В то время, пока на берегах северного побережья моря Орла, отличающихся мягким климатом, королева МирдемИнггала купалась вместе с дельфинами в море, около невзрачных южных берегов того же моря, там, где оно сливалось с водами моря Скимитара, умирал авернец, победитель лотереи «Отпуск на Гелликонии», по имени Билли Ксиао Пин.

Порт Лордриардри заслоняли от буйства открытого моря острова Лордри, числом в две дюжины, на некоторых из которых построили свои хижины китобои. На других островах большими колониями селились морские игуаны, обитающие также и на отлогом побережье самого материка Геспагорат. Этих гибких и ловких, покрытых бородавчатым панцирем существ, длиной достигающих двадцати футов, часто можно было встретить плывущими в открытом море. С борта корабля ледяного капитана, «Лордриардрийской королевы», Билли часто наблюдал за ними.

Иногда по изменению поведения игуан, по быстроте извивов и подвижности их кишащих тел знатоки могли предсказать изменение погоды у берегов Димариама: приближение тумана или шторма.

Лордриардри был небольшим портом с населением, едва ли достигающим одиннадцати тысяч человек. Своим благополучием порт был целиком обязан семейному предприятию Мунтрасов. Полярный круг лежал совсем рядом, всего в каких-нибудь восемнадцати с половиной градусах. Внутри, за границей этого круга, господствовало царство вечных льдов. Великим Летом Фреир не появлялся над горизонтом. В этих местах его видели только во время Великой Зимы.

От пристани, к которой пришвартовался корабль капитана Мунтраса, к дому капитана Билли везли на волокушах.

Стены комнаты, в которой поместили Билли, были белыми, тщательно оштукатуренными. Окна были занавешены белыми же занавесками. Его снова одолела болезнь, и он почти не вставал с постели. Лежа, он смотрел в окно на деревья, на далекие и близкие крыши, на стелющийся в отдалении белый молочный туман.

Билли знал, что скоро умрет. Но пока он должен был лежать здесь и позволять суровой жене ледяного капитана, Эйви, и его рослой замужней дочери, Имии, ухаживать за собой. С удивлением он узнал, что Имия занимала в городской общине высокое положение. Она была женщиной-врачом.

По прошествии нескольких дней усилия Эйви и Имии возымели действие и Билли немного полегчало. Неподвижность и отсутствие гибкости в суставах прошли, и он снова почувствовал себя почти нормальным человеком. Семья капитана решила воспользоваться его хорошим самочувствием и показать ему Лордриардрийский ледник. Билли отвели к саням, куда усадили, завернув в одеяла. В волокуши была запряжена четверка удивительных рогатых собак, асокинов.

Билли заметил, что манера держаться у капитана резко менялась при появлении его дочери. Друг к другу отец и дочь относились очень нежно, однако создавалось такое впечатление, будто капитан считал, что в присутствии Имии он должен непременно держаться молодцом.

На берегу ледника была сделана остановка, и Мунтрас, а затем и Имия, стали подробно рассказывать Билли о труде работающих здесь ледорубов.

Имия была не только известным в городе врачом, но и женой главного городского судьи. Муж Имии, которого все называли не иначе как Судья, представлял также права города Лордриардри в парламенте столицы — Оишат. Оишат находился от побережья к западу и был расположен на самой границе между Димариамом и государством Искаханди. Процветающий молодой город Лордриардри вызывал у столицы приступы острой зависти, результатом чего были все новые и новые указы по налогообложению, в которых Судья не уставал находить лазейки.

Судья также без труда обходил законы и в местном городском законодательстве, при этом учитывая выгоду клана Мунтрасов. Поминая своего зятя в разговоре, Криллио Мунтрас всегда чуть морщился.

В отличие от своего мужа Эйви обожала зятя и не желала слышать ни единого дурного слова в адрес своих молодых. В то же время по отношению к Диву она всегда была очень сурова.

— Ты должен изменить свое завещание, — без конца повторяла она своему мужу, — и оставить компанию Имии и Судье. Тогда за судьбу дела можно будет не беспокоиться. Если же во главе компании окажется Див, то не позже чем через три года всему придет конец. Наша девочка наделена отличным чувством меры и сумеет отличить верный путь от неверного.

Да, в отличие от Дива Имия была настоящая геспагоратка. Имия всю жизнь провела в родном городе, однако она интересовалась историей и географией и мечтала о путешествиях в южные страны.

Внешне Имия Мунтрас очень походила на отца. Рассказывая Билли о ледяном деле своей семьи, она стояла на льду, крепко упершись в него ногами. В словах ее слышалась нескрываемая гордость.

Высокая ледяная стена, благодаря которой Мунтрас сумел сколотить свое состояние, ярко сверкала на солнце. В лучах Беталикса ледник переливался цветами морской зелени и голубизны, как сапфир.

Билли завороженно смотрел на окружающий ландшафт и вдруг почувствовал, как тоска постепенно наваливается на него. Вирус в его организме размножается с огромной скоростью, и скоро он превратится в неподвижную мумию, похожую на предков фагоров.

Но он ни о чем не жалел. За то короткое время, которое ему было здесь отпущено, он вкусил все прелести настоящей живой природы. И цена, которую он должен за это заплатить, по его мнению, была совершенно справедливой.

Имия рассказывала о том, как работники топорами и пилами вырезают изо льда аккуратные блоки, закрепляют их на лоток-тележку и на ней по деревянным рельсам протяженностью в два километра спускают к порту Лордриардри. На берегу большие блоки распиливаются на малые и грузятся в трюмы кораблей компании. Для сохранения льда блоки покрывают толстым слоем тростника.

Неожиданно Билли почувствовал себя очень плохо. Черты его лица заострились. Имия посмотрела на Билли и покачала головой.

— Давай-ка лучше отвезем Биллиша домой, отец, — сказала она.

— И то верно, — отозвался ледяной капитан, — и то верно.

Не скоро, только по прошествии половины Великого Года, когда Гелликония снова оказалась в объятиях снегов и жестоких зимних холодов, изображение обессилевшего Билли, откинувшегося на спинку волокуш, достигло наконец далекой Земли, став там достоянием миллионов зрителей.

Впечатления от недолгого пребывания Билли на Гелликонии шли вразрез с представлениями Земли о Законе, одно из важнейших положений которого гласило: «Ни один человек с Аверна не должен никогда ступать на поверхность Гелликонии и хоть как-то влиять на жизнь чужой планеты».

Притом что Билли, несмотря на нарушение Закона, все-таки сочувствовали, он, как и все люди, был смертен, и эта гибель не воспринималась на Земле как нечто трагическое. По-настоящему смерть Билли оплакивали много раньше, на станции наблюдения Аверн. Билли был драмой авернцев, их доказательством того, что действительность реально существует, что сами они есть не что иное, как типичные человеческие организмы, адекватно реагирующие на изменения окружающей среды.

Особенно был огорчен бывший Наставник Билли.

Когда компания собралась в обратный путь, Див Мунтрас настоял на том, чтобы самому править волокушами.

— Правь ровнее, Див, — покрикивал на сына ледяной капитан.

Капитан не зря волновался — на одном из поворотов волокуши налетели на камень и перевернулись. Сидящих в волокушах выбросило на землю, прямо под желоб деревянной дороги. Отобрав у сына вожжи, Мунтрас хмуро на него посмотрел, но не сказал ничего. Имия, губы которой сжались в узкую прямую линию, также молча перевернула волокуши и помогла Билли снова забраться в них.

— Я не виноват, — оправдывался Див, потирая запястье и притворяясь, что сильно вывихнул его.

Заняв место возницы, отец кивком указал сыну на то место, которое недавно занимал сам. Дальше они уже ехали гораздо спокойнее.

Наконец асокины домчали путешественников до дома. Билли помогли улечься в кровать и он попросил оставить его одного. Все его тело сводила судорога.

В комнату Билли тихо вошел Див. Увидев корчащегося в судорогах Билли, он склонился над ним. Металлический ремешок часов сильно врезался в руку Билли.

— Я сниму твои часы, — проговорил Див. Расстегнув ремешок, он положил часы Билли на столик так, чтобы тот мог их видеть.

— Деревья, — прохрипел сквозь стиснутые зубы Билли.

— Я хотел тебя спросить об одной вещи, — сказал Див. — Ты помнишь «Лордриардрийскую деву» и ту девушку, АбазВасидол? Ту, что плыла с нами из Матрассила? У нее еще были прекрасные каштановые волосы и высокая грудь?

— Деревья.

— Да, деревья: это абрикосы. Ну скажи мне, Биллиш, ты помнишь эту девушку, Абази?

— Они умирают.

— Не они умирают, Биллиш, а ты. И поэтому мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. Вот почему я решил поговорить с тобой. Помнишь, отец отдал ее тебе, Биллиш, будь ты проклят. Он всегда так поступает со мной, унижает меня при первой возможности. Понимаешь? Откуда мой отец взял эту Абази, а, скажи мне, Биллиш? Если знаешь, скажи мне, прошу тебя. Я ничего не хочу плохого, просто хочу знать.

— Абази. Спелость лета.

— Я не держу на тебя зла, Биллиш: ты чужеземец и к тому же слабак. Послушай меня: мне необходимо узнать, как найти Абази. Я люблю ее, понимаешь? После того, что случилось сегодня, ты видел, как отец с сестрой молча смотрели на меня? Они унизили меня, Биллиш. Сестра! Она никогда не позволит мне взять компанию отца в свои руки. Послушай, Биллиш, я уезжаю. Я смогу прокормиться и сам. Я найду Абази и начну свое собственное дело. Сейчас мне нужно знать только одно, Биллиш, — куда отец подевал ее? Быстрее отвечай, парень, пока никто не пришел.

— Анатом.

Подавшись вперед, Див схватил руками сведенные судорогой плечи Билли.

— КараБансити? Отец отвел ее к КараБансити?

Билли с трудом опустил голову, что, вероятно, означало «да». Див разжал руки. Заслышав в коридоре чьи-то шаги, он бросился к окну, прыгнул на подоконник и через миг был уже в саду.

В комнату Билли вошла Эйви Мунтрас. Присев на постель больного, она принялась кормить его кусочками мелко нарезанного нежного белого мяса. Он ел с аппетитом голодного хищника. Когда вся еда закончилась, он сказал:

— Я голоден.

— Подожди, дорогой Биллиш, скоро я принесу тебе еще мяса игуаны. Тебе понравилась игуана, верно? Специально для тебя я готовила ее с молоком.

— Я голоден! — выкрикнул он.

Выражение лица Эйви стало озабоченным. Она внимательно посмотрела на Билли и вышла из комнаты. Вскоре Билли услышал, как она с кем-то разговаривает.

— Мама, — говорил нетерпеливый голос Имии, — ты поступаешь глупо. Эти домашнего приготовления притирания и питье не спасут Биллиша. У него редкая болезнь, о которой я читала в древних свитках. Это либо костяная лихорадка, либо смертоносное ожирение. Но симптомы болезни неясные, возможно, потому, что он действительно пришел из другого мира, и его организм отличается от нашего.

— Имия, дорогая, я, конечно, в этом ничего не понимаю. Но думаю, что еще немного мяса ему не повредит. Может быть, ему понравится гвинг-гвинг…

— По причине своей повышенной чувствительности ко всему чужеродному он в любой миг может впасть в состояние булимии. Таковы симптомы смертоносного ожирения. В этом случае его лучше будет привязать к кровати.

— Неужели это так необходимо, дорогая? Он всегда казался мне таким тихим.

— Когда ожирение скрутит его, он перестанет быть тихим, мама, он станет неукротимым, словно дикий зверь. Костяной лихорадкой и смертоносным ожирением в это время Великого Года невозможно заразиться. И я все время ломаю голову над тем, что стало причиной его болезни.

Имия и Судья вошли в комнату Билли. Имия подошла к кровати Билли.

— Ты поправишься, — сказала она ему. — Мы вылечим тебя. Но твоя болезнь так развивается, что ты можешь стать буйным и тогда нам придется привязать тебя к кровати. Ты понимаешь меня, Биллиш?

— Умру. Все равно. Костяная лихорадка и ожирение — в обоих случаях вирус один. Один микроб. Я не могу объяснить. Действие различное. Зависит от времени года. Великого Года.

Силы покинули его. Судорога снова сковала его тело. Болезни Гелликонии не были его специализацией, но вирус «гелико» давно уже превратился на Аверне в легенду, несмотря на то что последняя эпидемия на планете случилась давным-давно, за несколько поколений до рождения теперешнего населения Станции. Авернцы были знакомы с действием вируса по записям, хранящимся в банках памяти Аверна. Те, кто в бессилии смотрел с неба на мучения Билли, видели в его муках четкое подтверждение древней легенде, повторяющейся в финале каждый раз, когда новый победитель «Отпуска на Гелликонии» ступал на ее поверхность.

Вирус особенно был активен в течение двух кратких периодов Великого Года: через шесть местных веков после самого холодного времени Года, когда планетарные условия начинают медленно улучшаться, и во время поздней осени, после долгого периода жары, который переживала Гелликония в данный момент. В первом случае вирус проявлял себя приступами костяной лихорадки; во втором случае, болезнь называлась «смертоносное ожирение». Ни один житель планеты не мог избежать этого бича; болели обязательно все. В обоих случаях смертность составляла приблизительно пятьдесят процентов. Те, кто выживал, приобретали иммунитет к той или другой болезни, то есть оказывались более подготовленными к грядущей жаре или холодам.

Вирус был тем природным механизмом, благодаря которому человеческий метаболизм приспосабливался к кардинальным переменам климата, сотрясающим Гелликонию.

Имия внимательно смотрела на Билли.

— Не понимаю. Откуда у тебя такая уверенность? Откуда ты это можешь знать?

Билли с трудом выдавил из себя:

— Это одна болезнь. Два… существенно отличающихся проявления. Ты доктор, поймешь.

Имия поняла. Она присела к нему на кровать.

— Если это так, тогда… хотя, почему нет? Ведь у нас существует две флоры. Есть деревья, которые цветут и плодоносят только раз в 1825 малых лет, но есть и другие деревья, которые цветут и плодоносят каждый малый год. Многое разделено на две половины, но в то же время все существует в единстве.

Крохотные складки, зародившиеся вокруг рта Имии, свидетельствовали о том, что она всеми силами пыталась продраться сквозь частокол сложных абстрактных рассуждений, ухватившись за несколько слов, сказанных Билли. Ее разум подсказывал ей, что если сказанное Билли окажется правдой, это будет означать, что победить вирус возможно. Если не сейчас, то несколько веков спустя уж наверняка; тогда, когда, как следовало из полуистлевших свитков, смертоносное ожирение должно будет разыграться с новой силой.

— Я подумаю об этом, Биллиш, и доложу об этом на следующем съезде общества врачей. Если нам удастся понять истинный смысл этого недуга, тогда, возможно, мы сможем найти способ его лечения.

— Нет. Для тех, кто выживает, болезнь необходима…

И тут новая волна боли завладела его телом.

Приближалась ночь. Прежде чем отправиться в спальню, Эйви Мунтрас решила отнести Билли немного супа. Но чем больше он ел, тем голоднее становился. Судороги отпустили его и он почти нормально владел своим телом. Внезапно он вскочил и, не владея собой, набросился на Эйви, впившись зубами ей в плечо. Потом, крича, с окровавленным ртом, бросился вон из комнаты. Это была последняя стадия смертоносного ожирения - булимия. Из своих комнат выскочили остальные члены семейства Мунтрасов, рабы принесли лампы. Билли поймали и крепко привязали к кровати.

У Билли начались кошмары: он метался, рыдал; ему постоянно казалось, что он раздирает на куски человеческое тело и жует, жует.

В коридоре заскрипели половицы. В дверях забрезжил свет тусклой лампы, выхватившей неверным сиянием из потока тьмы лицо мужчины. Это был ледяной капитан, тяжко вздыхающий. Вместе с капитаном в комнату проникли пары «Огнедышащего».

— Как ты, Биллиш, в порядке? Извини, Биллиш, но если ты не умрешь, мне придется выставить тебя из своего дома.

Продолжая тяжело дышать, капитан помолчал, стараясь успокоиться.

— Жаль, что все так вышло… Я знаю, Биллиш, ты ангел из какого-то другого мира, лучшего, чем наш, хоть и кусаешься как дьявол. Человек должен верить в то, что где-то есть лучший мир. Мир добрее и светлее, чем тот, в котором приходится жить ему самому, где все думают только о себе. Аверн… если бы я мог, то отвез бы тебя туда. Хотелось бы мне взглянуть на него хотя бы одним глазком…

Билли тихо лежал и ему казалось, что он дерево — его руки и ноги приняли форму агонизирующих сучьев и корней изнывающего в предсмертной тоске растения.

— Мне лучше.

— Хорошо. Я пойду посижу во дворе, прямо под твоими окнами, Биллиш. Выпью еще капельку. Подумаю о том о сем. Утром нужно будет платить рабочим. Если я понадоблюсь тебе, Биллиш, только крикни.

Капитану было жаль Билли, в скорой смерти которого он теперь не сомневался, а хлебнув «Огнедышащего», он начал жалеть и себя самого. Всегда ему легче было ужиться и договориться с чужими людьми, чем со своей собственной семьей, и это было для него загадкой. Чужие люди для него были раскрытой книгой, родные же — тайной из тайн. Он не мог понять их.

Устроившись на скамейке под окном Билли, он прислонился спиной к стене, а кувшин и стакан поставил на скамейку рядом. В сумрачном молочном свете камни казались ему спящими животными. Воздух был напоен нежным ароматом.

Добившись своего и исполнив свой план тайком доставить Биллиша домой, он вдруг понял, что не знает, что ему делать дальше. В свое время он собирался всем рассказать о том, что жизнь, известная им, не единственная и есть еще одна жизнь, совершенно другая, чему Биллиш должен был явиться очевидным доказательством. Но теперь, когда Биллиш заболел, все пошло прахом. Ему вдруг подумалось о том, что считающий себя человеком много пожившим и мудрым, он фактически знает о жизни до смешного мало. А сидя дома, не узнает уже ничего.

Через некоторое время, тяжело вздохнув, капитан заглянул в окно Билли.

— Ты не спишь, Биллиш? Див заходил к тебе?

Ответом ему был булькающий хрип.

— Мой сын несчастный парень, бесполезно даже надеяться на то, что когда-то он сумеет взять дело в свои руки, он ни на что не годится…

Молочные сумерки стали густыми, как сметана. Вокруг альбика закружились ночные мотыльки.

— Где-нибудь должен быть лучший мир… — проговорил капитан Мунтрас и уснул с крепко зажатым вероником в зубах.

Его разбудили голоса. Во дворе собирались рабочие — сегодня был день получения денег. Еще как следует не рассвело.

Поднявшись на ноги, ледяной капитан потянулся. Потом взглянул в открытое окно на кровать, где неподвижно лежало скрюченное тело Билли.

— Сегодня день ассатасси — с тобой, Биллиш, я забыл обо всем. Начало сезона муссонов. На это ты должен посмотреть. По большому счету, это одна из местных достопримечательностей. Сегодня вечером у нас будет праздник, самый шумный в году, право слово.

Рабочие и работницы были людьми с грубыми лицами и в грубой простой одежде. Они в нерешительности топтались у ворот, боясь того, что разбуженный хозяин обрушится на них с руганью. Но Мунтрас был в благодушном настроении.

— Идите сюда, народ. Давненько я не расплачивался с вами звонкой монетой. Сегодня в последний раз вы принимаете деньги от меня. Дальше вам будет платить хозяин Див. Давайте же покончим со всем быстро, потому что сегодня у всех нас будет много дел — ведь нужно готовиться к празднику. Где мой счетовод?

Вперед выскочил низкорослый худощавый человечек с волосами, зачесанными на косой пробор. Под мышкой человечек держал толстый гроссбух, а следом за ним дюжий сталлун тащил сейф. Несмотря на малый рост, человечек выступал перед рабочими гордо и очень уверенно. Проталкиваясь сквозь толпу, счетовод не сводил глаз со своего хозяина и беспрестанно шевелил губами, словно даже на ходу продолжал подсчитывать, проверять и перепроверять зарплату каждого рабочего. При появлении счетовода и фагора с сейфом рабочие быстро и безропотно организовались в очередь, выстроившись по одним им известному порядку. В утреннем свете лица рабочих казались неподвижными масками.

— Вы, парни, сейчас получите деньги, после отнесете их своим женам, а потом, как это у вас заведено, надеретесь до чертиков, — продолжал вещать Мунтрас.

Ваши жизни проходят впустую. Вы все родились у этого серого моря и здесь же умрете. Где вы были, что вы видели? Вы слышали легенду о Пеговине, но видели вы его когда-нибудь своими глазами? Кто из вас видел Пеговин? Никто.

А я видел весь свет, я обошел его на своих кораблях. Я был в Ускутошке, я видел Великое Колесо Харнабхара, видел древние разрушенные города и торговал барахлом на базарах Панновала и Олдорандо. Я говорил с королями, мужественными и справедливыми как львы, и королевами, прекрасными как цветки. Каждый из вас мог бы увидеть то же самое, все это ждет вас, нужно только отважиться и сказать: «я могу». У меня есть друзья по всему свету. Я знаю столько народу, что всех и не перечесть. Это мужчины и женщины из разных стран. Мир прекрасен. Я прошел его из конца в конец и помню каждую минуту этого пути.

Сидя здесь, в Лордриардри, вы даже представить себе не можете, как велик и прекрасен мир. Это мое плавание было последним, и, видно, в награду за мою честную жизнь, мне был послан один человек, странный человек, спустившийся к нам из другого мира. Гелликония не одна, есть и другие миры. Вокруг нашего мира кружится еще один мир, но и это еще не все, есть и другие миры, их множество, и когда-нибудь мы побываем там. Один из этих миров называется «Земля».

Пока хозяин обращался со своим словом к рабочим, клерк не терял времени даром: раскрыв на столе под старым абрикосом свою книгу, он вытащил из глубокого внутреннего кармана ключи от сейфа и приготовился открывать его. По указанию счетовода фагор, поводя ушами на звуки голоса ледяного капитана, снял с плеча и опустил сейф в удобной близости от стола. Заметив, что приготовления закончены, рабочие осторожно переместились к столу, сохранив свою очередь и укоротив ее, прижавшись друг к другу в нетерпении. В воротах появлялись опоздавшие и, бросив на разглагольствующего хозяина опасливый взгляд, быстро пристраивались к хвосту очереди.

— Говорю вам, есть и другие миры. Попробуйте вообразить их — не совсем же вы отупели в своем пьянстве. — Мунтрас стукнул кулаком по столу. — Неужели вам никогда не бывает жаль, что вы знаете о мире так мало? Неужели вам никогда не хотелось увидеть что-то необычное? Вот здесь, внутри этого дома, всего в десятке футов от вас, лежит на кровати молодой парень, пришедший из другого мира. Он мог бы выйти наружу и поговорить с вами, но он болен и не встает с кровати. Он может рассказать вам о вещах удивительных и невероятных, случившихся так давно, что даже ваши прадеды не могут их помнить.

— Он тоже любит «Огнедышащий»?

Вопрос донесся из очереди дожидающихся выплаты работников. Мунтрас замолчал, словно от удара кулаком в грудь. Потом обвел тяжелым взглядом цепочку людей — никто не решился поднять на него глаза.

— Вы не верите; что ж, хорошо! Я докажу вам свои слова! Вам придется мне поверить.

Он повернулся и, спотыкаясь, вошел в дом. Присутствующие покорно наблюдали за происходящим.

Мунтрас направился к Билли, лежащему на кровати без движения, в страшной противоестественной позе.

— Биллиш, — тихо позвал Мунтрас. Потом наклонился над больным и позвал его еще более тихо и осторожно. Со страхом он ощущал под своими руками жесткое негнущееся тело, холодное как мрамор.

Билли был мертв. А Мунтрас вдруг обратил внимание на то, что на руке у Билли нет его часов с тремя рядами мигающих цифр. Часы пропали, и капитан догадывался, чьих рук это дело.

Накрыв лицо Билли своей большой шершавой ладонью, он пробормотал что-то среднее между молитвой и ругательством.

Еще несколько минут ледяной капитан стоял в комнате неподвижно, а потом подошел к окну и молча, знаком дал команду клерку начинать выдачу денег. Чуть шевельнувшись, очередь придвинулась к столу еще плотнее.

В комнату тихо вошла его жена, а следом за ней Имия. Плечо Эйви было перевязано.

— Наш Биллиш умер, — сказал им капитан.

— О Господи, и это в день ассатасси… — всхлипнула Эйви.

— Я прикажу, чтобы рабы отнесли его тело в подвал на лед, — подала голос Имия, подходя к постели, чтобы взглянуть на неподвижное тело, сведенное предсмертной судорогой. — Мы похороним его завтра, после праздника. Перед смертью он мне сказал кое-что — это может оказаться ценным вкладом во врачебную науку.

— Имия, ты знаешь, что делать, — займись Биллишем, — попросил Мунтрас. — Ты права, будет лучше, если мы похороним его завтра. Попрощаемся с ним по обычаю, не торопясь. А я пока пойду взгляну на сети. Я еле волочу ноги, но всем, похоже, на это наплевать.

Не обращая внимания на весело щебечущих женщин, развешивающих на деревянных колах для просушки сети, капитан Мунтрас прошел к воде. Для прогулки к морю он надел высокие крепкие сапоги и руки держал глубоко в карманах куртки. Он широко шагал по берегу, и время от времени то одна, то другая игуана бросалась за ним следом, как какая-нибудь мелкая дворняжка из-под забора. Ледяной капитан совершенно равнодушно отгонял их, легко пиная в бок. Игуаны лениво лежали на мелководье, среди толстых коричневых колец водорослей, там, где их могли омывать волны. Когда водорослей наваливалось слишком много, игуаны делали несколько гибких резких движений, освобождаясь от нежеланного груза. Другими обитателями унылого берега были волосатые двенадцатиногие крабы, с которыми у игуан был заключен договор о взаимном ненападении.

Крабы подбирали и пожирали любые кусочки пищи, оставшейся после их чешуйчатых собратьев-рептилий, будь то мясо из раковин или обрывок морской травы. Не обращая внимания на ползающую прямо под ногами живность, капитан Мунтрас устремил свой взгляд в море, куда-то далеко за Лордри.

Его сын покинул родной дом, забрав с собой часы; то ли в виде талисмана, то ли для того, чтобы продать и выручить немного денег.

— Почему ты сделал так? — спросил вполголоса Мунтрас, не сводя глаз с горизонта. — Потому, почему все мужчины раньше или позже покидают свой дом, так я считаю. Возможно, ты просто больше не мог жить со своей семьей, она стала тебе невыносима, а может быть, в тебе проснулась жажда приключений: тебе захотелось повидать свет, посетить все его удивительные уголки, вкусить его прелестей, познать женщин. Что ж, если так, то удачи тебе, парень. Но никогда ты не сможешь стать первым в мире ледяным купцом, это уж наверняка. Будем надеяться, что ты не ограничишься тем, что будешь продавать на базаре ворованные кольца.

Женщины с сетями, сутулые жены рабочих его ледника, уже кричали ему, предупреждая о скором высоком приливе. Махнув женщинам рукой, капитан принялся подниматься по прибрежному склону.

Компания достанется Имии и Судье, в этом больше нет сомнений. Нельзя сказать, что они были его любимцами, но эти сумеют взяться за дело с умом и, может быть, даже преуспеют в ледяной торговле больше его самого. Выбора нет — жизнь решила за него сама. Печалиться и сожалеть не о чем. Никогда он не мог понять своей дочери, никогда не чувствовал себя в ее обществе уютно, но то, что она женщина порядочная и толковая, было ясно и ему.

Завтра он позовет своих немногих друзей, и они устроят Биллишу приличные похороны и поминки как подобает. И не потому, что он или Биллиш верили в богов — ни тот, ни другой не признавали такой глупости. Просто оба они этого заслуживали; он сделает это ради себя самого и памяти Биллиша.

Капитан торопливо поднимался к берегу, к толпящимся на нем женщинам — добравшись до сетей, он будет в безопасности от поднимающейся воды.

— Все будет хорошо, Биллиш, приятель, — бормотал он едва слышно. — Мы еще всем утрем нос.

На Станции Наблюдения любые похороны были событием значительным. Будучи существами хрупкими и понимая это, люди никогда не взирали на смерть как на что-то чуждое, понимая ее как переход в иное существование, не лишенное определенной приятности. Да и сама по себе меланхолическая грусть, вызываемая зрелищем усопшего и похорон, была эмоцией освежающей и дающей некое разнообразие. За похоронами Билли на Аверне следили почти все: включая и Рози Йи Пин, которая сопереживала зрелищу, лежа в постели вместе со своим новым приятелем.

Наставник Билли произнес хоть и несколько суховатую, но достаточно проникновенную речь, отдав должное геройству и выдержке покойного перед перспективой неизбежного конца. Эпитафия Билли была также и эпитафией выступлениям недовольных. С облегчением забыв обо всех распрях и недовольстве, поскольку источник их исчез сам собой, люди вернулись к своим ежедневным обязанностям. Один из авернцев написал грустную песню о Билли, умершем вдали от семьи и похороненном в чужом краю, на том все и закончилось.

Уже довольно много авернцев, победителей известной лотереи, было похоронено на Гелликонии. Каким образом подобное может повлиять на развитие планеты? — вот о чем разговаривали иногда в комнатах отдыха Станции Наблюдения.

Будь Билли похоронен на Земле, то наверняка случай этот привлек бы меньшее внимание и смотрели бы на это событие с позиций менее отстраненных и глобально переосмысленных. Каждое живое бытие в одиночестве проходит свой путь от простейшего молекулярного уровня до момента рождения, путь, который, в частности, у людей занимает две трети года. Степень организации живого существа, в особенности разумного, настолько высока, что оно никак и не при каких условиях не может существовать вечно. Возвращение на неорганический уровень неотвратимо и заранее предопределено. Ослабляясь с годами, химические связи наконец рвутся.

Это самое случилось и с Билли. Он не был бессмертен, но бессмертными и вечными были атомы, из которых составлено его тело. С атомами ничего не случилось, они остались такими, какими были всегда. И ничего необычного в том, что землянин был похоронен в почве планеты, находящейся от его родины, Земли, за тысячи световых лет, не было. И Гелликония, и Земля являются, по сути, родственницами, рожденными из тех же самых останков давно угасших звезд.

Но в одном наставник Билли, человек во всех отношениях здравый, был все же не прав. Говоря о Билли, он сказал, что тому предстоит теперь долгий отдых, покой. Однако общая вселенская драма, в которой человечество играло свою маленькую, но уверенную роль, была частью перманентного взрыва универсума. Потому с космической точки зрения покоя быть не могло нигде и ни в чем, а могло быть только безостановочное движение и перемещение частиц и энергий.