Среди разумных существ, населяющих Кампаннлат, мади были расой особой. Их обычаи не имели ничего общего с укладом жизни ни людей, ни фагоров. Более того, каждое племя мади жило так, словно не замечало существования других племен своих сородичей.

Во время нашего рассказа одно из таких племен мади совершало неспешный переход на запад через область, носящую название Хаззиз, — полупустыню, начинающуюся в нескольких днях пути от Матрассила.

Странствия мади начались в незапамятные времена, о которых сейчас уже не помнил никто. Почему они двинулись в свой бесконечный путь, теперь уже не могли сказать ни сами предзнающие, ни представители других рас. Мади от рождения были кочевниками. Они появлялись на свет в дороге, вырастали, женились и обзаводились потомством в дороге и в дороге же закрывали навечно глаза.

Понятия «жизнь» и «путешествие» в языке мади обозначались одним словом — «ахд». Выражение «жизненный путь» для них не было образным, а будущего и прошлого в человеческом понимании для мади не существовало.

Многие полагали, что именно из-за своего языка мади держатся так обособленно. Этот язык напоминал пение, и мелодия в нем несла большую смысловую нагрузку, чем слова. Присущая ему удивительная завершенность странным образом соседствовала с упрощенностью и несовершенством, и это не позволяло чужакам — в первую очередь людям — проникнуть в тайны культуры мади.

И все же сейчас некий молодой человек собирался совершить такое проникновение.

Еще в детстве он пытался научиться говорить на хр’ма-ди’х и надеялся, что теперь это облегчит ему задачу. Его помыслы были чисты, а мотивы — учитывая его возраст — вполне серьезными.

Он ждал в тени каменного столба в пустыне с высеченными на нем символами Бога. Этот знак когда-то отмечал границу земляной октавы или линии здоровья; сейчас, во времена развития науки, большинство считало это суеверием. Суеверия мало волновали молодого человека.

Наконец появились мади. Они двигались неорганизованной толпой, и пение обгоняло их. Проходя мимо юноши, мади не удостоили его даже взглядом, зато к камню, у подножия которого он стоял, многие поворачивались и даже трогали пальцами грубые письмена. И мужчинам и женщинам мади одеждой служили подпоясанные веревками джутовые мешки с прорезями для рук и головы. Мешки были снабжены капюшонами на случай плохой погоды. На ногах у вечных странников были грубые деревянные башмаки.

Юноша молча ждал знака.

Он вглядывался в движущиеся мимо фигуры, словно высматривал близкого человека, с которым когда-то расстался. Мади несли на лицах печать какой-то только им одним ведомой муки в сочетании с только им свойственными простотой и невинностью, что придавало им, стройным и хрупким зверькам, сходство с бледными цветами, выросшими на скудной почве.

Мади очень напоминали людей, но в их облике было немало черт, присущих исключительно им: большие карие глаза навыкате, прикрытые длинными пушистыми ресницами, тонкие острые носы с горбинкой, придающие облику своих хозяев что-то птичье, скошенные лбы и несколько недоразвитые нижние челюсти. Но в целом, и молодой человек не мог с этим не согласиться, лица мади были красивы какой-то странной красотой и производили пугающе-притягательное впечатление. Глядя на странников, юноша невольно вспоминал собаку, которая была у него в детстве, очень симпатичную и умную беспородную дворнягу, а еще — бело-коричневые цветы бирючины.

Человеку, незнакомому с мади, отличить у них мужчин от женщин было непросто, но для того, кто знал, на что нужно смотреть, это не составляло труда. У мужчин-мади на макушке были две шишки, и еще две — по обе стороны нижней челюсти. Обычно мади их прятали под волосами. Но однажды юноше удалось разглядеть их вблизи, и он увидел пеньки отпиленных рогов, торчащие из этих шишек.

С нежным вниманием молодой человек смотрел на проплывающие мимо лица. Ему было близко простодушие мади, несмотря на то что огонь ненависти продолжал сжигать его душу. Юноша готов был убить своего отца, короля ЯндолАнганола.

Ахд неторопливо тек по тропе. И внезапно юноша получил свой знак.

— О, благодарю! — воскликнул он.

Девушка, что шла ближе к обочине, повернула голову и на мгновение взглянула ему прямо в глаза. То был Взгляд Согласия. За взглядом не последовало ничего, ни слова, ни жеста — да и сам взгляд погас так же быстро, как и блеснул, но не понять его было нельзя. Юноша отошел от столба и двинулся вслед за девушкой. Она уже не обращала на него внимания; одного Взгляда должно было быть достаточно.

Так он стал частью Ахда.

Вместе со странниками шли их животные: йелки, пойманные на пастбищах Великого Лета, аранги, овцы, фхлебихты — а еще собаки и козы-асокины; все такие же молчаливые и погруженные в ритм кочевой жизни, как их хозяева.

Молодой человек предпочитал называть себя «Роба» и к своему титулу принца относился с презрением. Шагая по пыльной тропе, он с кривой улыбкой вспоминал, как скучающие придворные дамы, рисуясь, частенько поговаривали о том, как бы им хотелось однажды стать такими же свободными, как бродяги-мади.

На закате Беталикса племя устраивалось на ночевку и с первыми лучами солнца вновь отправлялось в путь. В течение дня делалось несколько привалов — коротких и совершенно не зависящих от того, сколько солнц сияло на небе, одно или два. Роба быстро понял, что такие мелочи просто проходят мимо сознания мади; все их внимание было полностью поглощено тропой.

Иногда на пути племени попадалась река или скалистая гряда. Мади преодолевали препятствие с такой же невозмутимостью. На переправах часто тонули дети, взрослые гибли, срываясь со скал или в когтях хищников — но, что бы ни произошло, Ахд не прерывался, и так же безостановочно текли напевы дорожных бесед.

Чаще всего в этих песнях повторялись слова «шерсть» и «вода». Их твердили, как твердят молитву в правоверной стране. Если бы у мади был Бог, он наверняка состоял бы из воды и шерсти.

На стоянках и коротких привалах мужчины поили животных, давали им корм, а женщины и девушки снимали с йелков примитивные ткацкие станки и принимались ткать из крашеной шерсти коврики и полотно для одежды.

Вода была основой жизни мади, а шерсть — их товаром.

Вода есть Ахд, шерсть есть Ахд, пели мади, и в этом была своя правда.

Мужчины чесали шерсть и красили, а женщины ее сучили. Все, что выходило из-под рук мади, было сделано из шерсти. Шерсть фхлебихтов и сатар была самой тонкой и нежной; из нее делались королевские мантии.

Готовые изделия паковались во вьюки и укладывались на йелков, а потом шли на продажу в городах, попадающихся вдоль тропы — Дистаке, Йисче, Олдорандо, Акаке…

Вечером, накормив животных, мади ужинали сами и ложились спать прямо на землю, вплотную друг к другу.

Тропа мади была так же неизменна, как и распорядок их дня. Путь в одну сторону занимал, как правило, один малый год, поэтому вопрос измерения времени у мади решался просто: время приравнивалось к расстоянию, пройденному и оставшемуся. Поняв это, Роба сделал свой первый шаг в познании хр’мади’х.

О том, что мади в пути уже много сотен лет, можно было судить по состоянию обочин тропы. Женщины срывали на ходу ветви и листья афрама, хны, красной черемицы и мантла — из них делалась краска. Одновременно с тем они роняли семена тех растений, которые употребляли в пищу, например бартлея. Таким образом мади на своем пути губили растительность, но вместе с тем давали возможность земле обновиться. Даже в полупустыне мади шли среди извилистой полосы кустарника, трав и даже редких деревьев, причиной появления которых были сами вечные странники. В горах вдоль тропы росли цветы, которые в обычных условиях встречались лишь на равнине.

Через несколько теннеров бесцельного и безостановочного движения Роба позабыл свою принадлежность к роду людскому, и ненависть к отцу покинула его сердце. Ахд стал его жизнью, и порой ему казалось, что он понимает песни своих безразличных ко всему спутников.

И все же, хотя он едва ли не с детства предпочитал странствия жизни при королевском дворе, вхождение в племя далось ему непросто: главной сложностью было приспособиться к пище кочевников. У мади сохранилась боязнь огня, и потому приготовление пищи у них было самое примитивное; они пекли пресный хлеб, ла’храп, размазывая тесто по раскаленным камням. Ла’храп мади готовили впрок и ели все равно каким — свежим, черствым или заплесневелым. С хлебом в пищу шло молоко и кровь домашних животных. Иногда, во время праздничных пиршеств, мади позволяли себе полакомиться измельченным мясом.

Перед сном Роба не раз делал попытки привести в порядок знания о мади, которые получил за путешествие, и даже пробовал кое-что записать; из этого ничего не вышло, ибо после вечерней трапезы, когда все племя укладывалось в огромную кучу спать, не было силы, которая удержала бы его глаза открытыми. Он перестал видеть сны и был уверен, что мади вообще неведома такая вещь, как сновидение. Иногда он пытался представить себе, какой переворот произошел бы в их сознании, если бы им вдруг начали сниться сны. Возможно, тогда они смогли бы сделать первый шаг навстречу цивилизованному миру.

Порой, после того как его подруга после краткого экстатического соития, насытившись, откатывалась от него, он задумывался о том, счастлива ли она. Но спросить у нее об этом он не мог, а если бы и сумел, то вряд ли получил бы ответ. Был ли счастлив он сам? Он не ждал счастья, ибо, взращенный королевой королев, он рано понял, что жизнь — это цепь непрерывных страданий, и за минуту легкомысленного счастья приходится платить годами мучительных испытаний. Возможно, мади в этом смысле оказались удачливее — не став людьми, они обманули судьбу и избегли терзаний.

* * *

Над Такиссой еще клубился туман, но над ним уже сияло солнце. От тумана дышалось тяжело, и королева МирдемИнггала решила отдохнуть в гамаке. Все утро она принимала прошения и теперь, усталая, задремала в тени небольшого мраморного павильона. Ей снился король, который несколько дней назад, едва оправившись от ран, не предупредив ее, куда-то уехал по делу крайней важности — говорили, что он отправился вверх по реке, к Олдорандо. Взять с собой супругу ему даже в голову не пришло. Вместо нее королевским спутником, как обычно, стал Юлий.

За стеной павильона старшая фрейлина, госпожа Мэй ТолрамКетинет, играла с принцессой Татро. Она показывала девочке новую заморскую игрушку — железную птицу, ярко раскрашенную и умеющую махать крыльями. По всей террасе были в беспорядке разбросаны другие игрушки и книжки с картинками.

Под щебетание принцессы душа королевы устремилась вслед за другой птицей — воображением. В полудреме ей представилось, что железная птица, вырвавшись из рук фрейлины, взлетает к верхушке дерева гвинг-гвинг и садится на ветку среди спелых, сочных плодов: в ее сновидении безжалостный Фреир преобразился в безвредный гвинг-гвинг. А потом магия сна и ее саму превратила в гвинг-гвинг с тончайшей кожицей — при этом она могла видеть свое превращение со стороны.

Плод, которым она была, сорвался с ветви и, с медлительностью, присущей снам, коснулся земли. Его полушария были покрыты нежнейшими волосками. Он прокатился по мягкому бархату мха и замер у подножия живой изгороди. На запах лакомства из леса вышел дикий зверь — боа.

Правда, он только с виду был похож на боа — во сне у королевы королев ни на миг не было сомнения в том, кто это на самом деле: конечно же, ее муж и повелитель.

С треском проломившись сквозь изгородь, боа жадно набросился на сладостный шар гвинг-гвинга. Густой сок стекал по его бурой шкуре, а из-под лопнувшей кожицы плода взмыли в воздух сладострастные мысли королевы. Она умоляла Акханабу избавить ее от насилия или позволить ей насладиться им. И во сне король овладел ею. Его могучая, покрытая густой шерстью спина выгнулась над королевой. Этим летом бывали такие ночи — ночи, когда он призывал ее в свои покои. Она приходила к нему босиком, а за ней, освещая королеве дорогу, с лампой, заправленной китовым жиром, неизменно шла Мэй. Огонек фитиля в стеклянном пузыре делал лампу похожей на бутыль с волшебным горящим вином.

Они бросались в объятия друг друга со страстью только что зародившегося чувства. Он называл ее ласковыми именами, словно ребенок, зовущий кого-то во сне, и души их поднимались ввысь подобно густому пару, возникающему в месте слияния двух горячих течений.

В обязанности Мэй ТолрамКетинет входило стоять у королевского ложа и освещать его лампой: король и королева любили видеть друг друга обнаженными, от этого их наслаждение было особенно острым.

Порой юная фрейлина не в силах была больше сдерживаться и клала свободную руку на свое лоно. Тогда король ЯндолАнганол, безжалостный в кхмире, бросал Мэй рядом с собой на ложе и тут же брал ее, не делая никакой разницы между королевой и простой фрейлиной.

При свете дня МирдемИнггала старалась не вспоминать о том, что было ночью. Она догадывалась, что Мэй рассказывала о нравах короля своему брату, генералу Второй Армии; это было ясно по тому, как молодой генерал смотрел на нее, королеву. Иногда, предаваясь отдыху в гамаке, она позволяла себе нарисовать в воображении несколько забавных сцен в королевской опочивальне с участием генерала, Ханра ТолрамКетинета.

Но бывали ночи, когда кхмир проявлялся совсем по-другому. В час, когда мотыльки начинали свой танец вокруг лампы со светящимся вином, король сам приходил к ней по тайному ходу, известному только ему одному. Она слышала его приближение за стеной. Шаги Орла нельзя было спутать ни с чьими другими. Одновременно быстрые и неуверенные, они в точности отражали его характер. Толкнув потайную дверь, он наваливался на нее. В такие минуты он был рабом собственной плоти — а потом, когда приступ кхмира кончался, в нем начинала бушевать такая же всепоглощающая ненависть к своему телу. Оно предавало его — а во дворце, где король не доверял ни единому человеку, это предательство было страшнее всего. И наутро рабыня отмывала кровь с плиток пола у кровати МирдемИнггалы.

Королева никогда никому не рассказывала об этих приступах самоуничижения — о характере короля догадывались, но не она была источником этих догадок. МирдемИнггала раз и навсегда сказала себе, что в слабостях Орла заключена его сила. Без них он давно бы утратил ее. Она хорошо понимала это и потому молчала.

И все-таки ей было горько. За распутные мысли и любовь к сладострастию Акханаба покарал ее: с каждой ночью, проведенной в объятиях короля, она укреплялась в чувстве, что совсем не знает и не понимает Яна — а самое главное, не поймет его никогда. И ему тоже никогда не дано понять ее. От этих мыслей душа ее болела еще сильнее. Никогда Орел не сможет понять ее так, как понял, не обменявшись с ней даже словом, Ханра ТолрамКетинет.

Звук приближающихся шагов нарушил ее дремоту. МирдемИнггала открыла глаза и увидела СарториИрвраша. Главный королевский советник был единственным из придворных, которому дозволялось входить в садик королевы королев, где она предавалась уединению. Этой привилегии советник удостоился от королевы после того, как умерла его жена. Королеве было двадцать четыре, и в свои тридцать семь СарториИрвраш казался ей стариком. Она не боялась, что он соблазнит кого-то из фрейлин.

В это время дня советник обычно возвращался во дворец со своей неизменной прогулки. Однажды король со смехом рассказал супруге о научных опытах, которые тот производит над пленниками. Жена СарториИрвраша погибла во время одного из таких экспериментов.

Советник снял шляпу и поклонился сначала королеве, потом — принцессе Татро и Мэй. Его лысина блестела на солнце. Юная принцесса души не чаяла в советнике, и королева не считала нужным лишать ребенка радости.

Еще раз поклонившись королеве, СарториИрвраш подошел к принцессе и фрейлине. Он разговаривал с Татро как со взрослой, за что она, по-видимому, так его и любила. В Матрассиле у СарториИрвраша было очень мало друзей: он предъявлял к людям слишком высокие требования.

Этот невзрачный, пожилой на вид человек среднего роста, предпочитающий носить старую, привычную одежду, уже давно пользовался в Борлиене очень большой властью. Пока король не оправился от ран; полученных в сражении при Косгатте, советник из своего заваленного всяким ученым хламом дома правил страной от его имени. И хотя друзей у него было мало, уважали его все. Причина этому была проста: СарториИрвраш был неподкупен и неуязвим для лести. У него не было любимчиков, а с теми, кто по тем или иным резонам мог назвать себя его любимчиком, он был суров вдвойне. Даже смерть жены не смогла заставить его нарушить распорядок дня. Он не любил охоты и не пил вина. Он редко смеялся. Тщательно избегая ошибок во всем, он был болезненно осторожен.

Не имел он привычки поддерживать близких отношений с теми, кого удостаивал своей протекцией. Его братья все умерли, а сестры жили слишком далеко, чтобы поддерживать с ним какие-то отношения. Постороннему человеку СарториИрвраш мог показаться идеальным существом без пороков и слабостей, лучшим и преданнейшим слугой короля. В стране, насквозь пропитанной религией, у него было одно уязвимое место: как человек ученый, он, разумеется, был атеистом.

Впрочем, он умело предупреждал возможные трудности, которые мог создать ему его атеизм, и не пытался всякому, с кем встречался, привить свой образ мыслей. Свободное от государственных дел время он посвящал работе над книгой, в которой хотел собрать крупицы истины, которые ему удавалось добыть, просеивая бесчисленные легенды и мифы. Критическое отношение к сказаниям тем не менее не мешало ему время от времени с удовольствием развлекать юную принцессу историями из древних времен, которых он знал великое множество, или читать ей волшебные сказки.

Многие при дворе и в столичной скритине недоумевали, как такой рассудительный, хладнокровный Главный Советник и такой вспыльчивый и горячий король умудряются уживаться достаточно мирно. Дело было в том, что СарториИрвраш был малочувствителен к оскорблениям — настолько он отдалился от прочих людей. Но все на свете имеет предел. Чаша его терпения переполнялась медленно, и хотя срок еще не пришел, этого дня ждать уже оставалось недолго.

— Я уже думала, что ты не придешь, Рашвен, — крикнула ему принцесса Татро.

— Печально слышать, что вы, ваше высочество, так дурно обо мне думаете. Вам должно быть известно, что я всегда появляюсь тогда, когда во мне есть нужда.

Скоро советник и маленькая принцесса уже сидели рядышком в тени беседки: Татро сгорала от нетерпения услышать новую историю. Та, что он выбрал, не относилась к числу самых любимых королевы МирдемИнггалы. Отчего-то, когда она ее слышала, ей всегда становилось тревожно.

— Однажды, много лет назад, жил-был один король. Он правил страной под названием Понптпандум. Она находилась в той стороне, где обычно садится солнце. Люди и фагоры Понптпандума боялись своего короля, потому что, по слухам, он был волшебником и обладал магической силой.

Жители этой страны мечтали избавиться от своего правителя и посадить на трон нового короля, справедливого и доброго, который бы не притеснял их, как нынешний. Но никто не знал, как это сделать.

Горожане не раз затевали заговор против своего короля, но тот неизменно его раскрывал и жестоко расправлялся с зачинщиками. В конце концов силой своего волшебства он создал огромный серебряный глаз — ведь король был великим магом и кудесником. Он заставил этот глаз подняться в небо и приказал ему следить за всем, что происходит в королевстве. Глаз мог закрываться и раскрываться. Раскрывался он десять раз в год и, раскрывшись, видел все. Ничто не могло укрыться от этого волшебного ока, и если где-то зрел заговор, король немедленно узнавал об этом.

Таким образом он раскрыл еще несколько заговоров и казнил всех заговорщиков до единого, и людей и фагоров. Он велел отрубить им головы и выставить их на всеобщее обозрение перед дворцовыми воротами.

Королева, видя такую жестокость, сильно печалилась, но тоже ничего не могла поделать. А король очень любил свою королеву и однажды во всеуслышание поклялся, что никогда и пальцем не тронет ее, что бы ни случилось. Услышав об этом, королева принялась умолять своего мужа проявить милосердие к заговорщикам. Король рассердился, но не ударил ее, хотя в гневе мог ударить и даже убить собственных советников.

В дальнем крыле дворца была тайная подземная комната, которую днем и ночью стерегли семь ослепленных фагоров. У этих фагоров не было рогов, потому что все фагоры Понптпандума на ежегодной ярмарке прилюдно отпиливали себе рога в знак своего желания стать хоть немного похожими на людей. Когда король приходил в подземелье, фагоры беспрекословно пускали его, а больше туда никому не дозволялось входить.

В подземелье была заточена старая фагорша, гиллота. Во всем королевстве только у нее одной не были отпилены рога. Именно она обладала волшебной силой, которую король выдавал за свою. Каждый вечер король спускался к ней и умолял раскрыть в небе серебряный глаз. В конце концов, скрепя сердце, гиллота уступала просьбе короля.

Так, при помощи гиллоты, король следил за всем, что творилось в его стране. Кроме того, он подолгу расспрашивал ее об устройстве мира и Вселенной, и на любой вопрос гиллота давала ему быстрый и точный ответ.

Однажды вечером, когда во дворец пробрался холод и все придворные зябко поеживались, гиллота неожиданно спросила короля, и горек был ее голос: «К чему тебе все эти знания, государь?» «В знании сила, а без нее я не могу твердой рукой править своим государством, — объяснил король. — Знание делает человека свободным».

Услышав такой ответ, гиллота задумалась. Она, могущественная волшебница, была пленницей короля. Поразмыслив немного, она произнесла: «Тогда пришло время освободиться и мне».

Король упал в обморок: настолько жутко прозвучал голос гиллоты. А та, отворив дверь своей темницы, вышла и принялась подниматься по лестнице. Но случилось так, что в тот же вечер королева, сгорая от любопытства, решила узнать, зачем ее муж каждую ночь спускается в подземелье. И только-только она сделала несколько шагов по лестнице вниз, как навстречу ей из темноты появилась гиллота.

От испуга королева вскрикнула. Боясь, что на этот крик сбегутся королевские стражники, гиллота ударила ее по голове и… убила. Но король, услышав далекий крик своей возлюбленной супруги, очнулся и бросился по лестнице наверх. Увидев бездыханное тело королевы, он выхватил из ножен меч и зарубил гиллоту на месте.

Как только волшебница умерла, серебряный глаз в небе стал подниматься все выше и выше. Он становился все меньше и меньше, пока не исчез совсем. И люди радовались, что наконец-то избавились от волшебного соглядатая.

Несколько мгновений Татро молчала.

— Как жалко бедную гиллоту, — сказала она наконец. — Прочти мне эту сказку еще раз, Рашвен, пожалуйста.

Приподнявшись на локте, королева с неудовольствием проговорила:

— Почему вы всегда выбираете такие грустные сказки, советник? Разве в ваших книгах нет ничего повеселее? Этот серебряный глаз — сплошная выдумка и ересь.

— Мне показалось, что принцессе нравится эта сказка, потому я и выбрал ее, ваше величество, — отозвался СарториИрвраш и улыбнулся, разглаживая усы.

— Зная ваше отношение к расе фагоров, я не понимаю, как вы можете смириться с идеей, что когда-то люди обращались за знаниями к нечелам?

— Осмелюсь возразить, госпожа: в этой сказке мне нравится совсем иная идея, а именно — что король вообще может обращаться за знаниями к кому-то другому.

Этот ответ так понравился МирдемИнггале, что от удовольствия она даже хлопнула в ладоши.

— Остается надеяться, что не все в этой сказке вымысел…

Следуя Ахд, мади пересекли границу Олдорандо и через несколько дней подошли к городу с таким же названием.

Место, отведенное специально для путешественников, называлось Порт и находилось у Южных ворот. Племя оставалось там несколько дней — редкое событие в странствиях мади. По этому случаю в первый же вечер зарезали аранка, изжарили его на костре и устроили пир, а потом мади танцевали свой сложный танец, зиганк.

Вода и шерсть. В Олдорандо одежда и коврики были обменены у купцов на кое-какую утварь и упряжь для хоксни: мади не умели работать с металлом.

Как правило, на таких стоянках мади оставляли до следующего прихода своих больных сородичей. Так, некоторое время назад одна девочка, охромев, оставила Ахд и поселилась в Олдорандо. Потом, поправившись, она получила работу — стала мести полы во дворце короля Сайрена Станда. Ее звали Базкаарнет-она. Она была чистокровной мади, полуптица, полуцветок, в работе не знала усталости и делала все, что ей приказывали, чем сильно отличалась от ленивых олдорандцев. За работой она пела, и стайки маленьких птиц бесстрашно слетались к ней послушать ее песню.

Однажды, выйдя на балкон, король Сайрен Станд увидел Базкаарнет-она. В те дни король был молод и не считал необходимым окружать себя советниками и церковниками-наперсниками. Он приказал привести к себе красавицу мади. В отличие от большинства ее соплеменников взгляд девушки был разумен и способен фокусироваться на определенном предмете, как у человека. Кроме того, воспитанная мади, она была во всем покорна мужчине, что весьма устраивало короля Станда.

Он решил учить девушку олонецкому и для этого пригласил лучшего преподавателя. Но Базкаарнет-она за месяц едва сумела выучить с десяток слов. Так продолжалось до тех пор, пока король не догадался обратиться к своей подопечной с песней. Она сразу же повторила пропетую им фразу. После этого учеба пошла гораздо быстрее. Базкаарнет-она отлично выучила олонецкий, только говорить на нем, как все люди, она не могла, а только пела.

Многие были шокированы тем, что король настолько увлекся дикаркой, но самого Сайрена Станда возмущение придворных лишь забавляло. Он узнал от юной мади, что ее отцом был человек, беглый раб, который присоединился к Пути, чтобы не пропасть в одиночку.

Не обращая внимания на советы придворных, король Олдорандо взял в жены Базкаарнет-она, перед тем официально обратив ее в государственную веру. В первый раз молодая королева родила ему младенца о двух головах, который прожил недолго. Зато после этого королева-мади рожала еще дважды, и оба раза на свет появлялись девочки, хорошенькие, здоровые и вполне нормальные. Первой родилась Симода Тал, второй — подвижная, как ртуть, Милуя Тал.

Эту историю о королеве-мади принц РобайдайАнганол слышал еще в детстве. Теперь, одетый как мади и называющий себя Роба, он миновал городские ворота и добрался до королевского дворца. Написав несколько слов Базкаарнет-она, он попросил слугу передать записку королеве.

Стоя на солнцепеке, он терпеливо дожидался ответа и от нечего делать разглядывал ограду королевского дворца, оплетенную побегами зандала; цветы этого растения распускались лишь по ночам. Олдорандо показался борлиенскому принцу очень странным: проходя по улицам, он не видел ни одного фагора.

Встретиться с королевой-мади он хотел для того, чтобы расспросить ее о бывших соплеменниках и постараться узнать о них как можно больше. Со временем он надеялся стать первым из людей, поющим на языке мади не хуже самих мади. Перед тем как сбежать из отцовского дворца, он много разговаривал с Главным Советником, СарториИрврашем, и тот развил в принце любовь к наукам — что явилось дополнительной причиной его размолвки с отцом.

Со своей подругой Роба расстался у городских ворот. На прощание он молча поцеловал ее запыленную обветренную щеку, зная, что даже если решит снова присоединиться к Ахд, им вряд ли доведется встретиться еще раз. К этому времени Взгляд Согласия будет дарован кому-то другому, а кроме того, он сильно сомневался, что сумеет отличить девушку от других ее соплеменниц. Теперь, после стольких дней, проведенных среди мади, он твердо знал, что священным даром осознания и проявления своей индивидуальности в этом мире обладают только люди и, в меньшей степени, фагоры.

Слуга вернулся лишь через час; глядя на этого человечка, который явно был весьма высокого мнения о себе, Роба подумал о том, что скромность и незаметность мади является для них залогом безопасности. Не рискуя ступать под безжалостный свет раскаленного Фреира, дворцовый служитель выбрал длинный путь по периметру дворцового дворика, в тени аркады.

— Что ж, королева изъявила согласие принять тебя, незнакомец. Она милостиво дарует тебе пять минут своего внимания. Не забудь поклониться, когда увидишь ее, дикарь.

Приоткрыв ворота и набросив на голову капюшон, Роба невозмутимо двинулся через дворик по самому солнцепеку. Внезапно из дверей дворца навстречу ему вышли двое мужчин. Одного из них Роба сразу узнал и внутренне сжался: это был его отец, король ЯндолАнганол.

Откинув капюшон, Роба низко поклонился, постаравшись сделать это уважительно, но без подобострастия. Выпрямившись, он двинулся дальше все той же легкой походкой вечных скитальцев, перенятой им у мади, а король со своим спутником, не прерывая беседы, прошли мимо.

Королева встретила его на серебряных качелях. Пальцы ее босых ног были унизаны кольцами. Молчаливый лакей в зеленом одеянии монотонно махал над королевой опахалом. Зал, в котором королева приняла Робу, был полон зелени, цветов и карликовых деревьев в замаскированных кадках. По всему залу порхали пекубы и пели в листве.

Едва королева Базкаарнет-она узнала, кто такой Роба на самом деле, а это произошло в первую же минуту, она немедленно изъявила желание поговорить о его отце, короле ЯндолАнганоле. Она в буквальном смысле принялась петь ему дифирамбы, и Роба, который надеялся узнать тайны жизни и истории мади от самой дочери племени странников, пришлось слушать то, чего ему слышать совсем не хотелось.

Довольно скоро его терпение иссякло, и он невежливо с раздражением перебил королеву:

— Я пришел к вам, потому что хочу научиться петь на языке племени ваших предков, ваше величество, — рассерженно проговорил он. — А вы заставляете меня петь о проклятии моего рождения. Вы превозносите этого человека, но чтобы узнать его так, как знаю я, нужно родиться его сыном. В его сердце нет места ничему человеческому, он грезит о небывалой славе и мостит к ней дорогу трупами своих подданных. Религия и власть — больше его ничто не интересует. Религия и власть, а о Татро и Робе он забыл, едва они появились на свет.

— Долг короля — править своей страной, такова его судьба, — пропела в ответ королева-мади. — В умах королей всегда зреют планы, недоступные пониманию нас, простых смертных. Там, где живет король, другим людям жизни нет.

— Жажда власти и славы — это камень, — с жаром отозвался Роба. — И этот камень придавил моего отца. Меня, своего сына, он хотел заточить в монастыре на два года. Два года в застенке я должен был учиться любить славу и власть. В монастыре в Матрассиле мне пришлось дать обет молчания, чтобы меня представили каменному идолу Панновала — Акханабе… Зачем мне все это терпеть, ваше величество?

Я говорю вам — у моего отца сердце превратилось в камень, и я бежал от него, бежал со всех ног, чтобы присоединиться к вашим соплеменникам, добрая королева.

Базкаарнет-она ответила ему песней:

— Мои соплеменники, о которых вы говорите, это ничтожества, пыль земли. У нас нет разума, только Ахд, благодаря которому мы избавлены от чувства вины. Как вы, люди, называете это? Бессовестные. Да, мы бессовестны; мы можем только идти, идти и идти, оставляя за спиной свою жизнь. Из тысяч мади повезло только мне, несчастной хромой. Мой драгоценнейший супруг, король Сайрен, научил меня любить и ценить религию, которой не знают несчастные невежды мади. Как странно — существовать много веков и не знать, что появился на свет только благодаря милости Всемогущего! Вот почему вера твоего отца вызывает у меня уважение. С тех пор как он здесь, он каждый день подвергает себя бичеванию.

Когда пение королевы утихло, Роба спросил с горечью:

— И зачем же мой отец явился сюда? Неужели он ищет меня, сбежавшую часть своего королевства?

— О нет, нет! — последовала трель мелодичного смеха. — Ваш отец здесь для переговоров с королем Сайреном Стандом и церковными дигнитариями из далекого Панновала. Я уже виделась с ними, и мы приятно беседовали.

Роба сделал шаг вперед и теперь стоял так близко от королевы, что слуге пришлось махать опахалом с удвоенной осторожностью, чтобы не задеть принца Борлиена.

— И о чем же мой отец говорил с вашим мужем, могу я спросить? Вам, конечно, известно, что вот уже десять лет между нашими странами не утихает вражда и схватки на наших границах не прекращаются? О чем они могут договариваться? Что мой отец ищет здесь? Быть может, то, что у него и так уже есть?

— Кто может знать помыслы королей? — насмешливо пропела в ответ Базкаарнет-она.

Одна из ярких птичек случайно задела крылом лицо Робы, и он со злостью сбил ее на пол.

— Вы, ваше величество, вы должны их знать. Что они задумали?

— Твой отец носит в себе рану — я увидела это по его лицу, — пропела в ответ королева. — Он страстно желает сделать свою страну самой могущественной. Ради этого он готов принести в жертву даже свою королеву, вашу мать, принц.

— Он собирается пожертвовать моей матерью — каким образом?

— Он принесет ее в жертву истории. У женщины нет иной судьбы, кроме судьбы ее мужа, она всегда живет в его тени. Мы, женщины, всего лишь жалкие орудия в руках вас, мужчин…

Путь потерял для него четкие очертания. Его не оставляло ощущение надвигающегося зла. Соображения, которыми он руководствовался еще недавно, теперь казались ему ничтожными. Он сделал попытку вернуться к мади и среди них забыть о людском предательстве. Но Ахд уже не устраивал его: Путь требовал полного покоя или по меньшей мере отсутствия разума. Через несколько дней он оставил племя и отправился скитаться в одиночку, но тоже без цели. Он ночевал в лесу на деревьях и в брошенных логовах хищников; это принесло ему пусть слабое, но все же успокоение. Он быстро забыл песни мади и разговаривал с самим собой только на языке людей. Он жил, питаясь плодами фруктовых деревьев, грибами и той живностью, что шныряла под ногами.

Среди мелких зверьков, которых он ловил, были и горбатые панцирники; под гнилыми пнями они жили десятками, сбиваясь в большой комок-семью.

Робе они нравились. Нравились их сморщенные мордочки, выглядывающие из-под непропорционально больших панцирей, поддерживаемых двумя рядами тонких белесых ножек. Лежа на животе, он часами наблюдал за их жизнью и играл с ними, осторожно переворачивая их пальцем на спину. Он поражался бесстрашию этих малявок, вернее, завидовал отсутствию у них чувства страха. Они были ленивы и нерасторопны; Роба поражался, зачем Всемогущий их создал и как им удается выживать — ведь они целый день ничего не делают?

Однако именно эти крохи, прячущиеся в хитиновых панцирях, обитали на Гелликонии с незапамятных времен — об этом Робе рассказывал СарториИрвраш — и никогда не делали ничего, чтобы бороться со страшной жарой и холодом, поочередно терзающими планету; они просто прятались и держались ближе к земле, которая давала им жизнь.

Чем дольше он думал об этом, тем больше росла в нем тревога, тем чаще он слышал внутренний голос, внушающий ему, что, возможно, он ошибается и на самом деле его отец прав: Всемогущий воистину существует, и людские деяния подчинены его воле. А то, что ему, Робе, казалось хитроумным коварством, в действительности было необходимым и единственно возможным поступком.

Внезапно он, дрожа, вскочил на ноги, пораженный невероятной догадкой.

Он понял, что тот внутренний голос, ясный и четкий, к которому он уже давно прислушивается, принадлежит никому иному, как Всемогущему, который пытается вернуть его, заблудшего, на путь истинный. И боль, столько времени мучившая его, ушла: он стал обычным живым существом, без имени и судьбы, настоящим мади.

Застигнутый на Пути осознанием своей роли в мире, каждую ночь РобайдайАнганол задумчиво смотрел, как в небесах медленно и величественно кружится звездное колесо. Засыпая, он замечал восходящую на севере над горизонтом комету ЯрапРомбри. Кайдау он тоже видел, и не раз.

Острые глаза Робайдая были способны даже различать фазы Кайдау — конечно, когда та находилась в зените. В отличие от остальных звезд Кайдау двигался на удивление быстро и за ночь пересекал с юга на север весь небесный свод. Совершая этот путь, он расплывался и становился все менее различим, пока наконец ярким мазком бледно-голубого фосфора не опускался за горизонт и вовсе не исчезал из виду.

Обитатели Кайдау — а на самом деле земной Станции Наблюдения — называли свой мир «Аверн». Во время одиноких странствий Робайдая на Станции находилось около шести тысяч разумных обитателей — мужчин, женщин, детей и андроидов. Все население Аверна было поделено на шесть кланов — в соответствии с научными дисциплинами. Каждый клан занимался изучением того или иного аспекта жизни Гелликонии, уделяя внимание и прочим планетам звездной системы. Полученная информация передавалась по радиолучу на Землю.

Четыре планеты, обращающиеся вокруг звезды класса G, называющейся Беталикс, являлись величайшим открытием, сделанным землянами со времен начала эры межзвездных полетов. Межзвездные экспедиции — «завоевания космоса», как называли это когда-то молодые и еще мало что знающие о Вселенной люди — организовывались с широчайшим размахом. На поддержку этих исследований уходили, разумеется, огромные средства, и очень скоро эти расходы подорвали земную экономику. И все равно, только когда межзвездные экспедиции окончательно доказали свою бесперспективность, от них, скрепя сердце, наконец отказались.

И все же некий результат, хотя и далекий от ожидаемого, был достигнут. Бесплодные усилия изменили человечество в духовном смысле. Более глубоко и точно поняв свое место на шкале ценностей Вселенной, люди освободились от неуверенности, что позволило им трезво оценить свои запросы, и система глобального производства стала более управляемой и соответственно эффективной. Кроме того, с тех пор как выяснилось, что из миллионов планет только на Земле смогла зародиться разумная жизнь, человеческие отношения поднялись на новый уровень и стали великой ценностью, почти святыней.

Пустота и бесплодность Вселенной была настолько абсолютной, что в это с трудом верилось. Органическая жизнь, даже самая примитивная, встречалась весьма редко. Кстати, именно эта пустота в большой степени породила у землян отвращение к межзвездным полетам. Однако к тому времени, когда, казалось, все надежды были утрачены, одна из дальних экспедиций внезапно сообщила, что в двойной системе Фреир — Беталикс обнаружена разумная органическая жизнь.

«Бог создал Землю за семь дней. С тех пор он долго бездельничал. И только на старости лет, опомнившись или просто решив поразмяться, он создал Гелликонию». Эта шутка стала весьма популярной среди землян.

Нельзя сказать, что Гелликония как две капли воды была похожа на Землю — различия между двумя мирами были огромны. Люди, живущие здесь, были совершенно другими, но они тоже дышали воздухом, так же страдали, радовались и умирали. В онтологическом смысле развитие планет шло в одном направлении.

Землю и Гелликонию разделяла приблизительно тысяча световых лет. Даже самому быстрому звездолету, построенному по последнему слову земной техники, требовалось ни много ни мало около полутора тысяч лет на перелет от одного мира к другому. Для такого срока человеческая жизнь была слишком короткой.

И все же, подчиняясь требованию того, что называется душой, и желанию взглянуть на себя со стороны, человечество, несмотря на неподдающуюся воображению пропасть пространства и времени, сделало попытку установить между двумя мирами хотя бы одностороннюю связь. Преодолев все трудности, Земля построила на орбите Гелликонии Станцию Наблюдения, чьей задачей было изучать жизнь Гелликонии и посылать собранные сведения на Землю.

Первоначально процесс прикосновения к чужой жизни был самым простым: каждый вечер земляне включали проекционные устройства и погружались в приключения своих любимых героев с далекой планеты. Постепенно они научились сопереживать и сочувствовать им. Люди боялись и не любили фагоров. Люди с интересом следили за дворцовыми перипетиями в столице Борлиена Матрассиле. Люди учились писать и читать по-олонецки. С этого началось «завоевание» Земли Гелликонией.

Эпохе великих межзвездных экспедиций Земли пришел конец: единственным ее достижением оказалась причастность к чужой жизни в далеком мире. Единственным, но поистине драгоценным.

Но этот выигрыш таил в себе угрозу: Гелликония несла в себе гибель любому землянину, который решился бы ступить на поверхность планеты. Гибель пусть не молниеносную, но все-таки неизбежную.

Обитающие на Гелликонии вирусы были безвредны для коренных жителей, но губительны для любого землянина. Они надежно охраняли свою планету от чужаков, подобно мечу ангела из древнего земного мифа, стерегущего врата рая.

В глазах обитателей Аверна планета не уступала в красоте райскому саду, в особенности после того, как на смену долгой зимы Великого Года пришло лето.

На станции были свои парки, озера и реки — сложнейшие электронные симуляторы, призванные развлекать мужчин и женщин Аверна. Но то, что создано искусственно, каким бы совершенным оно ни было, не способно превзойти творение природы. Жизнь на Станции была пресной, ей не хватало острой приправы реальности.

Особенно остро чувствовали это люди из клана Пин; их задачей было непрерывное наблюдение за выбранным семейством или группой семейств в течение 2592 земных лет, или одного Великого Года Гелликонии, и сведение воедино полученных результатов. Неудивительно, что ученые Пин нередко начинали отождествлять себя с тем или иным объектом их наблюдения.

Волнующее чувство причастности к чужой жизни, бурлящей совсем неподалеку, усугублялось сознанием абсолютной недостижимости Земли. Родиться на Станции означало стать вечным изгнанником. Жизнь обитателей Аверна определял один закон: «Дороги назад нет».

Изредка с Земли прилетали транспортные корабли. Они управлялись компьютерами, но на каждом, в принципе, могли путешествовать люди. Многие обитатели Аверна надеялись, хотя никогда не говорили об этом вслух, что на Земле еще не утратили надежды разработать новую технологию для межзвездных полетов, и когда-нибудь авернцы смогут вернуться на родную планету; более трезвомыслящие, однако, не слишком на это рассчитывали: даже если человека погрузить в самый глубокий из всех криогенных снов, за полторы тысячи лет его тело все равно превратится в прах.

Поэтому Гелликония, до которой было рукой подать, притягивала авернцев куда сильнее недостижимой Земли. Только на страже ее стоял смертоносный вирус, и для обитателей Аверна их маленький мир оставался тюрьмой, мчащейся по орбите своего Ахд в никуда. И многие, следя за скитаниями по диким просторам планеты несчастного Робы, завидовали его свободе.

В давние времена прибытие транспортного корабля — а везли они в основном информацию о том, что за это время произошло на Земле — порой служило поводом для бунта. Такие бунты быстро бывали подавлены, и зачинщиков, по неписаному закону Аверна, отсылали вниз, на Гелликонию, где их ждала верная гибель.

Но вирус убивал не мгновенно, и до тех пор обитатели Аверна с большим интересом следили за приключениями своих бывших собратьев в предательском раю Гелликонии. Эта мера наказания дала начало специфической традиции, своего рода добровольному жертвоприношению, которая служила чем-то вроде предохранительного клапана для авернского общества. Традиция эта, имеющая вид игры, похожей на лотерею, словно в насмешку носила название «Отпуск на Гелликонии». В течение Великого Лета она проводилась раз в десять обычных лет. Победителю позволялось опуститься на планету, причем он имел право выбрать место посадки. Одни предпочитали места уединенные, другие требовали доставить их в город, кто-то выбирал горы, а кто-то — равнины. Но ни разу не было случая, чтобы победитель отказался от приза и не захотел обменять безопасное, но бесконечно однообразное существование на краткий миг настоящей свободы.

Нынешняя лотерея имела место через 1177 земных лет после апоастра— середины Великого Года.

В трех предыдущих лотереях приз доставался женщинам. На сей раз счастливый билет вытащил некто Билли Ксиао Пин. Над выбором места высадки он не раздумывал долго. Он решил отправиться в Матрассил, столицу Борлиена. И прежде, чем вирус погубит его, ему, быть может, удастся воочию увидеть лицо возлюбленной королевы королев.