Рассвет обещал душный и жаркий день. После утреннего омовения королева королев немного поиграла с Татро, а потом вызвала СарториИрвраша и велела ему ждать ее в фамильном склепе.

Спустившись в склеп, она попрощалась с братом. Скоро он будет предан земле, а пока его тело лежало, завернутое в желтую ткань, на огромном блоке лордриардрийского льда. Глядя на ясные черты своего безвременно ушедшего брата, которые не смогла исказить даже смерть, королева не могла удержать слез. Поплакав, она принялась молиться обо всем плохом и хорошем, об обыденном и необычном, обо всем, что сбылось и что не сбылось в жизни ЯфералОборала. За молитвой ее и застал советник.

На нем был его обычный потрепанный чарфрул, закапанный чернилами. Пальцы советника тоже были в чернильных пятнах; а когда он низко поклонился королеве королев, она увидела, что чернилами испачкана даже его лысина.

— Рашвен, я пришла сюда попрощаться с братом, но не только для этого. Его душа, вероятно, уже добралась до Нижнего Мира. Я хочу погрузиться в пбук, а ты должен проследить, чтобы никто меня не тревожил.

На лице советника отразилось волнение.

— Ваше величество! Вы опечалены, но я прошу позволения напомнить вам о двух вещах. Во-первых, умиротворение умерших предков — или пбук, если вам больше по душе это древнее слово — порицается Церковью. Во-вторых, вероятность вступить в контакт с умершим до того, как он будет предан земле в соответствующей его роду октаве, очень мала.

— И в-третьих, вы не верите, что пбук вообще возможен, вы считаете, что все это сказки, так?

Королева слабо улыбнулась советнику. В свое время они горячо спорили на эту тему, но никому не удалось доказать свою правоту.

СарториИрвраш покачал головой.

— Нет необходимости напоминать мне мои собственные слова. Времена меняются, и теперь мои представления уже не такие, как раньше. Признаться, не так давно я сам научился пбуку, дабы утешить себя кратким свиданием с душой своей усопшей супруги. — Он закусил губу и, правильно истолковав выражение лица королевы, добавил: — Она простила меня.

Королева ласково коснулась его руки.

— Я рада.

Но в СарториИрвраше уже снова проснулся исследователь. Он сказал:

— Тем не менее, ваше величество, у меня нет оснований считать общение с усопшими реальным событием, слишком уж это напоминает самовнушение. Под землей не может быть ни теней, ни духов, с которыми, как считается, общаются живые.

— Но мы-то с вами знаем, что это правда. И вы, и я, и миллионы людей по всей стране разговаривают со своими предками и родственниками, когда хотят. Отчего же вы сомневаетесь?

— В исторических летописях, которых я прочел великое множество, как правило, отмечается, что духи — это создания вредоносные; они несут наказание за свою неудавшуюся жизнь и способны насылать несчастья на живущих. Встреча с ними не сулит ничего хорошего. Сейчас все иначе; теперь все находят в общении с умершими утешение. Из этого я сделал вывод, что все, связанное с проникновением в потусторонний мир, есть не более чем воплощение наших представлений о нем. Тем более что последние исследования небесных светил опровергли древнее представление о нашем мире как о земной чаше, покоящейся на первородном камне, к которому нисходят все духи.

Королева упрямо топнула ногой.

— Может, мне позвать викария? Неужели у вас не хватает деликатности в столь горестный час избавить меня от своих ученых лекций?

Впрочем, королеве сразу стало стыдно за свою несдержанность, и когда они поднимались из склепа, она взяла советника под руку.

— Чем бы ни был пбук, он приносит нам утешение, — проговорила она. — Наивно полагать, что мы познали весь мир; я думаю, что где-то за пределами той реальности, которая нам известна, есть бесконечно много такого, о чем мы и понятия не имеем. Может быть, там и обитают духи.

СарториИрвраш дипломатично промолчал.

По коридорам дворца они не спеша добрались до покоев королевы. Направившись к своему ложу, МирдемИнггала прилегла и расслабилась, успокаивая дыхание, утихомиривая частое биение взволнованного сердца. Тихо устроившись в ногах постели королевы, СарториИрвраш осенил ее святым кругом и начал свое бдение. На его глазах королева начала медленно переноситься в сумеречную область сознания, погружаясь в пбук.

Закрыв глаза, он запретил себе открывать их, чтобы не видеть беззащитной красоты МирдемИнггалы, и сидел, напряженно прислушиваясь к ее редкому дыханию.

У души нет глаз, но она способна видеть все, что творится в мире внизу.

Прежде чем начать свое продолжительное нисхождение, душа королевы устремила свои чувства к тому, что находится в непосредственной близости под ней, воспарившей. А под ней лежал, раскинувшись, простор во много раз больший, чем ночные небеса, во много раз более богатый, насыщенный, впечатляющий. На самом деле это было и не пространство вовсе, а нечто диаметрально ему противоположное — непознаваемая овеществленная субстанция, лишенная каких-либо описательных признаков.

Как суша понимает мореходные корабли в виде символов свободы, в то время как скрытые в теснине корабельных трюмов моряки думают о том, что ждет их впереди, так и реальность забвения одновременно сочетает в себе свойства бесконечной протяженности и несущественной малости, пространства и непространства.

Над телом Прародительницы клубились духи и тени, свободно плавающие, в числе бесконечных тысяч, и тысяч, и тысяч, напоминающих собой небесные звезды, но только упорядоченные в особой последовательности, олицетворяющей собой уходящую корнями в древность идею о земных октавах.

Ищущая душа королевы метнулась вниз, подобно падающему перу устремившись навстречу духам. В самом раннем слое духи выглядели как мумифицированные цыплята, с пустыми животами и глазницами, с неуклюже болтающимися ногами. Число оставшихся за плечами лет изъело их тленную плоть. Они стали прозрачными. Еще присутствующие в них внутренности неспешно плавали, напоминая крупных светящихся рыб в прозрачной чаше. Рты таких духов-останков, так же как у рыб, бывали открыты, причем казалось, что из этих навечно распахнутых зевов вот-вот вырвется пузырь воздуха, чтобы устремиться к поверхности, которой самим останкам больше не суждено было достигнуть никогда. В этих самых верхних слоях проживали останки ушедших из жизни относительно недавно, в их фантомных гортанях еще сохранился прах, во время разговора вырывающийся клубочками морозного дыхания, последнего апострофа еще не полностью вышедшего сока жизни.

Для некоей души, отважившейся прибыть сюда, вид усопших мог вызывать страх. Для королевы же покойные несли с собой умиротворение. Глядя на них, разверзших свои обсидиановые рты, она проникалась уверенностью, что нечто, существовавшее до поры, не уходит навечно в небытие, а продолжает длить свое существование, по крайней мере до тех пор, пока пламя не поглотит всю планету. А потом… кто знает, что будет потом…

Для души пришлой здесь не было понятия, способного послужить ей компасом, подсказывающим направление. И тем не менее направление здесь было. Путеводным знаком был Вседержитель. Все наличествующее здесь залегало пластами в соответствии с четким планом, точно так же как галька на морском берегу распределяется сама собой в соответствии со своими размерами. Ранги останков распределялись в глуби земли в обозримые дали, ведущие за пределы Борлиена и Олдорандо к далекому Сиборнелу и даже к самым окраинным частям Геспагората, к полулегендарному Пеговину за морем Климента и к самим полюсам.

Корабль души, несомый ветром, который не дул, в конце концов доставил ее к останкам ее матери, дикой Шананны, жены РантанОборала, правителя Матрассила. Останки матери королевы имели вид древней птичьей клетки, составляющие которую ребра и бедренные кости излучали во тьме притягательное золотистое сияние, такое же, какое мы ощущаем, наткнувшись неожиданно на потрепанную книгу сказок, любимую с детства. Останки говорили с ней.

Останки-духи и тени были символами мучения и страдания. Будучи знаком темной стороны жизни, они старались помнить только хорошее, происшедшее с ними за время существования в мире живущих. С ними, погребенными в землю, оставалось только добро; злоба, подлость и шлак оставались в ином мире — мире действия.

— Дорогая Мать, я пришла к тебе по велению сердца, узнать, по-прежнему ли тих и безмятежен твой покой.

Традиционное приветствие, принятое между ними.

— Моя дорогая дочь, здесь нет ничего, что могло бы обеспокоить меня. По-прежнему тут царят покой и безмятежность, в нашем безоблачном существовании еще никогда не случалось ничего, что могло бы быть воспринято как беспорядок. Свидания с тобой привносят окончательный мир в мою покойную душу. Моя драгоценная и возлюбленная, как я могу не радоваться, ощущая рядом с собой столь великолепный росток, происшедший из моего недостойного лона? Твоя бабушка тоже здесь, она рядом, она тоже рада узнать, что ты выбрала время навестить нас.

— Благодарю тебя, Мать, для меня нет большей радости, чем свидание с тобой.

Это были все слова, простые формулы, при помощи которых было принято состязаться с неумолимым током времени.

— О, не говори так, потому что для меня нет уже возможности исправить и искупить те недосмотр и невнимание, которыми я зачастую по отношению к тебе грешила во время моей суетной жизни, когда недостаточно ласкала тебя и холила, ибо ты, сама добродетель и святость, заслуживала того без всякого сомнения. Каждый раз у меня не хватало на тебя времени, когда оказывалось, что очередное неотложное дело ждет меня, когда новая битва зовет и враг не дремлет, вся эта суета, становящаяся понятной только теперь, не сравнимая с подлинной радостью жизни, которая всегда была так близко, ведь ты росла у меня прямо на глазах…

— Мать, ты была самой внимательной и нежной родительницей, в то время как я никогда не была примерной дочерью. Я всегда была такой своевольной и непослушной…

— Своевольной! — воскликнул древний прах. — Нет, ты никогда не позволяла себе что-то, что могло бы обидеть меня. Теперь, пребывая в другой форме существования, я многое вижу иначе, могу отличать суету сует от воистину важного и значительного. Несколько маленьких пустячных проступков ничего не значат, я испытываю стыд за то, что в свое время накричала за них на тебя. Как всякая живая женщина, я была глупа, мне не хватало ума смотреть в глубину — теперь же я знаю, что во всем мире ты была моим самым драгоценным сокровищем. Жизнь не воротишь назад, нам приходится жить со своими просчетами и неудачами, но тем из нас, кто не оставил наверху живого побега, здесь приходится горше всех.

Усопшая еще долго продолжала распространяться в том же духе, и королева оставила попытки переубедить ее, а только с тихой улыбкой прислушивалась к ее слезливым речам; понимая, что теперь матери, при жизни действительно чрезвычайно занятой собой, своими делами и оказывающей ей внимание лишь изредка, нужно было хоть как-то утешиться. С приятным удивлением она обнаружила, что древние останки, сейчас не более чем полуистлевшая груда костей, помнят события ее далекого детства, о которых она сама давным-давно позабыла. Плоть смертна; но память остается навсегда, замурованная во времени.

Наконец, когда поток причитаний начал стихать, королева решила прервать свою мать.

— Мать, я спустилась сюда в надежде встретиться с душой моего брата, ЯфералОборала, которая, как я считала, должна была присоединиться к тебе и бабушке.

— Вот как… значит, мой сын тоже добрался до конца дней своего земного существования? О, это действительно добрая весть, мы здесь все будем рады соединиться с ним, поскольку в искусстве пбука он никогда не уступал тебе, а ты всегда была такой умной девочкой. Более доброй вести ты не могла мне принести.

— Дорогая Мать, он был убит, застрелен из сиборнельского ружья.

— Прекрасно! Замечательно! Чем скорее это случается, тем лучше, потому что теперь я способна видеть истинную суть вещей. Я рада. Так когда же, по-твоему, мы можем рассчитывать увидеться с ним?

— Его бренные останки будут захоронены в течение ближайших часов.

— Тогда мы будем ожидать его и готовиться к встрече, чтобы приветствовать его как подобает. Когда придет твой час спуститься к нам в подземный мир, не бойся, здесь нет ничего плохого…

— Я готова, Мать, и ничего не боюсь. В любое время я буду рада услышать от тебя призыв, который ты сможешь передать через своих знакомых духов и теней, находящихся ближе к поверхности живого мира. Но сейчас я хотела бы попросить тебя кое о чем. Дело в том, что наверху есть один человек, мужчина, который любит меня, хотя до сих пор он еще ни разу не сказал мне о своей любви ни слова; но я чувствую его любовь, потому что он излучает ее, как солнце излучает свет. Я знаю, что могу доверять ему, как доверяю лишь немногим на свете. Сейчас его нет со мной — его отослали из Матрассила на далекую войну.

— Войны неведомы нам здесь внизу, мое дорогое дитя.

— Этот человек, мой друг, о котором я говорю, он тоже часто вводит себя в пбук. Его отец находится где-то здесь, в нижнем мире среди вас. Имя моего друга Ханра ТолрамКетинет. Я хочу просить тебя передать через отца Ханры ему весть от меня и узнать, где он теперь находится и что с ним, потому что мне настоятельно необходимо связаться с ним письмом.

Наступила тишина, но затем мать снова заговорила.

— Мое дорогое дитя, в твоем мире нет способа одному человеку договориться с другим и достигнуть при этом полного понимания, так мало вы знаете друг о друге. Здесь же мы достигаем абсолютной завершенности. Как только плоть перестает иметь значение и изменяется, надобность в тайне отпадает.

— Я знаю это, Мать, — молвила душа королевы, страшащаяся такой предельной завершенности отношений. Много раз она слышала об этом и каждый раз испытывала противоречивые чувства. Одно это понятие многое проясняло о сути бытия почтенных останков. После длительного процесса изменения достигалась некая высшая ступень взаимопонимания, когда любой призыв мог свободно разноситься меж надлежащими пластами мощей подобно легкому бризу, не знающему препятствия и шелестящему в тихой желтизне праха, как в падшей под деревьями сухой листве.

Душе пришлой приходилось при этом испытывать трудности, ее выдержка проверялась на прочность. Фантомы верхнего мира со звуком шкворчащего в жаровне масла продолжали сочиться к ней. Занавес взлетал и откуда-то доносилась шелестящая музыка смерти. Душа королевы начала медленно возвращаться, неспособная более удерживаться в подземном мире, поскольку мать теперь не помогала ей и не ободряла ее.

Наконец, пронизав обсидиановые толщи, ответ на посланную весть вернулся к Шананне. Друг дочери все еще находился среди живых. Духи и тени его рода свидетельствовали о том, что только недавно он спускался к ним и разговаривал с ними. Во время этой недавней встречи боевые части, которыми командовал молодой генерал, находились вблизи деревни под названием Ут Фо, расположенной в джунглях Чвартской возвышенности, что в западной части края, носящего имя Рандонан.

— Благодарю тебя, Мать, это все, что я хотела узнать, — воскликнула из последних сил душа королевы, следом безмолвно послав вниз чувственный всплеск благодарности.

Пыхнув облачком праха, дух ее матери проговорил на прощание:

— Нам, обитателям безмятежного нижнего мира, бесконечно жаль вас, ослепленных своей физической оболочкой. Нам, бесплотным, дано драгоценное разумение общаться посредством высших голосов, понимание которых находится за пределами способностей вашего слабого ума. Приди же к нам скорее, тогда ты увидишь и услышишь мир таким, как он есть. Мы ждем тебя!

Но слабая душа знала, что таким был обычный призыв старости, и не прислушалась к нему. Живые и мертвые не способны были понять друг друга, ибо находились по разные стороны существования; единственной связующей их нитью был пбук.

Еще раз прокричав вниз слова благодарности и извинения, королева устремилась к земной тверди, напоминая собой поднимающийся из глубин к солнечным бликам глади моря пузырек воздуха. Снизу ей освещала дорогу золотая искра, некогда бывшая дикой Шананной, сверху ее ждала страна свежего воздуха и вольного движения.

Окончательно придя в себя, королева МирдемИнггала отпустила советника СарториИрвраша. Расставаясь с историком, она искренне поблагодарила его за оказанную щекотливую услугу, и словом не обмолвившись о том, что узнала во время своего пбука и свидания с мертвыми.

Как только СарториИрвраш ушел, королева королев призвала к себе Мэй ТолрамКетинет, сестру того, о судьбе которого она справлялась в царстве теней. Королева хотела принять ванну, что было частью ритуала возвращения из пбука, и Мэй ТолрамКетинет должна была помочь ей в омовении. На этот раз королева оттирала свое тело с удвоенным тщанием, словно короткое пребывание в объятиях смерти испачкало ее.

— Я хочу инкогнито сходить в город. Ты должна будешь сопровождать меня. Принцесса Татро останется во дворце. Приготовь нам с тобой костюмы крестьянок.

Оставшись одна, королева МирдемИнггала написала письмо генералу ТолрамКетинету, предупреждая его о готовящихся во дворце тревожных переменах. Подписав письмо, королева сложила его и запечатала собственной печатью, потом, спрятав в кожаный мешочек, запечатала тот другой печатью, еще более крепкой, чем первая.

Стараясь не обращать внимания на головокружение и чувство слабости, разливающееся по телу, королева облачилась в принесенную вскоре Мэй ТолрамКетинет одежду, незаметно спрятав кожаный мешочек с письмом в ее складках.

— Мы выйдем через боковые ворота дворца.

Через боковые ворота можно было уйти из дворца никем незамеченным. У главных дворцовых ворот целыми днями толпились нищие, попрошайки и прочий назойливый люд. Кроме того, у главных ворот торчали на кольях головы преступников, от которых на жаре шел ужасный смрад.

Миновав вышколенного стража, даже не удостоившего их взглядом, и выйдя из ворот, королева с фрейлиной принялись спускаться по дороге-серпантину к городу. По расчетам королевы, в этот час король ЯндолАнганол должен был скорее всего спать. От своего отца Орел взял в привычку подниматься рано на рассвете и, появляясь в короне на дворцовом балконе перед подданными, принимать приветствия и поклоны. Эта традиция имела своей целью не только поддержание чувства уверенности и безопасности в народе; каждый, увидевший короля спозаранок, немедленно проникался уверенностью, что тот, как говорится, подобно «распоследнему крестьянину», начинал вершить свои дела с восходом солнца, стараясь, во имя нации, успеть много за время своего долгого рабочего дня. Мало кто знал, что, размявшись на балконе, король снова возвращался в свою спальню, где отдыхал еще несколько часов.

Над городом Матрассилом катились тяжелые облака. Опаляющий ветер, «дыхание пустыни», приносимый с юга, пытался сорвать с женщин одежду, задувал под накинутые на голову шали и иссушал глаза, вынуждая моргать и смачивать их влагой ежесекундно. Добравшись до аллеи у подножия дворцового холма, королева и ее фрейлина вздохнули с облегчением, несмотря на то что здесь тоже клубилась пыль, вздымаемая их каблуками.

— Мы заглянем в церковь и получим благословение, — сказала МирдемИнггала.

В конце аллеи начиналась городская улица, на которой находилась одна из церквей, весьма многочисленных в Матрассиле, — довольно высокое здание со скругленными в древних борлиенских традициях церковной архитектуры уступами. Большая часть церковного сооружения, как правило, находилась под землей, над поверхностью возвышалась только малая часть увенчанной куполом культовой постройки. Таким образом отцы Церкви выражали свое желание жить под землею, в этой обители Берущих — святых выходцев из Панновала, много веков назад принесших веру в Борлиен.

Под малотенистой сенью деревьев королева и фрейлина теперь были не одни. Впереди них вела за руку своего внука старая шаркающая ногами крестьянка, которая внезапно вынырнула с боковой тропинки. При виде двух женщин крестьянка вежливо им поклонилась, заставив то же самое сделать и мальчика. Их история была печальной и незамысловатой. Зной убил весь их урожай и теперь, спасаясь от голода, они держали свой путь в город, где рассчитывали прокормиться милостыней. Королева подала несчастным серебряную монету.

Внутри церкви царил благословенный полумрак. В этом полумраке, долженствующем напоминать смертным об их бренном существовании, прихожане тихо преклоняли колени. Весь скупой свет сочился откуда-то сверху. Написанное на стене позади круглого алтаря красками изображение Акханаба было освещено неверным сиянием нескольких свечей. Удлиненное тяжелое лицо бога с добрыми, но нечеловеческими глазами, было частично скрыто размытыми тенями.

К этому традиционному, уходящему корнями в прошлое элементу веры были добавлены некоторые символы сравнительно недавнего происхождения. Вблизи двери стояла скульптура потупившей скорбный взгляд Матери, освещенная единственной свечой. Руки Прародительницы были раскрыты в приглашении к объятию. Многие женщины, проходя мимо скульптуры, преклоняли перед ней колена и целовали ее ноги.

Служба уже кончилась, но так как народу в церкви было достаточно, то стоящие в нескольких местах священники, стараясь не заглушать друг друга, тихими гнусавыми голосами читали нараспев молитвы.

— Многие приходят стучать в дверь твою, о Акханаба, но многие разворачиваются и уходят без стука.

— И тем, кто стучится, и тем, кто отворачивается и уходит без стука, всем им проливается скорбь твоя.

— Ибо сказано: «Не плачьте — когда дверь отворится, кто будет за ней, как не сам Всемогущий?»

— «Говорю вам, что, раз отворившись, дверь останется открытой, не закрывшись больше никогда. Всяк страждущий узрит ее, хотя и не всяк зрячий».

МирдемИнггала вспомнила то, что говорил ей дух матери. Умершие способны переговариваться между собой через посредство одного великого голоса. Сказав так, Шананна ни словом не упомянула Акханаба. «Воистину мы окружены со всех сторон тайной, — подумала королева, глядя вверх на лик Всемогущего. — На многие тайны ответ не под силу найти даже Рашвену».

— Принимая с покорностью судьбу такой, какая она есть, не ропща и без гнева, ты найдешь покой и тихое счастье. Раз смирившись и склонив покорно голову, со временем ты получишь награду огромную и невообразимую.

— В мире все равно одно другому в своем величии и значимости.

— Всю жизнь учись познавать себя и ближнего своего, принимая его во многом превыше себя.

Молитвы продолжались, постепенно к ним присоединился хор певчих. Королева с любопытством отметила, как мастерски используют сливающиеся воедино голоса возможности акустики просторного каменного помещения; воистину здесь дух и камень слились воедино в полной гармонии.

Почувствовав, что ее сердце взволнованно колотится в груди, королева просунула руку под одежды и попыталась умерить его биение и успокоиться.

Возвышенная гармония церковного пения, всегда оказывающая на нее такое успокоительное и умиротворяющее действие, не умерила на этот раз ее тревоги. Пред лицом ужасных обстоятельств не было возможности искать успокоения в мыслях о величии вечности.

Получив благословение от священника, женщины двинулись к выходу из храма. Покрыв голову шалями, они снова ступили под палящий дневной свет. В лицо им пахнул раскаленный ветер.

На этот раз королева направилась к набережной, туда, где норовистая Такисса, разлившись и успокоившись, становилась похожей на небольшое темное море. Прибывшая только сейчас из Олдорандо купеческая барка с трудом причаливала к берегу. И хотя число судов в связи с непрекращающимися ветрами, «дыханием пустыни», было меньшим, чем обычно, в несколько лодок все же грузились товары. Пустые повозки, бочонки, деревянные ящики и доски, вороты и лебедки, все снаряжение, обычное на судоходной реке, виднелось тут и там. Брезент и промасленная парусина звонко щелкали на ветру. Не проронив ни слова, королева уверенно, очевидно, имея какую-то цель, прошла половину порта и остановилась перед просторным деревянным складом с вывеской над широкой дверью: «Лордриардрийская ледоторговая компания».

Склад сей был штаб-квартирой одного известного ледяного капитана, Криллио Мунтраса из Лордриардри.

Внутри по сторонам центрального зала на стенах склада были устроены в несколько этажей ярусы с балюстрадами. На ярусах было расположено много комнат с закрытыми дверями. Осмотревшись, королева МирдемИнггала выбрала одну из дверей на самом нижнем ярусе и решительно направилась к ней. Фрейлина Мэй ТолрамКетинет последовала за своей госпожой.

За дверью внутри комнаты двое работников под надзором какого-то толстяка снимали с телеги пустые бочонки и по булыжному полу откатывали их к стене, выстраивая там в ряд.

— Я ищу Криллио Мунтраса, — сказала королева толстяку.

— Хозяин очень занят, — отозвался тот, поглядев на пришедших с большим подозрением. — Сейчас он не может ни с кем разговаривать.

Перед тем как зайти на склад, королева накинула на лицо вуаль, чтобы не быть узнанной.

— Думаю, что мне он все же согласится уделить минутку внимания, — сказала она.

Сняв со своего пальца кольцо, она протянула его толстяку.

— Покажите ему это и попросите принять меня.

Что-то бормоча, толстяк отправился выполнять просьбу незнакомки. Судя по осанке и выговору, толстяк был уроженцем Димариама, одной из стран в южной части Геспагората. Постукивая от нетерпения мыском туфли по булыжнику, королева приготовилась ждать, но не прошло и минуты, как толстяк вернулся, причем и осанка его, и поведение значительно изменились.

— Нижайше прошу у госпожи позволения проводить ее к капитану Мунтрасу.

Королева МирдемИнггала обернулась к Мэй.

— Дожидайся меня здесь.

— Но, ваше величество…

— И постарайся не мешать этим людям — у них тяжелая работа.

Вслед за толстяком, по видимости, помощником капитана, она прошла в соседнее помещение, где пахло столярным клеем и свежеструганным деревом. Здесь старый плотник и четверка его подмастерьев пилили и строгали доски, сколачивая из них ящики для перевозки льда. Повсюду — на полу, на верстаках и лавках, валялись кудрявые стружки. Не прекращая работы, плотники проводили незнакомку со скрытым под вуалью и шалью лицом любопытными взглядами.

Откинув висящую на стене попону, провожатый королевы распахнул скрытую за ней дверь. Переступив порог и поднявшись по лестнице, они очутились в длинной и приземистой комнате второго этажа, с просторным окном, из которого открывался вид на реку перед набережной. В одном из концов комнаты за столами корпели над бумагами несколько сутулых писарей. В противоположном конце комнаты находился другой стол, гораздо больше писарских, с монументальным, как трон, стулом за ним. Поднявшийся из-за этого стола тучный мужчина, лучезарно улыбаясь двинулся навстречу королеве. Низко поклонившись, он отпустил помощника и предложил королеве проследовать за ним в кабинет.

Несмотря на то что кабинет ледяного капитана выходил окнами на хлев и конский двор, обстановка в нем была отличной, на стенах висели картины хороших мастеров и во всем здесь чувствовалась особая элегантность и изысканность, столь не похожая на строгую деловую обстановку всего остального помещения. В женщине, изображенной на одной из картин, королева МирдемИнггала узнала себя.

— Ваше величество, я счастлив и горд принять вас у себя.

Ледяной капитан просиял новой улыбкой и, резко склонив голову набок, продемонстрировал свой полный восторг и восхищение.

Усадив королеву и предложив ей бокал вина, охлажденного свежайшим лордриардрийским льдом, капитан протянул к ней руку. Раскрыв ладонь, он показал королеве ее кольцо, которое тут же было возвращено ей со всеми возможными церемониями и настойчивой просьбой лично надеть драгоценность обратно на ее не менее драгоценный пальчик.

— Это кольцо — лучшее из всего, что я когда-либо продавал.

— Тогда вы были просто бедным лоточником.

— Много хуже, ваше величество, я был нищим, хотя и с амбициями.

— И вот теперь вы богаты.

— Но к чему теперь мне все мои богатства, ваше величество? За какие деньги мира можно купить счастье? Спасибо хотя бы на том, что богатство позволяет нам страдать душевно в более или менее сносных условиях. И надо признать, что мое положение в этом смысле отличается от положения большинства простых людей.

Смех капитана был открытым и уверенным. Он поднял бокал и предложил тост за здоровье королевы. Королева королев подняла глаза и внимательно взглянула на капитана. Тот опустил глаза, словно желая защититься. На своем веку он перевидал девиц и женщин не меньше, чем глыб льда; но перед красотой королевы он чувствовал себя бессильным.

МирдемИнггала заговорила: она спросила капитана о его семье, осведомилась о здоровье жены и детей. Она помнила, что у капитана есть дочь (умница) и сын (дурак), и знала, что сын капитана, Див, в скором времени должен был принять от отца семейное дело, таким образом дав возможность отцу уйти на покой. Но к сожалению, умственные способности сына откладывали передачу дел из рейса в рейс.

Королева знала также и то, что хотя сын ледяного капитана и был несказанно глуп, отец все равно любил его. В то время как собственный отец Мунтраса был с ним прямо-таки жесток и в юности выгнал его из дома, приказав зарабатывать себе на пропитание нищенством и копеечной торговлей только для того, чтобы заставить своего отпрыска вкусить жизнь в полной мере, а самому убедиться, что торговля льдом попадет в надежные руки. Эту семейную побасенку капитан Мунтрас рассказывал королеве не раз.

— У вас была богатая жизнь, — сказала она капитану.

— Я горд тем, что сумел выбиться в люди и разбогатеть. Так было, и я не стыжусь этого.

— В свое время вы рассказывали мне о том, что начинали свое дело с одним кораблем. Сколько же кораблей у вас сейчас, капитан?

— Да, ваше величество, мой отец действительно оставил мне один-единственный латаный-перелатаный кораблик, старую калошу, и это было все, с чего я начинал. Сегодня я собираюсь передать в руки моего сына флот в двадцать пять прекрасных судов. У меня есть быстроходные шлюпы, пакетботы и фрегаты, отлично приспособленные к хождению как по рекам, так и по морям, с вместительными трюмами, чтобы нести большой груз для продажи. Только теперь многим становится ясна выгода старинной торговли льдом. Чем жарче делается на нашей грешной земле, тем больший груз отличного лордриардрийского льда готов потребить рынок и тем больше мы, ледяные капитаны, зарабатываем. Чем хуже живется народам, тем большую выгоду получаю я.

— Но ваш лед тает, капитан.

— Конечно, что является неистощимым источником народного юмора. Однако лордриардрийский лед, самый чистый, вырубленный из сердца ледников, тает медленнее, чем лед, который предлагают на продажу другие торговцы.

Капитан определенно наслаждался беседой с королевой, хотя от его внимания и не ускользнуло то, что МирдемИнггала чем-то расстроена, что над ее обычно безоблачным челом словно собираются тучи.

— Что ж, я рада слышать, что хоть кто-нибудь процветает в эту тяжелую годину.

Она отлично помнила те далекие времена, когда, еще девочкой, путешествуя по Олдорандо вместе с матерью, повстречала димариамианца на базаре. Он был одет в рубище, но на его губах играла улыбка; откуда-то из глубин своего нищенского наряда он тогда выудил кольцо, прекраснее которого королева не видела в жизни ни до, ни после. Ее мать, Шананна, дала ей денег, чтобы она купила приглянувшуюся драгоценность. На следующий день королева вернулась на базар специально для того, чтобы купить кольцо, и с тех пор носила его не снимая.

— Ободрал я вас тогда немилосердно, — с улыбкой заметил Криллио Мунтрас. — Вернувшись домой, я смог купить ледник. Так что, по сути дела, я у вас в долгу.

Они оба рассмеялись.

— Итак, мадам, поскольку вы явно пришли сюда не за тем, чтобы купить у меня лед, осмелюсь спросить — за чем же? Чем я могу вам служить?

— Капитан Мунтрас, я оказалась в затруднительном положении и мне нужна ваша помощь.

Капитан мгновенно посерьезнел.

— По вашей королевской милости я торгую в этой стране льдом и мне совсем не хочется лишаться заработка. Что я должен сделать, ваше величество?

— Я очень ценю вашу готовность служить. Все, что мне необходимо от вас, — это честность и надежность, чем вы, без сомнения, отличаетесь и на что я могу в вашем лице рассчитывать. У меня есть письмо, и я хочу попросить вас доставить его для меня, но тайно. Совсем недавно вы упомянули Киивасиен, что на границе с Рандонаном. Могу я быть уверенной в том, что вы сможете доставить мое письмо некоему господину, состоящему в командовании Второй Армией, и что никто не узнает об этом?

При этих словах лицо капитана помрачнело настолько, что его круглые щеки стали казаться высеченными из камня.

— Там идет война, а на войне все может случиться. Ни за что нельзя ручаться, ваше величество. Судя по последним новостям, дела борлиенской армии плохи и Киивасиен вот-вот падет. Но… но для вас, ваше величество… Отсюда мой корабль идет вверх по реке Касол за Киивасиен в Орделей. Там я постараюсь найти, способ отправить ваше письмо со специальным гонцом. Надеюсь, мне удастся найти смелого человека. Само собой, ему придется заплатить…

— Сколько?

Капитан задумался.

— У меня есть на примете один юнга, который возьмется за это дело. Когда ты молод, ты не боишься смерти.

Капитан назвал королеве цену. Не торгуясь, та с готовностью заплатила и вручила капитану кожаный кошелек с письмом к генералу ТолрамКетинету.

Мунтрас снова поклонился.

— Я рад и горд, что могу оказать вам услугу. Первым делом я отведу свой фрегат в Олдорандо, куда должен доставить груз. Переход вверх по реке займет у меня четыре дня, еще два дня я простою там и за два дня вернусь обратно. Всего на все про все уйдет неделя. Сделав короткую остановку в Матрассиле, я пойду дальше на юг в Оттассол.

— Как долго! Вам обязательно плыть сначала в это Олдорандо?

— Дело есть дело. У купцов своя честь.

— Хорошо, оставляю это на ваше усмотрение, капитан Мунтрас. Надеюсь, вы поняли, что дело, о котором идет речь в этом письме, крайне важное и требует высшей секретности? Все должно остаться только между нами. Исполните мою просьбу, и я щедро вас отблагодарю.

— Я счастлив помочь вам, ваше величество.

Распив с капитаном еще по одному бокалу охлажденного вина, королева распрощалась с ним и, ободрившись, почти весело двинулась обратно во дворец, сопровождаемая своей фрейлиной. Какое бы решение ни принял король, теперь у нее появилась надежда — письмо начало свой путь.

Ветер гулял по всему дворцу, хлопал дверями, и взметал занавеси. Король ЯндолАнганол, лицо которого заметно побледнело, вел разговор со своими духовниками. После нескольких минут пространных рассуждений один из них сказал:

— Ваше величество, дело, о котором вы печетесь, свято по своей сути, и, я верю, что в своем сердце вы уже сделали выбор. Ради нашей веры вы сумеете пойти на новый союз, и мы, святые отцы, благословляем вас на это.

В ответном слове короля звенела сталью яростная одержимость:

— Если я пойду на этот союз, о котором вы говорите, это будет означать, что мной правит лукавый, которого я впущу в святой дом.

— Не стоит так сгущать краски, мой повелитель. Ваша королева и ее брат плели сети заговора против Сиборнела, и теперь, после того как ЯфералОборал погиб, королева должна быть наказана.

Духовники уже верили в ложь, которой сам король дал ход; быть может, они верили наполовину, но все же вслух не ставили слова короля под сомнение. Пустить такой слух было идеей старика — отца короля, и, раз сорвавшись с ловких уст, слух мгновенно стал всеобщим достоянием.

В своих покоях полномочные послы ожидали ответа короля, не прекращая жаловаться на неудобства маленького и жалкого матрассильского дворца, на его нищету и плохое гостеприимство. Королевские советники без устали вели споры, ревностно отстаивая друг перед другом только им самим понятные эфемернее преимущества нового брака короля; сходились же советники только в одном: как только Орел разведется со своей королевой и женится на Симоде Тал, вопрос о недопустимо выросшем за последние годы поголовье фагоров в Борлиене снова будет поднят.

По утверждению старых летописей, в незапамятные времена огромные скопища фагоров захватили Олдорандо, сожгли и сровняли с землей его города. С тех пор ненависть к двурогим передавалась от поколения к поколению. Год от года популяция фагоров неуклонно уменьшалась. Панновальский блок считал обязательным, чтобы Борлиен неукоснительно следовал общепринятой политике. Как только Симода Тал станет женой короля Борлиена и министры ее двора получат влияние при матрассильском дворе, требование о гонениях на анципиталов будет поставлено самым решительным и недвусмысленным образом.

В четырнадцать часов совершенно голый король стоял в одной из комнат верхнего этажа дворца. Прямо перед ним висело просторное серебряное зеркало. В углах комнаты молча ожидали знака короля прислужницы, готовые в любую минуту начать одевать монарха. Король собирался на встречу с иноземными послами.

Обуревающая его черная ярость и кхмир затмевали разум.

Те немногие, кто следил сейчас за ним, а именно семейство Пин с Аверна, занимающееся изучением глубинных связей психологии и духовных противоречий королевского рода, считали себя вправе с уверенностью заявить, что решение, необходимость принятия которого сводило короля с ума, на самом деле было принято им уже очень давно. Хранящаяся в банках памяти Пин информация восходила ко временам около шестнадцати поколений назад, когда большая часть Кампаннлата лежала под непроходимыми снегами, а в далекой глухой деревне, зовущейся Олдорандо, правил некто АозроОнден, далекий предок Анганолов. Нанизанной на эту неразрывную нить висела бусина — история размолвки между сыном и отцом, скрывающаяся в тени многих поколений, но до сей поры не забытая.

Семя разлуки с самым дорогим лежало в короле ЯндолАнганоле, брошенное в его разум многие века назад и проникшее так глубоко, что сам он и понятия о нем не имел. Плодородной почвой для этого семени было презрение к самому себе, имеющее еще более древнее происхождение. Презрение к самому себе заставило короля отвернуться от своих ближайших друзей и повернуться лицом к фагорам; оно было воспитано и отточено несчастьями и отверженностью детства и юности короля. Подспудные движущие силы эти хотя и были глубоко захоронены, но тем не менее голоса их доносились сейчас до поверхности сознания короля и звучали пусть и слабо, но весьма отчетливо.

Круто отвернувшись от зеркала, от смутной фигуры, мелькавшей в серебряной глубине, король жестом велел прислужницам приблизиться. Он протянул им руки, и они принялись одевать его.

— Корону мне, — молвил он, когда девы принялись приглаживать его светлые волнистые волосы. Он сумеет наказать ожидающих его дигнитариев, он накажет их, поднявшись над ними на недостижимую высоту.

Через несколько минут дигнитарии, утомленные ожиданием, бросились к окнам Зала Совета, заслышав строевые шаги. Они увидели огромное число покрытых длинной белой шерстью голов, с острейшими блестящими на солнце рогами, услышали грохот копыт и отдающийся эхом скрип кожаной боевой амуниции. Первый Полк Фагорской Стражи прошел под окнами Зала в полном параде — такое зрелище было способно внушить беспокойство даже самым стойким из людей. Вид марширующих двурогих, чьи руки и ноги могли гнуться в локтевых и коленных суставах в обоих направлениях, был совершенно нечеловеческим.

Сержант выкрикнул команду. Фагоры остановились, мгновенно, так же не по-человечески, но очень по-фагорски, перейдя от ходьбы к состоянию полной неподвижности.

Раскаленный ветер шевелил шерсть на плечах воинов сплоченного отряда. Покинув свое место во главе строя, король четким солдатским шагом вошел во дворец. Почетные гости и полномочные послы с тревогой переглянулись, почему-то думая о возможности своей насильственной смерти сию минуту.

Войдя в зал, король остановился и молча обвел взглядом послов. Один за одним присутствующие Поднимались с мест. Словно борясь с немотой, король все длил и длил паузу. Наконец он заговорил:

— Выбор, который вы потребовали от меня, необычайно трудный и жестокий. И вместе с тем нет причины, по которой я мог бы задержать свой ответ. Мой первейший долг всегда и во всем состоять в служении моей стране.

Поэтому я не позволил моим личным переживаниям вмешаться в ход дела. Я принял решение выслать мою королеву, МирдемИнггалу, из столицы. Завтра она отправится в свой загородный дворец, на побережье. И если Святейшая Панновальская Церковь, чьим покорным слугой я являюсь, соблаговолит выдать мне грамоту о разрешении на развод, я разведусь с королевой, моей женой, и женюсь на Симоде Тал, дочери дома Олдорандо.

Нерешительно и медленно со всех сторон зала начали раздаваться довольные аплодисменты и одобрительные возгласы. Лицо самого короля осталось бесстрастным. Послы направились к нему, но прежде чем они успели до него дойти, король повернулся на каблуках и вышел из зала.

Палящий ветер, «дыхание пустыни», захлопнул за ним дверь.