домом-станцией Аверн, желал все же высказаться, чтобы раз и навсегда выплеснуть то, что смущало его душу.

— Довольно скоро мне придется встретиться с настоящим миром и познать его настоящие радости и беды. Пускай ненадолго, но я получу возможность взбираться на настоящие горы и ходить по улицам настоящих городов.

— Не стоит так увлекаться таким понятием, как «настоящий», — оно чревато предательством. То, что мы воспринимаем, есть продукт реакции наших чувств на окружающее, не более того. Чувства могут ошибаться, разум же и мудрость видят далеко. Для них нет ничего недоступного.

— Как скоро не будет ничего недоступного и для меня.

Болезненное желание вечно поучать никогда не знает, где остановиться. Многозначительно подняв палец, старик продолжил свою речь.

Обладающий изрядным личным опытом и вкусивший опыта, накопленного за многие века человечеством на Земле, Наставник знал, что в корне всего лежит сексуальное желание. Хорошо понимая натуру Билли, весьма чувствительного молодого человека, старик правильно считал, что ему необходима особенно строгая упряжь. Билли без колебаний отвернулся от Рози, как только эфемерная возможность встретиться с вожделенной королевой МирдемИнггалой замаячила на горизонте — о да, хотя этого никогда не было высказано вслух, но по определенным намекам Наставник сумел составить представление о затаенных желаниях своего ученика. Превыше всего на свете Билли желал увидеться с королевой королев лицом к лицу.

Идея-фикс молодого авернца была чистой, стерильной. Действительность же, настоящее — пользуясь сомнительной терминологией ученика — содержалась не где-то вне достижимости, а в конкретной личности, существующей на доступном в любой момент расстоянии: с Билли речь не могла идти ни о ком другом, как о Рози. Приняв это утверждение за аксиому, из него можно было сделать несколько интересных выводов.

— Наши жизни посвящены Цели, у нас есть роль, которую мы должны сыграть, роль, основанная на Долге перед Землей и людьми, на ней проживающими. Высшее наслаждение нашей жизни должно происходить только из точнейшего и вернейшего исполнения этого Долга. Оказавшись на Гелликонии вне общества своих единомышленников, ты немедленно лишишься возможности исполнять свой Долг.

Билли Ксиао Пин вдруг неожиданно нестерпимо захотел увидеть выражение лица своего Наставника, произносившего такие возвышенные и полные пафоса слова, и он решился поднять глаза. Сгорбленный старик, которого он увидел перед собой, напоминал вросшее корнями в благодатную почву древнее дерево, ибо каждый его выдох был направлен вниз на укрепление связующих с пластиковым полом корней, а каждый вздох — возносил голову еще выше к привычно заменяющему небо потолку. Не было ничего, что могло бы потревожить и смутить сердце такого человека, он на все готов был взирать бесстрастно, даже на потерю любимого ученика.

Как и за большинством того, что происходило на Станции, за сценой встречи ученика и Наставника следили несколько телеглаз-камер, и любой из шести тысяч обитателей Аверна при желании мог стать свидетелем этой сцены, стоило ему только коснуться пальцем выключателя своего телеприемника. На Аверне не было тайн. Уединение считалось крамолой и свидетельством диссидентских наклонностей.

Глядя в пару бездонных мудрых глаз, Билли вдруг понял, что его Наставник больше не верит в Землю. Земля! — об этом Билли мог говорить со своими товарищами до бесконечности, поскольку теме этой не было конца, настолько глубока и неисчерпаема была реальная жизнь. Конечно, в отличие от Гелликонии Земля была недоступна. Но для Наставника и тысяч подобных ему Земля стала чем-то подобным идеалу — проекцией внутреннего мира всех обитающих на борту Станции.

По мере того как глуховатый голос твердил ему давно известное и избитое, Билли думал о том, что старик, так же как и остальные, видно, давно уже не верит, собственно, и в подлинность существования Гелликонии. Для человека, с головой ушедшего в софистику вокруг противоречий, порождаемых интеллектуальной жизнью Станции, Гелликония была не более чем моделью, гипотетическим понятием.

Приз большой лотереи был изобретен с целью противостоять этому всеобщему искажению восприятия. Билли должен был уйти и умереть во имя того, чтобы остальные могли продолжить жить.

Когда Наставник замолчал, Билли воспользовался паузой, чтобы вставить слово.

— Тысячу благодарностей вам за заботу, Учитель.

Низкий поклон, поворот, и вот он за дверью. Глубокий облегченный вздох.

Его отбытие с Аверна — по местным меркам событие чрезвычайно знаменательное — было обставлено со всеми театральными эффектами и возможной помпой. О том, когда и как он отправляется, знали все шесть тысяч обитателей Станции, которые по прошествии долгого времени потеряли способность уноситься воображением за пределы герметической оболочки своего обиталища, несмотря на все его технические возможности. Билли был реальным доказательством того, что Гелликония не вымышлена, а действительно существует. Поэтому приз лотереи являлся высшим даром невероятной ценности, даже для проигравших.

Повернувшись к Билли своим маленьким лицом, Рози Йи Пин в последний раз обвила его шею руками.

— Я никогда не забуду тебя, Билли.

Билли поцеловал свою подружку.

— Живи счастливо. Пускай ничто не омрачит твоего будущего.

Внезапно и весьма неожиданно лицо Рози исказилось от злости.

— Зачем ты разрушил мою жизнь? Теперь, когда тебя тут не станет, разве я смогу жить спокойно?

Билли покачал головой:

— Не знаю, там будет видно. Многое зависит от тебя самой. Все устроится.

Его дожидался автоматический челнок, предназначенный для того, чтобы доставить в чистилище. Поднявшись по трапу, он вошел в маленькую ракету, и дверь люка с шипением затворилась за ним. Ужас сковал душу Билли; превозмогая страх, он уселся в кресло, пристегнулся ремнями и нажал кнопку. Заслонки иллюминаторов растворились, и он увидел за стеклом огромного кита, из чрева которого он вышел и от которого теперь медленно отваливала его скорлупка. Странно нерегулярная звездная россыпь, похожая на кометный хвост, закружилась в небе, и лишь присмотревшись, он понял, что звездочки эти были не что иное, как непереработанный мусор, выброшенный из Аверна и теперь растянувшийся вслед за Станцией по всей ее орбите.

В течение нескольких минут земная Станция Наблюдения, махина восемнадцати миллионов тонн весом, заслоняла поле зрения его челнока; но скоро Аверн уменьшился, настолько быстро, что Билли и думать о нем забыл. В окошках иллюминаторов плыла Гелликония, знакомая, как отражение собственного лица в зеркале, и в то же время новая, более обнаженная, в полосках облаков, клубящихся над перевалами и полуостровом Пеговин, напоминающим огромную палицу, с маху заброшенную великаном в рябистую гладь моря. На юге блистала огромная шапка вечных льдов.

Челнок повернулся, и в моментально затененные автоматами стекла иллюминаторов ударили сжигающие лучи солнц двойной системы. Билли смело взглянул на светила.

Беталикс, самый близкий к Гелликонии, отстоящий от нее всего лишь на 1,26 астрономической единицы, был почти скрыт за планетарным диском.

Фреир, видимый сейчас как невероятной яркости шар, сияющий сквозь матовое стекло, находился на расстоянии 240 астрономических единиц. Точка перигелия Гелликонии, иначе говоря, наименьшего удаления от своего второго светила, располагалась от него на расстоянии 236 единиц; этот решающий момент близости должен был наступить всего лишь через 118 земных лет. После этого Беталикс и обращающиеся вокруг него планеты должны начать уноситься по своей большой орбите прочь, чтобы вновь приблизиться к своему яростно пылающему хозяину по прошествии 2592 земных лет.

Все эти астрономические факты Билли Ксиао Пин впитал в себя вместе с алфавитом и основами арифметики в возрасте трех лет от роду, причем любой из этих фактов он мог проиллюстрировать ясно и точно нарисованной схемой. Всего через тысячу ударов собственного сердца он должен был опуститься на поверхность мира, где диаграмма подобного рода могла вызвать переворот в токе истории, государственный кризис и даже войну между странами-соседями.

Его круглое лицо сделалось неподвижным, отражая усиленную внутреннюю работу мысли. Гелликония, неторопливо разворачивающаяся перед ним и виденная столько раз во время беспрерывных наблюдений, по сию пору во многом еще оставалась для него тайной.

Билли знал, что свой перигелий планета переживет — на экваторе температура поднимется до 150 градусов, но ничего ужасного не случится; знал он также и то, что Гелликония принадлежала к системе невероятного гомеостаза, не менее мощного, чем у системы Земли, и обладающего максимально, насколько это возможно, устойчивым равновесием. Суеверного страха простых крестьян он не разделял, поскольку знал, что вероятность того, что Фреир пожрет их мир, весьма маловероятна, практически равна нулю — хотя источник таких страхов был ему хорошо понятен.

Чего Билли не знал, так это того, какие из народов и в каком количестве сумеют пережить испытание жарой. В наиболее опасном положении находились, конечно, экваториальные государства, такие, как Борлиен и Олдорандо.

Впервые на орбите Гелликонии Аверн появился на расцвете весны предыдущего текущему Великого Года. Наблюдатели Станции стали свидетелями медленного завоевания холодами поверхности планеты в течение Великой Зимы, на их глазах вымирали миллионы и целые нации приходили в упадок. Вскоре, когда отдаленная ныне Великая Зима снова забрезжит на подходе, повторится в точности все то же самое. И прежде чем круг замкнется, земной Станции Наблюдения и шести ее семействам предстоит существовать еще в течение четырнадцати земных столетий.

Этому вселяющему благоговейный трепет миру Билли вручал свою душу.

Зародившись в животе Билли, дрожь медленно распространилась по его телу. Он готовился ступить в объятия нового мира, готовился к своему новому рождению.

Два раза обернувшись вокруг Гелликонии и погасив скорость, челнок опустился на плато к востоку от Матрассила.

Отстегнув ремни, Билли поднялся из кресла и остановился, прислушиваясь. Через минуту он вспомнил, что должен иногда вдыхать и выдыхать воздух. Вместе с ним на планету прибыл андроид, его «альтер-эго», предназначенный защищать своего хозяина. Авернцы отдавали себе отчет в том, что слабы. Сын многих поколений, родившихся и состарившихся в тепличных условиях, Билли, без сомнения, нуждался в защите. Андроид, снабженный оружием защиты, был запрограммирован на агрессивное поведение. Внешне он был похож на человека и, совершенно естественно, напоминал чертами лица самого Билли, напоминал его во всем, кроме человеческой подвижности; выражение лица андроида менялось слабо и замедленно, что производило на сторонних наблюдателей впечатление недружелюбности и мрачности характера. Самому Билли андроид не нравился. Обернувшись, он взглянул на человекообразный механизм, в ожидании застывший в углублении стены, соответствующем очертаниям его тела.

— Оставайся на месте, — приказал андроиду Билли. — А потом возвращайся назад вместе с челноком.

— Вам нужна защита, и я должен защищать вас, — ответил андроид.

— Как-нибудь управлюсь и сам. Теперь это моя жизнь.

Сказав так, Билли нажал на кнопку часового механизма, установив срок автоматического возвращения челнока через один час. Активизировав дверь, он сошел по трапу и ступил на поверхность планеты.

Он стоял на мягкой траве и вдыхал ее запахи, его уши ловили тысячи странных незнакомых звуков. Неотфильтрованный воздух проникал в легкие. Его голова закружилась и ноги ослабли.

Он поднял голову и взглянул вверх. Высоко над ним от одного края горизонта до другого распростерся купол небес насыщенно-голубого цвета, чистого, без единого облачного пятнышка. За свою недолгую жизнь Билли привык к виду бесконечного космоса; но, как это ни странно, теперь небесная чаша казалась ему чем-то значительно большим, чем видимая с борта Аверна Вселенная. Мгновенно его душа была отдана навеки этой красоте. Небеса покрывали собой живой мир и, конечно же, уже от этого выглядели более чем прекрасно.

На западе в золотом сиянии заходил Беталикс и в складках местности уже собирались сумерки легкого дня. Фреир, диск которого едва ли дотягивал до трети поперечника Беталикса, прекрасно и яростно пылал почти в самом зените. Неподалеку от Билли зеленела рощица из пяти деревьев, увешанных спелыми мясистыми плодами. Решившись сойти с места, Билли неуклюже двинулся к деревьям, ступая так, словно гравитация была только что им открыта. Оказавшись под кроной одного из деревьев, он ухватился руками за его ствол, обнял его и почувствовал, как шипы впились в его ладони. Превозмогая боль в руках, он улыбался и терпел, наслаждаясь палитрой незнакомых и прекрасных ощущений. Он не мог двинуться с места. Когда челнок поднялся в воздух, чтобы вернуться к родному причалу, Билли разрыдался.

Он был в настоящем мире, он был вознагражден за все старания. Реальность заполняла все его чувства.

Приникая к дереву, валяясь на земле, укрываясь внутри полуистлевшего павшего ствола, он узнавал эту огромную планету, учился жить на ней. Многое, например, отдаленные объекты, облака, линия холмов на горизонте, вселяло в него безотчетный страх своей причастностью к непривычно большим расстояниям и размерам. Не менее тревожащим было присутствие тут и там небольших, полностью исключенных из существования на борту Аверна живых существ со своими собственными повадками. Мучительно сдерживая ужас, он следил за тем, как крохотное создание село на его руку, поползло по ней и скрылось в широком зеве его рукава. Наиболее пугающим и тревожащим было сознание того, что все эти живые существа находились вне его власти, что он не мог управлять ими; не было привычного выключателя, нажатием на который он мог усмирить их.

Была также и проблема двух солнц, о которой раньше он даже не удосужился подумать. На Аверне свет и тьма были по преимуществу вопросом настроения в данный текущий момент; здесь же, в реальном мире, о выборе не могло быть и речи. За легким днем и сумерками наступила ночь, и Билли, впервые в жизни, был вынужден исполнить своеобразный древний ритуал, посвященный опасливым приготовлениям к ночи.

Он пережил ночь, удивив себя тем, что ухитрился заснуть, а проснувшись, обнаружил, что цел и невредим. Выполнив привычную череду утренних гимнастических упражнений, он почувствовал, что остатки сна ушли из него и он готов продолжить исследования нового мира. Подкрепив силы из своего пищевого рациона, Билли быстро сориентировался и бодро зашагал по направлению к Матрассилу.

Довольно быстро продвигаясь по узкой дорожке, почти тропинке, петляющей среди деревьев, и с удовольствием прислушиваясь к перекличке птиц, Билли внезапно различил позади себя звук чьих-то шагов. Он обернулся. В нескольких шагах от него мгновенно как вкопанный застыл фагор.

Фагоры были частью мифологии Аверна. Фотографические портреты и точные модели-копии двурогих имелись на Станции повсюду. Однако в отличие от неодушевленных копий этот фагор был существом живым и находился прямо здесь, рядом с ним. Неотрывно глядя на Билли, чудовище медленно пережевывало свою жвачку, и слюна стекала с его толстых отвисших губ. Вся одежда двурогого состояла из единственного куска груботканой холстины, плохо выкрашенной шафраном и большей частью выцветшей. Концы пучков длинной белой шерсти фагора были выкрашены в тот же, что и его одеяние, цвет, что придавало ему неопрятный и нездоровый вид. Через плечо фагора была перекинута мертвая змея, свежая и явно недавняя добыча. В руке абориген держал устрашающего вида кривой нож, не музейную копию, а настоящее оружие, которым, вне всякого сомнения, уже убивали. Фагор шагнул к Билли, и тот чуть не задохнулся от едкого зловония.

С трудом подбирая слова, Билли заговорил на хурдху:

— Можешь сказать мне, как пройти к Матрассилу?

Создание продолжало молча жевать. Струйки слюны алого цвета стекали из углов рта лесного жителя и пачкали его шкуру. Несколько мелких капель попали и на Билли Ксиао Пина. Он с отвращением стер слюну со щеки.

— Матрассил, — проговорил монстр.

— Да. Мне нужно в Матрассил. Как туда идти?

— Да.

Билли заглянул в темно-вишневые глаза двурогого — они были пустыми, невозможно было сказать, что скрывалось в них, приветливость, насмешка или вражда. С трудом оторвав взгляд от притягивающих к себе как магнит нечеловеческих глаз, он обнаружил, что за спиной фагора уже стоят его товарищи, такие же неподвижные и неслышные, напоминающие призрачные порождения мира листвы и глубоких теней.

— Вы понимаете меня?

— Могу проводить туда.

От существа, сложением и мощью напоминающего скалу, трудно было ожидать разумности, но как только ответ был получен, Билли ни на секунду не усомнился в его осмысленности. Двинувшись вперед, двурогий легко подтолкнул Билли, предлагая ему идти дальше по тропинке. Билли повиновался. Вслед за ним со всех сторон среди зарослей потянулись соплеменники его двурогого провожатого, их мягкие и быстрые шаги мгновенно слились в монотонный шелест.

Через полчаса они вышли к изрезанному неглубокими расселинами склону холма. Здесь часть деревьев была вырублена и между короткими пнями паслись суетливые свиньи, честно заботящиеся о том, чтобы молодые побеги никогда не достигли зрелости. Невдалеке виднелись подобия хижин, или, проще говоря, тростниковые крыши, поддерживаемые опорами-столбами.

В тени тростниковых крыш на циновках, а чаще просто на охапках жухлой травы лежали неподвижные обмякшие фигуры. Сопровождавший Билли фагор поднес к губам рог и трубным звуком оповестил деревню о своем прибытии. Вскоре Билли оказался в кольце анципиталов — крегов, гиллот и рунтов, разглядывающих его с невозмутимым видом. Некоторые из рунтов стояли на четвереньках.

Присев на корточки, Билли принял позу Почтения.

— Мне нужно добраться до Матрассила.

— Малая кзаххн рядом, — сказала ему гиллота и, коснувшись его руки, сделала приглашающее движение головой.

Двигаясь за ней, Билли прошел через небольшую каменистую лощину; следом устремилось почти все племя. Все, мимо чего он проходил — от маленьких зеленых ростков до огромных валунов, — вблизи оказывалось гораздо грубее, чем виделось издалека через оптические системы Аверна.

Под навесом, раскинутым на обрывистом краю лощины, согнув под немыслимыми углами локти и колени, неподвижно возлежал фагор, судя по всему, очень старый. Заметив пришедших, двурогий поднялся одним мягким и текучим движением и сел, оказавшись пожилой фагоршей, гиллотой, с отвислыми темными грудями и темно-бурой шерстью. Шея двурогой была украшена ожерельем из полированных камешков гвинг-гвинг. В качестве знака, по-видимому, отмечающего ее высокое положение в племени, женщина носила большое кольцо в носу. Очевидно, гиллота была именно той «младшей кзаххн», о которой шла речь.

Не вставая, гиллота оглядела Билли с ног до головы. Потом задала ему несколько вопросов. Билли Ксиао Пин сносно говорил по-олонецки, на главном языке Кампаннлата и Геспагората, знал несколько диалектов и наречий этого языка, включая и староолонецкий. Но никогда в жизни он даже не пытался разобраться и освоить родной язык анципиталов, плохо говорил он также и на новом переходном языке фагоров и людей теперешних времен, хурдху, на котором сейчас обращалась к нему младшая кзаххн.

— Не понимаю, — ответил он на хурдху.

— Ты из далекого края, очень далекого, — сказала ему на хурдху гиллота, перед этим бросив несколько фраз соплеменникам на родном, переполненном согласными языке. — Что это за далекое место, из которого ты прибыл?

Неужели фагоры видели, как садился его челнок?

Предварив свою речь неопределенным жестом руки, Билли пустился в объяснения, заранее заботливо им подготовленные.

— Я иду из далекого города, находящегося в государстве Морструал, где являюсь кзаххном.

Морструал находился в еще большей глубинке, чем Мордриат, и вставлять его в легенду можно было без опаски быть уличенным во лжи.

— Если вы отведете меня к королю ЯндолАнганолу в Матрассил, вас ждет хорошая награда.

— К королю ЯндолАнганолу?

— Вот именно.

Устремив взгляд в пространство, гиллота замерла в задумчивости. Сидящий неподалеку от нее сталлун передал ей большую оплетенную кожаную бутыль, из которой фагорша неуклюже глотнула, расплескав на себя часть питья. От напитка гиллоты шел резкий неприятный запах. Ах да — Билли вспомнил, что это такое: это был раффел, вредоносный напиток с большим содержанием алкоголя, который употребляли фагоры. Вот он, Билли, сидит среди них, этих загадочных разумных зверей, и умело ведет с ними беседу на глазах обитателей родного Аверна, наверняка с превеликим вниманием наблюдающих за ним, за его необычайными похождениями через мощную оптическую систему. Сейчас к нему приковано внимание всех, даже Рози. Даже его старого Наставника.

Жара и переход по пересеченной местности оказались для Билли тяжким испытанием — он устал. Но сознание того, что он является героем дня, не позволяло ему расслабиться и заставляло продолжать сидеть на плоском камне, расставив ноги, уперев локти в колени, и бестрепетно глядеть в глаза странного существа напротив.

— Много копий анципиталов участвовало в походах короля ЯндолАнганола.

Гиллота на время смолкла. Позади нее в склоне скалы зияла пещера. В сумраке пещеры, во тьме тускло светились чьи-то многочисленные вишневые глаза. Как мог догадываться Билли, в пещере находились старейшины племени, погруженные для сохранения в чистый кератин. Будучи одновременно и предками, и племенными идолами, эти полуживые-полумертвые «консервы» считали своим долгом направлять своих потомков, помогая им преодолевать трудные века близости Фреира и всеобщей жары.

— Сыны Фреира бьются друг с другом в любое время года, не зная отдыха, и при необходимости мы оказываем им помощь, ссужая копья.

Билли понимал, о ком гиллота ведет речь, — «сынами Фреира» фагоры традиционно называли людей. Анципиталы не стали изобретать и вводить в свой язык новые термины, они просто приспособили для современных надобностей старые понятия.

— Пожалуйста, прикажи отвести меня к королю ЯндолАнганолу.

Фагорша вновь погрузилась в неподвижное молчание. Только свиньи да собаки продолжали бродить, выискивая на земле объедки.

Помолчав, старая гиллота заговорила, но, к сожалению, изрядная часть ее речи ускользнула от понимания Билли. Примерно посередине монолога фагорши он был вынужден остановить ее и попросить повторить сначала. Многие анципиталы пытались помочь своей предводительнице выразительными жестами, тихими возгласами и междометиями, но только путали Билли, который понимал их все меньше и меньше.

В такт рассказу гиллоты фагоры показывали пришельцу свои раны, бока с проплешинами, сломанные руки и ноги, проделывая все это с абсолютным спокойствием и невозмутимостью. От подобного зрелища Билли испытывал одновременно отвращение и восхищенный интерес. В конце концов из пещеры были вынесены и продемонстрированы ему вымпелы и копья.

Постепенно смысл рассказа начал доходить до него. Большая часть этого племени служила у короля ЯндолАнганола в Пятой Армии. Около теннера назад они принимали участие в походе короля против воинственных племен дриатов. В битве при Косгатте Пятая Армия потерпела тяжкое поражение, фактически была разбита и рассеяна. Дриаты применили против борлиенцев новое оружие, лающее как огромная собака и выпускающее при этом большой клуб дыма.

Лишь малое число воинов Пятой Армии сумело уцелеть. Напуганные действием невиданного оружия, они поклялись, что больше никогда не поступят на службу к королю ЯндолАнганолу и не позволят огромным смертоносным псам снова лаять на себя. В ближайшее время племя решило уйти в прохладные области взгорий Нктрих.

Рассказ фагоров был очень долгим. В конце концов монотонная сухая речь гиллоты стала невыносима, и Билли почувствовал, что его стало резко клонить в сон и сил держать глаза открытыми у него больше нет.

— Так вы отведете меня к королю или нет? Мне нужны всего двое провожатых, — с раздражением задал свой вопрос Билли.

Моментально над толпой собравшихся воцарилась тишина, в которой прозвучало несколько слов на фагорском «родном».

Выдержав паузу, гиллота снова заговорила с Билли на хурдху.

— Каков будет дар из твоих рук, если мы дадим тебе согласие?

На запястье левой руки Билли имелись наручные часы в плоском сером корпусе, с тройной серией цифр, показывающих время Земли, центрального Кампаннлата и Аверна.

Прибор, предназначенный для измерения и регистрации времени, вряд ли мог представлять для фагоров какую-либо ценность, однако часы-браслет могли быть приняты ими в виде украшения.

Билли вытянул в сторону младшей кзаххн левую руку с часами, та наклонила к ней свою пятнистую морду, присмотрелась, а затем призвала к себе пару молодых сталлунов.

— Сделайте то, что просит это существо, — приказала она.

Эскорт остановился там, где в отдалении показались первые дома городских окраин. Сняв с запястья часы, Билли честно протянул их своим провожатым. После краткого размышления анципиталы отказались принять его дар, объяснив это тем, что им не нравятся бегущие под стеклом цифры. Возможно, эти меняющиеся символы пугали двурогих.

— ЯндолАнганол, — сказали они.

Махнув провожатым рукой, Билли двинулся вперед. Скоро, углубившись в узкие улицы Матрассила, он очутился у подножия величественной скалы, на вершине которой высился дворец короля Орла. Воскресив в голове фотографическую карту местности, Билли сразу же сообразил, где он находится. Этот дом и этот поворот он неоднократно видел сквозь оптическую систему наблюдения Аверна.

Внутри скалы, на которой стоял дворец, было вырублено вместительное помещение, где располагалась церковь, построенная по панновальским образцам — подальше от света. Кельи ютились в скальных нишах в три яруса, самые богатые и удобные были сложены из камня, победнее — из дерева.

Мир Гелликонии был переполнен мелочами и незначительными деталями, такими уютными и успокаивающими, о которых Билли раньше даже понятия не имел.

Монашеские обители были раскрашены в радостные красно-желтые цвета; в узорах чаще всего встречался священный круг Акханаба. На дверях традиционно повторялось изображение бога, спускающегося в огонь. Длинные темные волосы Акха были собраны на затылке в большой развевающийся пучок. Брови бога изгибались вверх. Белые зубы на его лишь наполовину человеческом улыбающемся лице были обнажены. В каждой руке бог держал по факелу. Одежды туго обтягивали его голубое тело, напоминая собой змей.

На знаменах и вымпелах были также изображения угодников и духов: Первосвященного Юлия, Короля Дэнниса, Визрама и Вултры, несущихся неизвестно куда иных — огромных, черных и волосатых, а также маленьких и зеленых с когтистыми лапами в драгоценных кольцах. Среди всего этого сонма сверхъестественных созданий — толстых, лысых или косматых — шли люди, как правило, сгорбленные и жалкие.

Люди были показаны подчеркнуто низкорослыми. «Там, откуда я родом, — подумал про себя Билли, — людей обязательно изображали бы большими и рослыми, с горделивой осанкой. А здесь людей унижают всеми возможными способами на потребу богам».

Билли вспоминал о том, чему его учили в школе. Там он впервые услышал, насколько важна на отсталой Гелликонии религия. Иногда целые нации в один день обращались здесь в другую веру — так произошло с Олдорандо. Иные нации, внезапно лишившись веры, теряли костяк своей основы, рассыпались как единое целое и исчезали без следа. Взирая на мрачные картины кровавого развития мира, Билли испытывал одновременно отвращение и острый интерес.

Что касается монахов, то, казалось, они не слишком переживали из-за тревожного положения мира; разрушения, убийства и истребления были для них лишь частью великого процесса коловращения, фоном для безмятежности собственного существования.

— Цвета! — громко сказал Билли.

— Цвета разрушения и убийства.

Но, несмотря ни на что, этот мир в отличие от его собственного пышет силой и энергией. И в этом его правда.

Он стоял посреди уличной толчеи. Запахи и незнакомые ароматы не давали ему двинуться с места. Неподалеку от него, в тени утеса, находился колодец, к которому лепились прилавки многочисленных торговцев. Выбирающиеся из своих келий монахи стекались сюда, чтобы купить себе еду.

Билли испытал сладостно-мучительное чувство, представив вдруг, что все это устроено специально для него одного. Смерть могла прийти к нему довольно скоро. Но скорая смерть стоила того, чтобы стоять здесь просто так, наслаждаясь возбуждающими аппетит ароматами и разглядывая монахов, уплетающих истекающие маслом лепешки.

Он направился к прилавкам, где его немедленно заметили и окликнули; с ним заговорила торговка, рослая женщина с широким красным лицом. Глядя на него, она одновременно помешивала в своей сильно дымящейся жаровне угли. У Билли с собой были деньги — отличная подделка, изготовленная на Аверне. Протянув торговке несколько монет, он получил взамен большую аппетитно пахнущую лепешку. На лепешке были выдавлены щипцами символы веры бога Акха, один круг внутри другого, соединенные между собой касательными линиями. Впившись зубами в хлеб, он вдруг подумал о том, что главный символ Акханаба запросто может представлять собой символическое изображение орбит пары светил — Беталикса и Фреира, обращающихся один вокруг другого.

— О чем задумался, красавчик? Нечего смотреть, ешь себе, да и все, — со смехом сказала ему торговка.

Кивнув, Билли двинулся дальше. Вскоре улица незаметно перешла в дорогу-серпантин, поднимающуюся к королевскому дворцу.

Подойдя к стражу у главных ворот, он обратился с просьбой допустить его к королю ЯндолАнганолу, предъявив при этом солдату фальшивую же верительную грамоту, рекомендующую его как полномочного эмиссара из отдаленной провинции Морструала. После краткого допроса в будке охраны его отконвоировали в одну из дворцовых пристроек. После долгого ожидания он был наконец препровожден в другую половину дворца, где, как он знал, располагались покои советника Ирвраша.

Он огляделся. Все привлекало к себе его внимание. Вероятно, в этой самой комнате, на этом самом месте, на этом самом ковре стояла королева королев, сама МирдемИнггала.

Уставившись на ковер, Билли внезапно ощутил резкий приступ тошноты. Нет, это не может быть смерть, для нее еще слишком рано. Он ухватился рукой за живот. Если не смерть, тогда точно лепешка. Он оглянулся и, заметив кресло, сел.

Дверь со скрипом отворилась. Появившийся стройный секретарь проводил Билли в покои советника. Советник СарториИрвраш собственной персоной должен был появиться здесь с минуты на минуту. А до той поры ему надлежало сидеть в приемной и ждать его. К великому облегчению Билли, резь в животе прошла.

Появившийся в конце концов советник выглядел очень старым и усталым. Плечи советника были опущены, и весь его вид говорил о том, что он пребывает мыслями где-то совсем в другом месте. Выслушав Билли безо всякого интереса, он проводил его в комнату, битком набитую книгами и свитками летописей, очевидно, свой кабинет.

Гость и хозяин кабинета уселись напротив друг друга. Задумчиво дернув себя за усы, советник что-то пробормотал и вздохнул. Билли, стараясь держаться естественно и спокойно, неторопливо отрекомендовался и принялся описывать свое путешествие из Морструала, что у залива Челси. Советник обхватил свои плечи, словно решив укачать себя как малое дитя.

Красноречие Билли наконец иссякло, он замолчал, и непонятная тишина повисла в кабинете. Может быть, советник не понимает его олонецкого?

Наконец Ирвраш заговорил.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы оказать вам всяческое содействие, сударь, хотя наша страна переживает не лучшие времена.

— Мне необходимо обсудить с вами некоторые вопросы, а также встретиться с его и ее величеством. Мне есть что вам предложить. Я имею в виду ценное знание, а в ответ хочу услышать ответы на некоторые свои вопросы.

Икота прорвалась наружу, и Билли смущенно зажал рот ладонью.

— Прошу прощения.

— Нет, это вы простите меня. Да, я тот, кого некогда называли Носителем Знания, однако сейчас я крайне рассеян, потому что сегодня нас постигло ужасное, ужасное несчастье.

— Что за несчастье? — с тревогой спросил Билли.

— Королева, мой господин, королева МирдемИнггала…

Советник с жаром стукнул костяшками пальцев по крышке стола.

— Наша королева изгнана из столицы, сударь, она отправилась в изгнание. Сегодня утром отплыл корабль, на котором она держит путь к далеким берегам. К древнему Гравабагалинену.

Закрыв ладонями лицо, советник Ирвраш разрыдался.