Преодолев огромную пропасть пространства и времени, смех Элама Эсомбера достиг слуха землян. Несмотря на невообразимую даль, разделяющую два мира, Гелликонию и Землю, непроизвольная реакция посланника на тяжкий и неожиданный удар судьбы нашла отклик в сердцах жителей Земли.

Связующим мостиком между Землей и Гелликонией была земная Станция Наблюдения, искусственный спутник, называющийся Аверн. Аверн обращался вокруг Гелликонии точно так же, как сама Гелликония кружилась в бесконечном танце вокруг Беталикса, в свою очередь обращающегося вокруг Фреира. В переносном смысле Аверн являлся недремлющим оком, линзой, посредством которой зрители-земляне становились свидетелями происходящего на Гелликонии.

Жизнь обитающих на Аверне людей была целиком посвящена изучению развития цивилизации Гелликонии и ничему другому. На Аверне не знали физических страданий, например, голода или холода, но жизненное пространство было ограничено, и с этим ничего нельзя было поделать. Станция-шар имела в диаметре всего километр — тысячу метров — и внутри этой шарообразной оболочки царила жизнь скучная и однообразная.

Билли Ксиао Пин внешне был типичным представителем авернского сообщества. Труд его был исключительно умственным, его невестой была милая привлекательная девушка; обязательные физические упражнения он выполнял неукоснительно и с удовольствием; как и у всех, у него был собственный мудрый Наставник, прививающий ему высшие добродетели — смирение и покорность. Но в душе Билли отличался от других: его снедало пламя странного для сына Аверна желания. Он хотел одного — всеми правдами и неправдами преодолеть полторы тысячи километров космического пространства, очутиться на Гелликонии и увидеть там королеву МирдемИнггалу, поговорить с ней, дотронуться до нее и, может быть, только может быть, вкусить ее любви. Каждую ночь королева являлась к Билли в снах и раскрывала ему объятия.

Далекие наблюдатели на Земле взирали на события в Гелликонии под углом зрения настолько своеобразным, что обитателям Аверна, которым в отличие от них не было дела до Гелликонии, он был бы непонятен. Наблюдая развод короля ЯндолАнганола, они возвращались во времени назад и видели, что он берет начало в одном сражении в Матрассиле, в местности, носящей название Косгатт. То, что случилось там с королем ЯндолАнганолом, оказало сильнейшее влияние на его дальнейшие действия и в конце концов привело — как это стало ясно потом — к неизбежному разводу с супругой.

Битва при Косгатте произошла за пять теннеров, 240 дней или половину малого года до того дня, как король и МирдемИнггала на берегу моря разорвали брачные узы.

В местечке Косгатт король получил телесную рану, которая потом переросла в рану душевную, причинявшую ему большие страдания.

Во время битвы при Косгатте опасности подверглась не только жизнь короля, но, что самое главное, и его репутация. И словно в насмешку, эта опасность исходила от тех, кого принято было презирать, кто считался отребьем, — от дриатов.

Как не преминули отметить земляне, главной причиной поражения армии короля ЯндолАнганола в сражении при Косгатте было примененное там нововведение, крайне эффективное по тем временам во всех смыслах, то есть смертоносное и устрашающее. Это нововведение изменило жизни не только короля и королевы Борлиена, но и всего их народа, да и многих других народов тоже. Имя этому нововведению было — ружье, фитильный мушкет.

Поражение при Косгатте было вдвойне унизительно для короля потому, что он, впрочем, как и остальные возлюбленные чада Акханаба в Олдорандо и Борлиене, отзывался о дриатах с презрением. Они и людьми-то считались с очень большой натяжкой.

Граница между людьми и нелюдьми всегда была размытой. По одну сторону этой границы лежал мир иллюзорной свободы, по другую — мир не менее иллюзорной несвободы, рабства. Иные считались животными и покорно не вылезали из своих джунглей. Мади, упрямо не желающие сворачивать с тропы бесконечных кочевий, как будто могли быть отнесены к людям, но по сути оставались существами, еще не обретшими способности к познанию. Дриаты, тоже внешне похожие на людей, были чужаками, которые занесли ногу через порог, отделяющий их от человеческой расы, да так и застыли на века в таком положении.

Наступившая на всей планете засуха никак не способствовала вхождению дриатов в семью цивилизованных народов. Исконным местом обитания дриатских племен были травянистые плоскогорья Срибрилата, начинающиеся к югу от Борлиена, по ту сторону бурливой Такиссы. Дриаты от века жили там среди бесчисленных стад йелков и бийелков, пасущихся на плоскогорьях в течение всего лета Великого Года.

Обычаи дриатов, которые остальной мир воспринимал исключительно как проявление дикости и отсталости, были продиктованы не чем иным, как суровой необходимостью выжить. Среди дриатов были широко распространены ритуальные убийства — то был способ законным путем избавляться от бесполезных соплеменников, не сумевших пройти установленного испытания. В голодные времена перебить стариков было таким же привычным делом, как и оправдать виновных на суде вождя. Из-за этих обычаев дриаты пользовались дурной славой у тех своих соседей, чьи условия существования были более благоприятны. Впрочем, до поры до времени дриаты были мирными людьми — или, лучше сказать, слишком глупыми, чтобы использовать свою жестокость для захвата чужого.

Внезапное бурное развитие южных племен на землях, ограниченных Нктрихком, — в особенности наиболее воинственных и по этому признаку объединенных в грозную орду Ундрейдом Молотом — положило конец жестокой идиллии существования дриатов. Под давлением враждебных соседей дриаты вынуждены были свернуть свои стойбища и, спустившись в предгорья Срибрилата, процветающие в сырой тени Нижнего Нктрихка, заняться там поиском пропитания, иначе говоря — грабежом и разбоем.

Великим вождем-военачальником дриатов стал человек, известный под именем Дарвлиш Череп, который внес некоторую упорядоченность в перемещение разрозненных отрядов этого племенного народа. Обнаружив в один прекрасный день, что неразвитый ум дриата хорошо подчиняется дисциплине, он выстроил племена в три большие колонны и повел их в Косгатт. Оттуда Череп намеревался ударить в самое сердце страны короля ЯндолАнганола — взять Матрассил.

Борлиен в то время вел так называемую Западную Войну. Она была очень непопулярна в народе, потому что никто, включая и самого Орла, не питал иллюзий относительно ее успешного завершения: даже если бы Борлиену каким-то чудом и удалось бы завоевать одновременно и Олдорандо, и Кейце, странами этими, расположенными в гористой местности, править было бы все равно невозможно.

Навстречу новой угрозе в Косгатт была направлена отозванная из Кейце Пятая Армия. Эта карательная операция не удостоилась статуса войны, но ресурсов, и человеческих, и финансовых, потребовала не меньше, чем самая настоящая война, и сражения на ее фронтах были не менее, если не более, яростными, чем на других. Кроме того, Срибриат и дикие пустоши Косгатта были гораздо ближе к Матрассилу, чем поле битвы Западной Войны.

С королем ЯндолАнганол ом у Дарвлиша были личные счеты. Отец Дарвлиша был борлиенским бароном. Вместе со своим отцом молодой Дарвлиш сражался с отцом ЯндолАнганола, тогдашним королем ВарпалАнганолом, который возжелал однажды присвоить земли своего барона. Отца Дарвлиша на глазах сына зарубил ЯндолАнганол.

После смерти барона остатки его войска обратились в бегство, и сражению наступил конец. С горсткой людей Дарвлиш пустился на восток. ВарпалАнганол и его молодой принц гнались за сыном своего непокорного вассала, выслеживая его среди сухих лабиринтов-шхер Косгатта как дикую ящерицу, и так продолжалось до тех пор, пока борлиенские солдаты просто не отказались идти дальше. Причина этому была весьма простой: в предгорьях некого было грабить.

Прожив в пустошах одиннадцать лет, Дарвлиш получил новый шанс и не замедлил им воспользоваться: «Стервятники восславят мое имя!» — таким стал его новый боевой клич.

За полгода до развода короля и королевы — когда даже мысль об этом не посещала его постоянно мятущийся разум — ЯндолАнганол был вынужден собрать войско и, встав во главе его, повести на нового — вернее, старого — врага. Припасов было мало, денег тоже, а солдаты требовали платы или добычи, которой в Косгатте, конечно же, неоткуда было взяться. Королю ничего не оставалось, как только воспользоваться услугами фагоров — в обмен на свободу и земли для поселения. Из нечелов были сформированы Первый и Второй Полки Фагорской Стражи Пятой Армии. Фагоры были идеальными солдатами в одном отношении: в бой шли и самцы и самки, и даже детеныши.

Вознаграждать фагоров за службу землей начал еще отец ЯндолАнганола — это было вынужденное следствие его политики, которая обескровила страну и сократила численность населения. В результате фагорам в Борлиене жилось гораздо лучше, чем, например, в Олдорандо, где они издавна подвергались жестоким гонениям.

Пятая Армия продвигалась на восток. Дарвлиш отступал, не ввязываясь в крупные сражения. Мелкие стычки случались во время легкого дня — ни та, ни другая армии не были расположены сражаться в темноте или когда в небе сияли оба солнца. Но переходы Пятая Армия, возглавляемая неустрашимым маршалом КолобЭктофером, совершала при свете палящего дня.

В этих безлюдных краях земля была истерзана землетрясениями, путь то и дело преграждали заросшие колючим кустарником трещины и расселины. Только там и нигде больше можно было найти воду — а кроме того, конечно же, змей и львов. Кроме них, эти пустынные земли, поросшие кактусами, были населены в основном двумя видами животных — муравьями и земляными ленивцами; ленивцы питались исключительно муравьями. Солдаты Пятой Армии ловили ленивцев и жарили их на кострах, но мясо этих зверей было жестким и горьким на вкус.

Хитроумный Дарвлиш продолжал отступать, заманивая армию короля и заставляя его как можно дальше отойти от базы. Иногда солдаты Борлиена натыкались на только что покинутые лагеря кочевников с еще дымящимися кострами или фальшивые укрепления, оставленные Дарвлишем для того, чтобы сбить с толку карательную экспедицию. На осмотр покинутых лагерей и фортов уходил по меньшей мере день, и неприятель, разумеется, использовал это время с пользой.

Маршал КолобЭктофер в дни своей молодости был большим любителем странствий по диким местам и хорошо знал Срибрилат, а также и горы над Срибрилатом, на вершинах которых, как говорили, уже не было воздуха.

— Скоро они остановятся, — сказал он однажды вечером разъяренному королю, который на чем свет клял неуловимого противника. — Череп будет вынужден дать сражение, иначе его люди взбунтуются. Думаю, он хорошо это понимает. Мы уже значительно далеко отошли от Матрассила, и обозам с припасами все труднее нас догонять. Череп об этом прекрасно знает и скоро скомандует остановку. Но нам от этого легче не будет — Череп коварен и хитер, от него можно ждать чего угодно.

— Например?

КолобЭктофер покачал головой:

— Пускай Череп и хитер, но по большому счету он глуп. Наверняка он попытается применить какую-нибудь из старых уловок своего отца. Но мы будем готовы.

Дарвлиш нанес удар на следующий день.

Путь Пятой Армии преградила очередная расселина; на другой ее стороне были видны боевые цепи дриатов. Ширина ее была около четырех бросков дротика.

Сигнальщики передали по армии приказ: готовиться к переправе через расселину и решающему бою на той стороне. В авангард был поставлен Первый Фагорский, в надежде на то, что невозмутимые несгибаемые нечелы вселят страх в скудоумных дикарей.

Дриаты, хоть и были дикарями, расположились толково — их сторона расселины находилась в тени. Рассвет наступил совсем недавно, и Фреир еще был скрыт облаками. А когда жаркое светило наконец поднялось, стало ясно, что вражеская часть расселины останется в тени по меньшей мере еще два часа; Пятая же Армия очутилась под палящими лучами Фреира.

С тыла дриатов прикрывала полоса скалистых утесов, переходящих в высокие горы. Левый фланг королевской армии стоял на небольшом холме, углом врезающемся в расселину. Между холмом и скалами находилась гора, будто. нарочно поставленная туда, чтобы прикрывать правый фланг орды Черепа. На ее вершине был наспех сооружен грубый форт, на башенках которого развевались выцветшие вымпелы с непонятными символами.

Борлиенский Орел и его фельдмаршал устроили совещание. За спиной фельдмаршала стоял его ординарец, неразговорчивый сержант, известный под прозвищем Бык.

— Прежде всего необходимо выяснить, сколько людей у Черепа в этом форте на горе, — сказал ЯндолАнганол.

— Мне знакома эта уловка — Череп научился ей от отца. Наверняка он надеется, что мы первым делом бросимся штурмовать форт и потеряем на том много сил и времени. Я уверен, что форт скорее всего пуст, там нет ни одного дриата.

Некоторое время все молча размышляли над сказанным. С вражеской стороны расселины доносился аромат жареного мяса, от которого сжимались желудки голодных борлиенцев.

Толкнув одного из стоящих рядом офицеров в бок, Бык шепнул ему что-то на ухо.

— Говорите громче, сержант, мы все хотим знать ваше мнение, — резко подал голос Орел. — Так что же у вас на уме?

— Ничего, государь.

Лицо короля перекосилось от ярости.

— Так давайте услышим это ничего.

Сержант взглянул на своего монарха, хитро прищурив один глаз.

— Государь, я сказал, что наши люди растеряны. Так уж устроен простой человек и от этого никуда не деться — я ведь говорю и о себе тоже, — что во всем ищет выгоды, желая хоть как-то выбиться из нищеты. Он идет в армию в надежде на поживу и берет все, что попадается под руку. Но у этих дриатов ничем не поживишься. А женщин среди них нет. Так что надеяться на то, что наши парни пойдут в атаку с большой охотой, не приходится.

Король впился тяжелым взглядом в лицо сержанта и смотрел на него так до тех пор, пока Бык не опустил взгляд и не попятился.

— Сначала нужно разделаться с Черепом, Бык, а потом, уж думать о женщинах. Может оказаться, что дикари прячут своих жен и сестер где-нибудь неподалеку в пещерах.

КолобЭктофер откашлялся.

— Позвольте мне сказать кое-что, государь, конечно, если у вас еще нет готового плана. По-моему, задача, стоящая перед нами, относится к разряду невыполнимых. Дикари вдвое превосходят нас численностью, и хотя наши хоксни намного проворнее их йелков и бийелков, для ближнего боя эти коровы пригодны гораздо больше.

— Теперь, когда я наконец нашел их, я не могу отступить — об этом не может быть и речи.

— Никто не говорит об отступлении, государь, я просто предлагаю не лить понапрасну кровь, а подыскать позицию получше и тогда уж атаковать. Если бы мы смогли подняться на эти утесы, что нависают над расселиной, то…

— Или почему бы нам, государь, — вставил один из офицеров, — не устроить в подходящем месте засаду? Это дало бы нам возможность…

ЯндолАнганол задрожал от гнева.

— Вы офицеры или трусливые козы? На нашу землю вторглись враги. Что же еще вам нужно? К закату Фреира мы все станем героями и наши имена будут увековечены в легендах. Чего же медлить?

КолобЭктофер потоптался на месте.

— Я просто указал, государь, на то, что наша позиция не слишком выгодна, вот и все. Таков мой долг. Мысль о добыче могла бы поднять боевой дух воинов, только и всего.

ЯндолАнганол сверкнул глазами.

— Да ведь это же дикари — как можно их опасаться? Наши лучники разделаются с ними за час.

— Это дело, государь. Если вы сумеете внушить нашим людям, что орда Дарвлиша — это всего лишь банда неумелых дикарей, может, они и воспрянут духом.

— Я поговорю со своими солдатами.

КолобЭктофер и Бык мрачно переглянулись и сочли за лучшее промолчать. Сержант отправился отдавать команду занимать боевые позиции.

Второй Полк Фагорской Стражи был переведен на левый фланг. Пятьдесят хоксни после долгого пути, на котором их в основном использовали в качестве вьючных животных, были в плачевном состоянии и запросто могли подвести своих всадников. Снятую с них поклажу оставили под охраной в небольшой ложбине позади холма. В случае поражения в битве вся она досталась бы дриатам. Пока все это происходило, тень от нависающего утеса медленно укорачивалась, словно напоминая людям, что все они смертны.

Тень на противоположной стороне расселины тоже постепенно истаяла, и теперь врага можно было хорошо разглядеть. Дриаты, гордо восседающие на своих бийелках, были одеты в рваные и серые от грязи шкуры. Некоторые, видимо, в качестве дополнительной брони, завернулись поверх шкур в толстые полосатые одеяла. Лишь немногие могли похвастаться обувью — высокими узкими сапогами или онучами; основная масса была босиком. На головах дикарей были мохнатые шапки, сшитые из шкур бийелков и украшенные — для того, чтобы подчеркнуть высокое положение владельца или просто для устрашения — коровьими и оленьими рогами. У каждого дикаря на штанах намалеван или вышит яростно напрягшийся фаллос.

Вскоре борлиенцы заметили среди дикарей Черепа. Сделать это было нетрудно, поскольку его кожаные доспехи и меховая шапка были выкрашены в безумный оранжевый цвет. Под ветвистыми оленьими рогами скалилось сухое лицо с острой бородкой. Страшная рана, полученная Черепом в давнишней схватке с молодым ЯндолАнганолом, обезобразила его навсегда: сталь срезала часть мяса со щеки и челюсти. Сквозь дыру до сих пор проглядывали кости и зубы.

Череп выглядел не менее устрашающе, чем его разношерстное воинство. Под Дарвлишем рыл копытом землю могучий бийелк.

Подняв дротик над головой, Череп проорал со своей стороны расселины:

— Стервятники восславят мое имя!

Ответом ему был нестройный хор одобрительных голосов; между каменными стенами утесов заметалось громкое эхо.

ЯндолАнганол поднялся в стременах.

— Ну что, Череп, так и будешь стоять там, пока твое лицо не обгниет окончательно?

Он специально произнес эти слова на смешанно-олонецком, чтобы все дриаты их поняли.

С обеих сторон раздались крики: с одной — насмешливые, с другой — негодующие. Дарвлиш ударил пятками своего бийелка и подъехал к самому краю расселины.

— Ты слышишь меня, Яндол-слабачок? — прокричал он в ответ. — Или твои уши, как всегда, забиты шерстью? Ты, ублюдок дряхлого дурачка, хватит ли у тебя храбрости перебраться сюда и сразиться с настоящими мужчинами? Что это — я слышу какой-то стук? Ах да, это же стучат твои зубы. Уползай прочь, ты, падаль, и забирай с собой своих деревянных солдатиков!

Дождавшись, пока стихнет эхо, ЯндолАнганол в свою очередь проорал:

— Это не твоя подруга там блеет, Дарвлиш — козий вожак? Кого ты называешь настоящими мужчинами — этих колченогих обезьян, что трусливо жмутся рядом с тобой? Правда, кто еще согласится связаться с таким мерзким уродом, как ты? Кто еще сможет вынести вонь твоей гнилой рожи, кроме этих дикарей, чьи бабушки спали с фагорами?

Оранжевая шапка чуть дрогнула.

— И это ты говоришь о фагорах, ты, пещерная тварь, у которой в любовниках малолетний двурогий? Конечно, кому, как не тебе, знать толк в фагорах, ведь ты с ними днюешь и ночуешь, а может, и ешь их. Давай, гони свое зверье в расселину и бейся честно, ты, тараканий король!

Со стороны дриатов донеслись раскаты дикого хохота.

— Стряхни со шкуры пауков и мусор и попробуй сам напасть на нас, ты, трусливый криволицый прислужник дриатов!

Пока продолжался этот обмен любезностями, КолобЭктофер снарядил небольшой отряд с приказанием зайти врагу в тыл.

— Могильный камень на грудь лучшему другу двурогих!

— Вычистим грязь из Косгатта!

Борлиенцы медленно двинулись вперед, подбадривая себя воинственными криками и размахивая оружием. Дриаты на другой стороне поползли им навстречу.

— Как будем брать форт на вершине горы, ваше величество? — спросил КолобЭктофер.

— Я склоняюсь к тому, что вы, маршал, скорее всего были правы. Этот форт, похоже, просто попытка нас провести. Забудем о нем. Вы, маршал, возглавите ударный отряд хоксницы, за вами пойдет пехота и Первый Фагорский. Я возьму Второй Фагорский и отведу его за гору, чтобы дриаты потеряли нас из виду. Вы нападете на них первыми, а мы, подкравшись незаметно, атакуем их с фланга, сомнем его и обойдем врага с тыла. Зажмем Черепа в клещи и сбросим в расселину.

— Я исполню ваш приказ в точности, государь.

— Да пребудет с вами Акханаба, маршал.

Пришпорив хоксни, король поскакал туда, где стоял Второй Фагорский.

Нечелы не боялись смерти, но им нужна была уверенность, что они гибнут не напрасно. Ничто в этом походе им ее пока не давало, и поэтому их настроение было далеко от боевого; перед тем как начать задуманный маневр, королю пришлось обратиться к ним с короткой речью.

Он произнес ее на родном языке фагоров — хурдху. Эта горловая, невероятно сложная, изобилующая согласными речь в корне отличалась от смешанно-олонецкого, принятого для общения между различными народностями Геспагората, и ни в коем случае не была его разновидностью, а представляла собой мостик, переброшенный между людьми и нелюдями. Говорили, что он, как и многие нововведения, пришел из далекого Сиборнела.

В родном языке фагоров было только одно время, настоящее продолженное. Ясно, что говорящие на таком языке просто не могли обладать абстрактным мышлением; даже элементарный счет, основанный на тройке, давался фагорам с большим трудом. Нечелы, которым удалось постичь математику, посвящали себя нескончаемым подсчетам ушедших лет и хвастливо утверждали, что ими изобретен особый способ безвременного выражения. Безвременное выражение являлось еще одной формой языка фагоров, эзотерической, оперирующей с концепциями вечности.

Естественная смерть была понятием, неизвестным фагорам. Уход из жизни они обозначали словом «умвелт», и смысл его был неподвластен разуму человека. Как правило, большинство фагоров более или менее были способны выражать свои мысли на безвременном, хотя мало кто из них владел священной речью так же свободно, как простым, бытовым хурдху. Фагоры ценили свой язык еще и за то, что в нем неологизмы были почти так же невозможны, как и абстрактные понятия. Так, на хурдху «человек» буквально означало «сын Фреира»; «цивилизация» — ни больше ни меньше как «много крыш»; «армия» — «копья, движущиеся по приказу», и так далее. Даже королю ЯндолАнганолу, который сносно мог изъясняться на хурдху, потребовалось немало усилий, чтобы донести до фагоров то, что хотел.

Но как только нечелы поняли, что вонючее воинство по ту сторону расселины топчет их исконные пастбища, а с рунтами обращается как со скотом, дело было сделано — все как один стали рваться в бой.

Едва Второй Фагорский пришел в движение, КолобЭктофер скомандовал выступать и основным силам. Борлиенцы устремились в атаку. Пыль заклубилась в воздухе. Две армии встретились на относительно ровной площадке между краем расселины и подножием горы, но ни те, ни другие не спешили преодолевать последние несколько футов, оставшиеся до противника. Борлиенцы и дриаты остановились и принялись осыпать друг друга оскорблениями. Борлиенцы не слишком рвались в бой, а дриаты, не привыкшие к слаженным военным действиям, предпочитая им быстрые набеги и такие же поспешные отступления, теперь не знали, что делать. Вожди орали на них, тыкали копьями в спины, обезумевший Дарвлиш скакал взад и вперед, выкрикивая ругательства, — но все без толку.

Потом в воздух со свистом взмыли дротики, и, наконец, сталь со звоном встретилась со сталью и первый меч вонзился в тело первого воина. На смену ругательствам пришли крики боли. В небе над полем битвы закружились птицы, предвкушая добычу. Отряд ЯндолАнганола появился из-за горы и, как было задумано, устремился на правый фланг дриатов.

Но в это время с холмов над головами фагоров раздался ужасающий грохот. Оказалось, что женская часть дриатского воинства — маркитантки, шлюхи и просто любительницы странствий — устроила там засаду. С криками вскочив на ноги, дриатки обрушили на врага заранее приготовленные огромные валуны. Фагоры от неожиданности застыли как вкопанные и были сметены, как кегли, сшибленные шаром, пущенным рукой опытного игрока. Вместе со взрослыми погибло и много детей.

Сержант Бык был первым, кто заметил укрывшихся в засаде дриаток: у него вообще был на женщин особый нюх. Возглавляемый им небольшой отряд отборных воинов, посланный маршалом в тыл неприятеля, под прикрытием кактусов прошел вдоль расселины, спустился сквозь заросли до дна и, выбравшись на правую сторону, незамеченным поднялся на утес.

Восхождение на утес было равно подвигу, но в конце концов их усилия были вознаграждены: с гряды воины увидели в лощине чуть ниже и впереди несколько десятков дриаток в вонючих юбках. Валуны с деревянными рычагами не оставляли сомнений о планах этих коварных созданий. О стремительной внезапной атаке по неровному склону нечего было и мечтать, а копья борлиенцы оставили у края расселины — они взяли с собой только короткие мечи. Оставалось только побить шлюх их же оружием — то есть камнями. Когда шлюхи начали сталкивать валуны на фагоров, отряд Быка как раз приготовился атаковать.

— Возьмем то, что нам причитается, мои бычки! — выкрикнул сержант. В воздухе засвистели камни, пущенные руками борлиенцев. Но дриатки выдержали обстрел, и, сбросив все валуны, с криками начали разбегаться. А внизу, под склоном холма, гибли под рукотворным обвалом фагоры.

Увидев, что их ловушка сработала, дриаты воодушевились и набросились на борлиенцев с утроенной силой и яростью. Звенели мечи, из задних рядов летели дротики. Как всегда бывает, скоро общее сражение рассыпалось на отдельные кровавые стычки. Бык смотрел на эту бойню с вершины холма. Он видел могучую фигуру своего маршала, размахивающего окровавленным мечом, и сердце его разрывалось оттого, что он не может быть сейчас там, в гуще битвы. Но потом он перевел взгляд в другую сторону — и похолодел. Король ошибся. Форт на вершине столовой горы не был пуст. В нем прятались воины.

Бык спешно повел своих людей назад, туда, где кипело сражение, в надежде успеть предупредить маршала. По пути он увидел несколько дротиков, брошенных убегающими дриатками. Бык остановился, подобрал один и задумчиво взвесил в руке. Потом посмотрел на форт, прикидывая расстояние. Спины воинов в форте были хорошо видны сквозь бойницы.

В это время один из дриатов оглянулся и тоже увидел Быка через бойницу. Он встал во весь рост, а вслед за ним поднялся и второй воин, его товарищ. В следующее мгновение у второго дриата оказалось в руках какое-то приспособление, похожее на длинную палку. Он приник к одному концу этой «палки», а второй положил на плечо своего товарища и направил его в сторону Быка. Сержант понял, что это оружие.

Собрав все силы, Бык метнул дротик в направлении форта. Поначалу казалось, что тот долетит до цели, но это впечатление было обманчивым: дротик упал на землю за несколько шагов до глинобитной стены укрепления.

Странное оружие дриатов окуталось дымом, и что-то со злобным шмелиным жужжанием пронеслось над ухом Быка. Сержант нагнулся за вторым дротиком.

Двое дриатов тоже были заняты делом: они что-то торопливо забивали в свою «палку» длинным и тонким прутом. Потом они снова нацелили удивительное оружие на Быка. Как только он, разбежавшись, метнул дротик, «палка» снова дохнула дымом. На этот раз Бык услышал еще и отдаленный хлопок. Почти одновременно с этим раскаленный палец ткнул его в левое плечо, да так сильно, что сшиб с ног. Сержант упал лицом в пыль. Левая рука у него онемела.

Из-за камней вдруг выскочила дриатка с кинжалом в руке и бросилась на раненого борлиенца. Бык подсек ей ноги и, когда она упала, схватил правой рукой за горло. Сцепившись, они вместе покатились с утеса вниз.

Тем временем в форте был отдан приказ открыть огонь. Все стрелки, что там были, вскочили, выставили свое невиданное оружие в бойницы и дали залп по борлиенцам. С торжествующим криком Дарвлиш Череп ударил пятками своего бийелка и поскакал в самую гущу битвы. Теперь уже ни у кого не было сомнения, на чьей стороне будет победа.

Борлиенцы дрались отчаянно, но огонь мушкетов косил их, словно коса — колосья. Многие умирали, не успев даже понять, откуда пришла смерть. КолобЭктофер мгновенно сообразил, откуда у дриатов это оружие трусов, позволяющее убивать на большом расстоянии. Не было сомнений, что оно порождено хитрым и злобным разумом сиборнельцев. Надежды выиграть сражение уже не было, но все же стоило попытаться заткнуть глотку маленькому форту на вершине горы.

Собрав шесть сотен опытных старых воинов, КолобЭктофер по единственной тропке повел их на приступ. В это время раздался веселый хлопок взрыва: один из мушкетов взорвался, оба стрелка были убиты на месте. Остальные дриаты растерялись и не смогли оказать отряду маршала хоть какого-то организованного сопротивления. Борлиенцы ворвались в форт и не оставили в живых никого.

Но этот успех не спас королевскую армию. Пока КолобЭктофер штурмовал гору, остальные борлиенцы, не выдержав натиска дикарей, обратились в бегство. С победными криками дриаты обрушились на отряд Эктофера, и в считанные минуты маршал и его воины были изрублены на куски. Обезумевший от радости победы, Дарвлиш разбил свое войско на небольшие отряды и устроил настоящую охоту на уцелевших борлиенцев. Так печально закончилась эта битва, в которой, впервые было использовано огнестрельное оружие.

В публичном доме на окраине Матрассила проснулся некий торговец льдом. Шлюха, с которой он делил этой ночью ложе, уже поднялась и, позевывая, бродила по комнате. Приподнявшись на локте, торговец почесал грудь и кашлянул.

— Мэтти, пелламонтейн есть? — хрипло спросил он шлюху.

— В чайнике еще должен быть, — шепотом ответила та.

Торговец знал эту шлюху давно, и по утрам она всегда пила пелламонтейновый чай.

Он сел на кровати и быстро натянул через голову рубаху. Сейчас, при свете, он стеснялся своего тощего тела. Вслед за шлюхой торговец прошел из комнаты в маленькую тесную кухоньку. Он смотрел на Мэтти и думал о том, что она готовит чай не хуже, чем его собственная жена. Да и шлюхой ее больше не назовешь — ей, наверное, двадцать девять, а может, и все тридцать, она всего-то на пять лет его младше и уже подурнела. Но в постели она по-прежнему хороша. Шлюха, ушедшая на покой, так будет правильнее. В последний год Мэтти принимала только старых друзей, и то в виде большого одолжения.

Мэтти надела скромное, но дорогое платье: она собиралась идти в церковь.

— Почему ты меня не разбудила?

— Я хотела, чтобы ты подольше поспал, Криллио.

— Ничего, я привык вставать рано, — сказал он и добавил: — Мне не хотелось бы уходить, не попрощавшись с тобой и не поблагодарив.

Он вдруг поймал себя на мысли, что за эти годы успел привязаться к этой женщине.

— Тебе пора возвращаться к семье, — сказала она, не поднимая на него глаз. Мэтти насыпала в чашки заварку, и ее движения были точными и деловитыми — впрочем, такой она была во всем.

Накануне корабль торговца встал под разгрузку у причала Матрассила. Отплыв из Лордриардри, он пересек море Орла, добрался до берегов Оттассола и поднялся по бурливой Такиссе до самой столицы. На сей раз, кроме льда, торговец привез в Матрассил своего сына, Дива, которого собирался приохотить к делу и познакомить с деловыми партнерами. Кроме того, торговец был намерен представить своего сына Мэтти, с которой сам водил знакомство едва ли не с тех пор, как первый раз привез в Матрассил лед для королевского дворца.

Вчера вечером подруга Мэтти привела девушку, которую хотела выдать за Дива, — сироту Западной Войны, стройную и миловидную, с прекрасными чувственными губами и роскошными волосами. На вид она казалась юной и неискушенной, но ее опыт в делах любви и вообще в жизни во много раз превосходил все, что знал в этой области Див. Хотя вчера, когда ее привели показать им, она казалась такой же юной и неискушенной, как Див. Торговец осмотрел девушку со всем тщанием и даже проверил при помощи медной монеты ее влагалище на предмет дурной болезни. Монета не позеленела, и он остался вполне удовлетворен. Он считал сына глупым и недалеким, но все равно хотел для него только лучшего и, по возможности, самого лучшего.

— Мэтти, мне казалось, что твоя дочь будет Диву хорошей парой.

Свое Мэтти всегда старалась держать при себе.

— А чем плоха эта девушка?

При этом взгляд ее как бы говорил: «Ты занимайся своим делом, а мне позволь заниматься моим», но вслух — быть может, подумав о том, что торговец, всегда плативший ей очень щедро, обидится, уйдет и уже никогда не вернется — она сказала:

— Моя дочь Абази — своенравная девушка, и у нее большие планы. Недавно она заявила, что хочет перебраться жить в Оттассол. Я сказала ей, что в Оттассоле она не найдет ничего, чего не было бы здесь, а она ответила, что хочет увидеть море. Не море ты увидишь там, а бесчисленных моряков, подумала я.

— И где же Абази теперь?

— Она живет одна, потому что любит самостоятельность. Снимает комнату, у нее есть мебель и немного хорошей одежды. Копит деньги, чтобы податься на юг. Она молодая, хорошенькая и уже завела себе богатого дружка.

Заметив тщательно скрываемую ревность в глазах Мэтти, торговец льдом только молча кивнул. При всем своем любопытстве, он почел за лучшее не уточнять, кто этот богатый дружок дочери Мэтти.

— Ты уже уходишь, папа? — спросил отца Див. Ему было неуютно в присутствии старших и явно не терпелось остаться с девушкой наедине.

Торговец ушел с Мэтти, предоставив сыну возможность разбираться во всем самому. Сейчас он наверняка еще дрыхнет этажом ниже, уткнувшись носом в плечо своей новой знакомой. Вчера, выполняя свой отцовский долг, торговец был доволен собой, но теперь, вспомнив об этом, он загрустил. Он был голоден, но просить о завтраке Мэтти не хотел — таково было неписаное правило. Все его тело ломило: постели шлюх хороши для любовных утех, но для обычного сна они мало годятся.

Вспоминая минувший вечер, он вдруг подумал, что в этом был какой-то символический смысл. Передавая своего сына в руки молоденькой шлюхи, он словно бы объявлял, что с этих пор отказывается от прежней разгульной жизни и начинает жизнь новую, более спокойную, степенную. Быть может, это первый знак приближающегося бессилия? Из-за женщин он когда-то потерял все, опустился до нищенства; но снова сумел подняться, наладить дело, хотя и не утратил своего страстного увлечения женщинами. И вот теперь этот главный его интерес стал затухать… когда он исчезнет совсем, в душе у него останется лишь гулкая пустота.

Он принялся размышлять о своей безбожной родине, Геспагорате. Да, Геспагорат, без сомнения, нуждался в боге, но только не в том, которому истошно поклонялся помешавшийся на религии Кампаннлат. Вздохнув, он спросил себя, почему то, что находится между упругих бедер Мэтти, лично над ним имеет куда большую власть, чем любое божество.

— Идешь в церковь? И не жалко тебе время даром терять?

Мэтти неопределенно кивнула. С клиентами она старалась не спорить.

Взяв в ладони чашку с горячим пелламонтейновым чаем, торговец вернулся в спальню и оглянулся на Мэтти, которая уже выпила свой чай, натянула черные перчатки до локтей и сейчас поправляла бусы на морщинистой шее.

Почувствовав его взгляд, она сказала:

— Почему бы тебе еще не поспать? Еще никто не проснулся — слышишь, в доме все тихо.

— Мы с тобой всегда хорошо ладили, Мэтти, — заговорил он, еще надеясь услышать от нее хоть намек на то, что и она неравнодушна к нему. — Знаешь, с тобой мне даже лучше, чем с собственной женой и дочерью, — добавил он в отчаянии.

Похожие признания Мэтти слышала почти ежедневно.

— Мне приятны твои слова, Криллио. Надеюсь, что в следующий твой приезд я снова… мы снова увидим Дива.

Она проговорила это очень быстро и сразу пошла к двери, чтобы торговец не успел преградить ей путь. Но тот остался стоять там, где стоял — посреди комнаты с чашкой чая в руке, и до дверей она добралась беспрепятственно. В таком возрасте, как у Криллио, мужчин одолевают нелепые фантазии. Хуже, чем женщин. Ничего, через день пройдет. Что до Мэтти, то она давно привыкла, расставаясь с клиентами поутру, тут же выбрасывать их из головы.

Торговец уселся на кровать и принялся прихлебывать чай. Потом встал и, толкнув ставни, выглянул наружу: ему хотелось увидеть, как она быстро идет по еще совершенно пустой улице. Неожиданно он заметил у соседнего дома прохожего, мужчину, который брел, держась рукой за стену. За ним, жалобно мыча, ковылял маленький фагор, рунт.

Из дверей внизу на улицу вышла Мэтти.

Заметив незнакомца, она остановилась. Кто-кто, а Мэтти знает о пьяницах все, подумал торговец. Выпивка и шлюхи во всем мире идут рука об руку. Только этот человек не был пьян. Он шел, шатаясь, но за ним по брусчатке мостовой тянулся кровавый след.

— Я сейчас спущусь! — крикнул торговец. В одной рубашке он выбежал на пустынную улицу и подбежал к Мэтти. Она стояла неподвижно, словно вросла в землю.

— Оставь его в покое — он ранен. В дом я его не пущу, еще накличет беду.

Раненый, застонав, поднял голову, и торговец едва не задохнулся от изумления.

— Мэтти, ради Всемогущего! Это же король, собственной персоной… Король ЯндолАнганол!

Бросившись к королю, торговец и шлюха подхватили его под руки и повели к дверям публичного дома.

Из участников сражения при Косгатте, как эту битву стали называть после, в Матрассил вернулись немногие. Поражение, которое потерпел Орел от дриатов, покрыло его несмываемым позором. Целую неделю стервятники пировали, восхваляя имя Дарвлиша.

После выздоровления — во дворце за королем ухаживала его верная жена, королева МирдемИнггала — Орел поклялся в скритине в присутствии депутатов, что орды дриатоз, какими бы многочисленными они ни оказались, будут истреблены до последнего человека. Однако в песенках, которые скоро принялись распевать бродячие музыканты, утверждалось обратное. Вся страна оплакивала гибель КолобЭктофера. В нижних залах королевского дворца поминали добрым словом Быка. Ни тот, ни другой так и не вернулись домой.

Примерно в те же дни король ЯндолАнганол принял знаменательное решение: во-первых, Борлиен должен заручиться союзом соседей — членов великой Панновальской Империи, в особенности Олдорандо и самого Панновала. А во-вторых, он, король, должен во что бы то ни стало вооружить свою армию тем оружием, которым так успешно воспользовались дикари-разбойники.

Он вызвал к себе советников и обсудил с ними детали. В этой беседе впервые мелькнула мысль о возможности династического брака с дочерью королевского дома соседнего государства, что в результате и привело ЯндолАнганола полгода спустя в Гравабагалинен. С того же дня он начал отдаляться от прекрасной королевы. Размолвка с матерью заставила отвернуться от отца и королевского наследника, принца. А кроме того, по воле безжалостной судьбы, его решение в итоге послужило причиной гибели несчастной принцессы, вина за смерть которой была возложена на расу предзнающих, которых еще называли мади.