— Неизменно всюду грубость и невежество людей… Ежедневный рабский труд нисколько не улучшает их удел. Но те, у кого нет работы и кому нечем заработать на жизнь, находятся в еще более тяжком положении. И выхода нет. Крестьян не интересует ничего, что происходит за пределами их деревни, и даже более того, их не интересует ничего, что не относится к процессу набивания брюха дешевой едой. Посмотри на них, на этот ленивый сброд! Если бы у меня было столько же ума, сколько у них, я по-прежнему был бы нищим в городском парке Олдорандо…

Разглагольствующий философ лежал, раскинувшись на мягких подушках, одна из которых была удобно подложена ему под голову, а на другой покоились его босые ноги. В правой руке он держал бокал своего любимого «Огнедышащего» с лимоном и колотым льдом, в то время как левая рука его обвивала стан молодой женщины и небрежно ласкала ее левую грудь.

Аудитория, к которой философ обращался, состояла всего из двух слушателей, не считая молодой женщины, сидящей с закрытыми глазами. Сын философа, с полуоткрытым ртом, стоял, прислонившись к мачте судна, тихо скользящего по реке. Сбоку от этого молодого человека на бочке стояло блюдо с желто-голубыми ягодами гвинг-гвинг, которые он время от времени брал и отправлял в рот, чтобы потом плюнуть косточкой в проплывающие мимо разнокалиберные лодки.

Опершись головой о мачту, под защищающим его от лучей палящего солнца парусиновым тентом, лежал другой молодой человек, очень бледный, обильно потеющий и о чем-то приглушенно бормочущий. Его ноги, укрытые полосатым одеялом, постоянно беспокойно двигались, — с той поры как судно-ледовоз покинуло Матрассил и направилось на юг, молодого человека трепала злая лихорадка. Минуты просветления редко посещали беднягу, и потому он мог считаться для обремененного годами философа еще менее благодатным слушателем, чем едок гвинг-гвинг.

Но пожилого человека подобные неудачи не обескураживали.

— Например, во время нашей последней остановки я подошел к одному местному идиоту, довольно почтенному на вид старцу, стоящему прислонившись спиной к дереву, и спросил его, не кажется ли ему, что с каждым годом жара становится все сильнее и сильнее. И знаете, что он ответил мне? «Жара, капитан, — сказал он, — была всегда, с самого дня сотворения мира». «И что же это был за день?» — спросил тогда его я. «Точно не знаю, — ответил мне этот деревенский мешок с мусором, — но говорят, что было это в Века Льдов». Можете себе это представить: в Века Льдов! Нет, эти парни — настоящие идиоты, у них в голове пусто. До них не докричишься. Взять хотя бы религию. Моя родина правоверная страна, но в Акханаба мы не верим. Я тоже не верю в Акханаба, но не потому что так повелось, а потому что имею веские причины. Но взять же этих деревенских тупиц, так на поверку окажется, что ни в какого Акханаба они тоже не верят, и не потому что имеют на то причины, а просто потому что не имеют мозгов…

Оратор прервался, чтобы покрепче ухватиться за грудь молодки и как следует хлебнуть «Огнедышащего».

— …в Акханаба они не верят потому, что у них не хватает на это ума. Они поклоняются каким угодно демонам, номадам, драконам. Представляете, они до сих пор верят в драконов… Они готовы обожествить МирдемИнггалу. Я попросил моего управляющего поводить меня по деревне. И практически в каждой хижине на стене висит портрет МирдемИнггалы. Но самое интересное в том, что и ее они на самом деле не любят, а просто так положено… Потому что, как я уже говорил, их не интересует ничего, кроме как, когда и чем набить свой живот.

— Сиську больно, — вдруг подала голос девица.

Философ зевнул, прикрыв рот правой рукой, и спросил себя, почему он предпочитает компанию первых встречных обществу собственной семьи: даже если иметь в виду, что семья — это не только недоумок-сын, но и жена, дама еще небезынтересная, а также взрослая дочь. Но нет, ему более по душе было плыть по реке, по этой длиннющей дороге, в компании молодой шлюхи и больного парня, вероятнее всего чокнутого, поскольку по его словам выходило, что он совсем недавно прибыл из другого мира.

— Плеск воды лучше всякого успокоительного. По мне, так ничего другого и не надо. Пора на покой, но как я смогу уснуть без плеска мелкой волны за бортом? Есть ли объективное доказательство того, что Акханаба не существует? Конечно, есть. Создать такой сложный мир, как наш, с постоянным круговоротом жизни, с людьми, приходящими в этот мир и равномерно уходящими из него, подобно бесконечному притоку драгоценных камней из земных недр, которые нужно гранить и полировать, прежде чем высыпать перед покупателем, — нет, для этого нужно быть по-настоящему умным парнем, все равно, Бог ты или не Бог. Верно я говорю? Верно?

Не дождавшись ответа на свой вопрос, он ущипнул указательным и большим пальцами девицу за грудь, отчего та вскрикнула и торопливо отозвалась:

— Верно, верно, как изволите.

 — То-то. Правильно я говорю. Так вот, если уж ты такой умный, так что тогда тебе за радость сидеть там наверху и таращиться вниз на глупость своих подданных? Все повторяется из года в год, из века в век, из поколения в поколение и ничего, нигде и никогда не становится лучше, — от такого однообразия можно сбрендить. «В Века Льдов…» — Всемогущего ради…

Зевнув, философ смежил веки.

Девица толкнула его под ребра.

— Ладно. Если уж вы такой умный, тогда скажите мне, кто создал мир? Если не Акханаба, тогда кто?

— Поменьше болтай, — буркнул философ.

Ледяной капитан Мунтрас заснул. Проснулся он только тогда, когда «Лордриардрийская дева» готовилась бросать якорь на ночевку в Осоилима, где ему предстояло отведать гостеприимства местного отделения «Лордриардрийской ледоторговой компании». Ледяной капитан напоследок гостил абсолютно во всех своих многочисленных представительствах, в результате чего на сей раз его плавание вниз по реке из Матрассила продлилось дольше обычного — почти так же долго, как и плавание вверх по реке, когда его груженные льдом суда тянулись против течения упряжками хоксни.

Дом компании в Осоилима был устроен пройдошливым капитаном еще в молодые годы, и была на то одна причина, о которой он вспоминал каждый раз, причаливая здесь. Думал он об этом и сейчас, наблюдая за тем, как матросы бросают с борта «Девы» концы на берег. Эта причина вздымалась перед ним на три сотни футов выше пышной рощи брассимиса. «Это» доминировало над окружающими джунглями, «это» было главной вертикалью речного пейзажа, «это» бросало свое отражение в воду. А кроме всего прочего, «это» привлекало к себе пилигримов со всего Кампаннлата, жаждущее преклонения, а также и… льда. «Это» было Осоилимской Скалой.

Местный управляющий компании, седовласый мужчина с явственным димариамским акцентом по имени Грендо Паллос, поднявшись на борт «Девы», горячо пожал своему хозяину руку и принялся помогать Диву Мунтрасу, руководящему высадкой на берег пассажиров. Когда последний из фагоров, занимающихся выгрузкой на берег тюков и ящиков с товарами, помеченных надписями «ОСОИЛИМА», сошел по сходням на берег, Паллос вернулся к ледяному капитану.

— Маловато у вас пассажиров — всего три.

— Это пилигримы. Как идет торговля?

— Не слишком. Для меня вы ничего не привезли?

— Ничего. Там, в Матрассиле, они совсем обленились. Во дворце сплошные перевороты. Не самое лучшее время для торговли.

— Да, я тоже слышал об этом. Копья и деньги редко дружат друг с другом. Жаль, что так вышло с королевой. Хотя если союз с Олдорандо действительно будет заключен, пилигримов здесь должно прибавиться. А вот когда даже самые набожные начнут говорить, что солнце припекает слишком сильно для паломничества, тогда наступят по-настоящему трудные времена, Криллио, по-настоящему трудные. Когда все это кончится, вот что мне хотелось бы знать. Правильно вы решили, сейчас самое время уйти на покой.

Подняв бровь, ледяной капитан отвел Паллоса в сторону.

— У меня на борту есть один паренек, странный малый. И вот — я не знаю что с ним делать. Его имя — БиллишОвпин. По его словам, он спустился к нам из другого мира. Я допускаю, что он просто мог спятить, но то, что он болтает, иной раз весьма занятно. Кроме того, он считает, что умирает, что его болезнь неизлечима. По-моему, он просто подцепил лихорадку, когда ему пришлось посидеть в застенке матрассильского дворца. Я хотел бы попросить твою жену посмотреть за ним. Сделай это для меня.

— Запросто. Завтра поговорим о том, сколько пойдет на его содержание.

Так Билли Ксиао Пин сошел в Осоилима на берег. Вместе с ним здесь сошла на берег молодая леди по имени АбазВасидол, воспользовавшаяся подвернувшимся случаем бесплатно добраться до Оттассола. Мать Абаз, старая знакомая капитана Мунтраса, МэттиВасидол, была хозяйкой одного дома развлечений на окраинах Матрассила.

Распив по бокалу вина, капитан и его управляющий пошли посмотреть на Билли, уже устроенного в скромной, но чистой комнатке, где хлопотала жена Паллоса.

В кровати на чистых простынях Билли сразу полегчало. По указанию капитана ему была прописана процедура «натирание позвоночника куском льда», по мнению Мунтраса, помогающая от всех хворей. Его лихорадка прошла, он больше не чихал и не кашлял, — как только Матрассил остался позади, его аллергию как рукой сняло. Улыбнувшись Билли, капитан заметил, что помирать ему пока еще рановато.

— Я скоро умру, капитан, и знаю это точно, — упрямо ответил Билли, — но все равно, спасибо вам за заботу и вообще за все.

После ужасов матрассильского дворца оказаться в обществе гостеприимного капитана поистине было подобно благословенному чуду.

— Ты не умрешь. Во всем виноват ядовитый вулкан, эта извергающаяся гора Растиджойник — от ее зловония нет спасения. Не только ты заболел в Матрассиле; весь город кашляет и чихает. Симптомы у всех одинаковые — из глаз льет, боль в горле. Скоро ты окончательно придешь в себя, поднимешься на ноги и все будет хорошо. Никогда не нужно сдаваться, в особенности раньше срока.

Билли слабо закашлялся.

— Может быть, вы и правы. Возможно, простуда отдалила развитие другой, смертельной болезни. Вирус «гелико» уже сидит во мне, и от него нет спасения, потому что иммунитета у меня нет, хотя вулканические газы могли оттянуть развязку на неделю или две. Так что, можно сказать, что эти две недели свободы и настоящей жизни мне оказались подаренными судьбой. Пожалуйста, помогите мне встать.

Размяв ноги, через минуту он уже ходил по комнате сам, потирая руки и смеясь.

Мунтрас, управляющий и его жена стояли у двери и улыбались, глядя на Билли.

— Да, я чувствую облегчение! — восклицал тот. — Большое облегчение. Знаете, капитан, а ведь я начинал ненавидеть ваш мир. Я думал, что смерть свою мне так и придется встретить в Матрассиле.

— Наш мир совсем не так уж плох, стоит только разузнать его получше.

— Но сколько здесь религии!

— В нашем мире, где фагоры и люди живут бок о бок, не обойтись без религии, — ответил Мунтрас. — Столкновение двух чужеродных культур не могло не привести к возникновению веры.

Пораженный глубиной и мудростью этого замечания, Билли застыл в задумчивости, чем и воспользовалась госпожа Паллос, не уделившая словам капитана особого внимания и крепко взявшая своего молодого гостя за предплечье.

— Вот вам и лучше, — сказала она. — Я отведу вас умыться, и вы снова будете как новенький. А после этого накормлю вас ужином, у меня отличный скофф, это именно то, что вам нужно.

— Вот именно, — поддержал хозяйку капитан Мунтрас, — а кроме того, у меня есть для тебя, Билли, другое средство, не хуже доброго ужина. Уверен, ты уже обратил внимание на эту молодую девицу, Абаз, — так вот, я пришлю ее к тебе. Ее мать мой старый друг. Дочка хороша собой и умна, очень многообещающая девушка. Полчасика, проведенные в ее компании, несомненно пойдут тебе на пользу.

Билли залился краской.

— Я уже говорил вам и повторяю снова, что я рожден вне Гелликонии, в другом мире, и наши тела могут иметь сильные отличия, о которых я понятия не имею… Не знаю, выйдет ли у меня что-нибудь? Хотя, ведь физически мы одинаковы… А эта девушка, она согласится?

Капитан Мунтрас от души рассмеялся.

— Сдается мне, что ты ей понравился. По крайней мере больше меня. Я знаю, Биллиш, о чувствах, которые ты питаешь к королеве, но прошу тебя: взгляни на это как на меру профилактики. Пусть ничто не отвлекает тебя. Призови на помощь воображение, и уверяю тебя — Абаз покажется тебе ни в чем не хуже королевы.

Щеки Билли продолжали пылать.

— О Земля, что происходит… Что же мне ей говорить? Да, прошу вас, пускай она придет ко мне, хоть бы получилось, хоть бы…

Капитан и хозяева дома со смехом вышли из комнаты. Потирая руки, Паллос с улыбкой сказал:

— А парень определенно имеет отвагу и склонность к исследованию нового. Вы хотите пристроить за него эту девицу? Или подзаработать на нем?

Зная сильную коммерческую жилку управляющего, Мунтрас промолчал. Возможно, почувствовав недовольство хозяина, Паллос быстро проговорил:

— Эта его болтовня о смерти — вы верите в то, что он действительно мог спуститься из другого мира? Неужели такое возможно?

— Давай еще немного выпьем, и я покажу тебе кое-что, что он дал мне.

Велев слуге позвать к себе Абаз, капитан что-то прошептал девушке на ухо, чмокнул ее в щеку и отослал к Билли.

За окном сгущались мягкие нежные сумерки. В западной части горизонта теплился Беталикс. Выйдя на веранду дома Паллоса, мужчины уселись в плетеные кресла, поставив бутылку и лампу между собой. Положив на стол тяжелый кулак, Мунтрас раскрыл ладонь.

На его ладони лежали заветные часы Билли, с тремя рядами цифр, в каждом из которых пара последних цифр беспокойно мигала, быстро изменяясь:

11:49:2019:00:5223:15:43

— Вот это да! Какая красота! И сколько же это может стоить? Так он продал это вам? — заторопился с вопросами управляющий.

— Этой вещице нет цены — она уникальна, — ответил Мунтрас. — По словам Билли, штуковина эта показывает время Борлиена — вот эти средние цифры, — а кроме того, время мира, из которого он спустился, и время какого-то другого мира, из которого он не спускался. Другими словами, он представил мне это в качестве доказательства своей немыслимой легенды. Чтобы изготовить такие сложные часы, нужно быть отличным мастером, которых, может быть, на весь мир по пальцам можно пересчитать. Скорее даже не мастером, а самим Богом. Слушая его рассказы, я постоянно ловлю себя на мысли о том, что считаю его сумасшедшим, по-настоящему сумасшедшим. К примеру, Билли поведал мне, что мир, с которого он спустился, летает у нас над головами, а обитатели его занимаются тем, что глядят на нас сверху. Эти люди, обитатели летающего мира, они точно такие же как я и ты, Паллос. И ни о каких богах даже речи не идет.

Глотнув «Огнедышащего», Паллос покачал головой:

— Надеюсь, хотя бы в мои деловые бумаги они не подсматривают.

С реки к веранде уже начал тянуться туман. Где-то в сумерках мать звала домой своего сына, пугая его грыбой, вылезающей в темноте из воды и глотающей маленьких детей за один присест.

— Эти симпатичные часы уже успели побывать в руках короля ЯндолАнганола — мой парень предложил их ему в подарок. Но тот не стал их принимать, узрев в них злой знак, знамение надвигающейся беды, так-то. Ступив на торную тропку религии, король не может сейчас позволить себе ничего, что могло бы пошатнуть его веру…

Сказав это, капитан постучал по стеклу часов своим тупым пальцем.

— В этой драгоценной безделице заключено столько сомнения, подрывающего любые основы веры, что и представить себе трудно. Можно видеть в ней как повод к надежде, так и причину бояться близкого будущего, все зависит от того, кто ты есть и как на это посмотреть.

Капитан похлопал себя по нагрудному карману куртки.

— Это такое же послание нам, как и вот это, обычное письмо, доверенное мне одной высокородной особой. Мир не стоит на месте, а меняется, причем сейчас эти перемены столь быстры, что их можно заметить невооруженным взглядом, Грендо, имей это в виду.

Вздохнув, Паллос снова глотнул из своего бокала.

— Не хотите взглянуть на мои бухгалтерские книги, Криллио? Дела идут ни шатко ни валко, я предупреждал вас об этом еще в прошлом году.

Оглянувшись на Паллоса, которого колеблющийся свет лампы делал похожим на живого мертвеца, Мунтрас поморщился.

— Хочу задать тебе один вопрос, Грендо, личный. Есть в тебе хоть капля любопытства? Я показал тебе вот эту штуковину, причем сказал, что это часы, которых нигде больше не увидишь, и часы эти прибыли из другого мира. А за стеной, вот за этой стеной, — сейчас кувыркается с девкой странный парень Билли, делает свое первое румбо на этой земле, — не интересно тебе, хотя бы встанет у него или нет? Разве ты никогда не хотел знать больше, Грендо? Отрываешь ты когда-нибудь нос от своего гроссбуха?

Паллос принялся чесать щеку, потом неторопливо перешел на подбородок, для чего склонил голову набок.

— Это сказки, а сказки рассказывают для детей… Вы слышали, что кричала совсем недавно мать своему пацану: грыба, что живет в реке, ночью выйдет из воды и сожрет его. С тех пор как я живу в Осоилима, здесь никто не видел ни одной грыбы, а ведь это почти восемь лет. Всех грыб убили — уж очень хорошая и крепкая у них была шкура. За шкуру, содранную с одной грыбы, можно было выручить отличные деньги. Нет, хозяин, этот Биллиш — он рассказывает вам сказки. Способен ли человек создать целый мир? И даже если это так, что с того? Будет ли от этого польза для моих цифр, как по-вашему?

Вздохнув, Мунтрас повернулся в своем кресле так, чтобы можно было смотреть в туман, куда он и уставился, может быть, в надежде, что оттуда внезапно появится грыба в доказательство того, что рассудительный Паллос с начала до конца не прав.

— Если этот молодчик Биллиш сумеет управиться с кууни, я собираюсь отвести его на вершину Скалы — у него должно хватить на это сил. Неплохо было бы поужинать: как насчет того, чтобы попросить твою жену приготовить нам что-нибудь?

Осоилимский управляющий поднялся и ушел, а Мунтрас остался сидеть, вглядываясь в темноту. Через некоторое время он закурил вероник и с удовольствием принялся следить за тем, как ароматный дым уплывает к стропилам и клубится там. О своем сыне он вспомнил лишь один раз, вскользь, потому что хорошо знал, где Див может быть: на местном базаре. Постепенно ледяной капитан унесся мыслями далеко-далеко.

По прошествии некоторого времени, держась за руки, появились Билли и Абаз. Ширины лица Билли едва хватало на то, чтобы вместить его улыбку. Молча они уселись за стол. Так же молча Мунтрас предложил им по стаканчику «Огнедышащего». Билли покачал головой.

По всему было видно, что недавно им пережитое задело его чрезвычайно. Что касается Абаз, то та выглядела так же спокойно и умиротворенно, как если бы она вернулась только что из похода в одну из матрассильских церквей, где бывала с матерью. Черты ее лица чем-то напоминали Мэтти в юности, но еще был в ней некий глянец покоя и благополучия, незнакомых Мэтти в молодые годы. Взгляд Абаз был прям и открыт, в то время как Мэтти прятала глаза и редко смотрела открыто, хотя, по мнению Мунтраса, считавшего себя знатоком человеческих душ, и в дочери и в матери преобладала одна и та же очень импонирующая ему сдержанность. Абаз торопилась уехать из Матрассила, где оказалась втянутой в неприятную историю, и бегство ей удалось, в чем немалую роль сыграли ее спокойствие и сдержанность характера. Сейчас, в легком платье, выгодно подчеркивающем ее высокую молодую грудь и хорошо гармонирующем с каштановой гривой ее волос, Абаз была так хороша, что даже настроенный философски и скептически Мунтрас не мог этого не признать.

Глядя на девушку, он вдруг подумал о том, что Бог все же, может быть, действительно существует. Возможно, Бог правит миром, несмотря на весь идиотизм людей, его населяющих, если в нем возможна такая красота, как Абаз…

Наконец, выдохнув очередной клуб дыма, Мунтрас задал свой вопрос:

— Скажи, Биллиш, в твоем мире мужчины и женщины тоже нисходят до общения по-простому?

— Этому «простому», как вы выразились, общению нас учат в восемь лет, для чего в наших школах существует целый раздел науки, — отозвался Билли, нежно поглаживая руку девушки. — Но то, что здесь… с Абаз… ни о какой науке тут речи быть не может, здесь все было на самом деле… все по-настоящему… О, Абази… — благоговейно прошептав имя своей подруги, Билли страстно поцеловал ее сначала в щеку, а потом в губы. Абаз отвечала ему покорно, но без излишней пылкости.

Потом, поднявшись, Билли пожал Мунтрасу руку.

— Вы были совершенно правы, мой дорогой друг, — Абаз ни в чем не уступает королеве, а во многом и превосходит ее. Она божественна.

— По-моему, все женщины одинаковы и только воображение мужчин наделяет их чертами различия. Есть старая пословица: «От румбо все кровати скрипят одинаково». У тебя слишком живое воображение, Билли, вот в чем дело. Абаз хорошая девушка во всех отношениях, а в некотором роде у нее талант, и решив, что ее компания заставит тебя на многое взглянуть по-новому, я не ошибся. Скажи, Биллиш, кууни в нашем мире так же глубоки, как и в вашем?

— Нет, они глубже, мягче, слаще… — повернувшись к своей соседке, Билли снова принялся ее целовать.

Капитан вздохнул.

— Ну будет вам, помиловались — и хватит. В чем-то страсть так же утомительна, как и пьянство. Иди к себе, Абаз. Я хочу поговорить с этим молодым человеком, и если это окажется возможным, услышать от него что-нибудь путное… Послушай, Биллиш, с тех пор как мы сошли с корабля на берег, у тебя, конечно же, особенно не было времени смотреть по сторонам; ты почти все время валялся в кровати, по одной причине или другой, но возможно, что теперь ты сможешь оторвать взгляд от роскошных прелестей этой грудастой красотки и чуть-чуть оглянуться по сторонам. Ты видел Осоилимскую Скалу, вот о чем я хочу тебя спросить. Если еще не видел, то не пожалеешь, — через час я хочу подняться на нее вместе с тобой. Если уж у тебя хватило сил, чтобы взобраться на Абаз, то у тебя хватит сил, чтобы одолеть и Скалу.

— Конечно, я пойду с вами, если Абаз пойдет тоже.

Подняв на Билли глаза, Мунтрас ухитрился изобразить на лице одновременно и усмешку, и гневную гримасу.

— Ответь мне пожалуйста, приятель Биллиш, ты, случайно, не с Пеговина, что в Геспагорате, — тамошние коренные жители известные шутники.

— Послушайте…

Билли повернулся к капитану лицом и взглянул ему прямо в налитые кровью глаза.

— Я именно тот, кем называю себя, — человек из другого мира. Я родился и вырос не на Гелликонии, но вышло так, что мне позволено было опуститься на вашу планету, что я и сделал, прилетев сюда при помощи специального аппарата, о котором я уже рассказывал вам, хотя лихорадка и не давала мне тогда возможности собраться как следует с мыслями. Я ни за что не стал бы лгать вам, Криллио, потому что очень многим вам обязан. Можно сказать, что я обязан вам больше чем жизнью.

Капитан небрежно махнул рукой.

— Ты ничем мне не обязан, Биллиш. Никогда не стоит считать других тебе обязанными, лично я никогда этого не делаю. Помнишь, я рассказывал тебе о том, что когда-то давно был нищим. Так что я никакой не благодетель и не святой, — успокойся и не считай себя передо мной в неоплатном долгу.

— Но вы усердно работали и создали свое дело, преуспевающее и прибыльное, отлично налаженный механизм. Сам король называет вас своим другом…

Выпустив из сложенных трубочкой губ тонкую струйку дыма, Мунтрас холодно спросил:

— Так в этом все дело? Именно это не дает тебе покоя?

— Король ЯндолАнганол? Но ведь вы же с ним друзья, верно?

— Скажем так: я веду с его королевским величеством некоторые торговые дела.

Билли взглянул на капитана с легкой улыбкой.

— Кажется, вы не слишком его любите, короля ЯндолАнганола?

Покачав головой, капитан затянулся трубкой и ответил:

— Биллиш, по всему видно, что тебе наплевать на религию, — мне, по правде сказать, тоже. Но должен предупредить тебя, что-в Кампаннлате религия очень сильна и с ней тут шутки плохи. Помнишь, как его величество бросил тебе обратно твои часы, которые ты пытался подарить ему? Король борлиенский суеверен до мозга костей, так что в таком случае остается говорить о его подданных? Если тебе вдруг взбредет в голову показать эти часы какому-нибудь осоилимскому крестьянину, он побежит к соседям и они схватят тебя как еретика и бунтовщика, и хорошо если не устроят самосуд. Они, конечно, могут принять тебя за святого, но могут и заколоть вилами.

— Но почему?

— Тут нет логичного объяснения. Люди боятся вещей, которые им незнакомы. Один-единственный безумец способен изменить мир. Запомни это, Биллиш, я говорю это для твоего же блага. Так-то. Все, хватит разговоров, пошли.

Положив конец своей лекции, ледяной капитан поднялся, и когда Билли встал за ним следом, он ободряюще положил ему руку на плечо.

— Хорошая девушка, хороший ужин, хорошая прогулка — что еще нужно настоящему мужчине? От мыслей голова пухнет? — побольше физических нагрузок, молодому человеку это полезно.

Ужин был уже подан, и, подкрепившись, они вскоре были готовы к восхождению на Скалу. За ужином Мунтрас выяснил, что живущий у подножия Скалы Паллос ни разу за это время не побывал на ее вершине. Обсмеяв своего управляющего с ног до головы, он велел ему тоже собираться в дорогу, и вскоре все трое уже шагали по тропинке к подножию. Паллос захватил с собой сиборнельское ружье, которое нес на плече.

— Похоже, твои дела идут не так плохо, если ты можешь позволить себе подобную артиллерию, — с подозрением заметил капитан. Он доверял своим управляющим не больше, чем королю.

— Я купил это ружье, чтобы защищать вашу собственность, Криллио, хотя это было и не так просто сделать. Даже когда торговля шла хорошо, мне не так много с этого перепадало.

Они двинулись по дороге, ведущей от пристани к городку Осоилима. Среди домов туман был не такой густой, а свет на небольшой центральной площади, льющийся из нескольких окон, действовал ободряюще. На площади был народ, — прохлада вечернего бриза, поднявшегося на закате, манила выйти на прогулку. С лотков и с прилавков маленьких лавочек шла бойкая торговля сувенирами и сладостями. На ходу Паллос указал на несколько постоялых дворов, где селились пилигримы и куда он регулярно продавал свой товар, лордриардрийский лед. По его словам выходило, что большую часть покупателей, то есть людей с деньгами, здесь составляли именно пилигримы. Многих из тех, кто считал, что владеть чужой жизнью — большой грех, привлекала сюда давняя традиция, обязывающая каждого хозяина дать свободу своему рабу, будь то человек или фагор.

— Чудно, тащатся в такую даль, чтобы расстаться здесь со своей собственностью, а ведь рабы стоят неплохих денег, — с раздражением заметил Паллос, которого явно удивляла причуда подобных доброхотов.

Подножие Скалы начиналось от самой площади, или лучше сказать, площадь и город ютились к Скале. Тут же на площади находилась знаменитая часовня Свободных Рабов, в которой ледяной капитан купил каждому из своих спутников по свече. Миновав небольшую рощу, они начали восхождение. Заросли талипота покрывали Скалу, и им постоянно приходилось раздвигать жесткую листву. В небе то и дело появлялись всполохи зарниц, которые освещали тропу.

Навстречу им спускались люди, уже побывавшие на вершине Скалы. Сверху и со всех сторон доносились невнятные приглушенные голоса пилигримов. Многие десятилетия назад в камне были вырублены для удобства ступени. Ступенчатая тропинка вилась вокруг камней, перил не было и нужно было проявлять осторожность. Неверный свет свечей освещал путь едва ли на шаг вперед.

— Дьявол, я стал уже стар для таких забав, — пробормотал Мунтрас.

Но мало-помалу они выбрались на ровное место. Это оказалась площадка, в дальнем конце которой, под аркой, стояло одинокое строение — святилище. На самом краю площадки имелся парапет, облокотившись о который можно было видеть торчащие из медленно колышущегося тумана копьевидные вершины густого леса.

Сквозь монотонный шум Такиссы иногда снизу доносились звуки города. Откуда-то была слышна музыка — играли на двухструнном клосе или, вероятнее всего, на биннадурии. Струнному инструменту вторили ритмы барабанов. И всюду в лесу сквозь разрывы тумана можно было различить мигающие огоньки.

— В точности, как говорят, — прошептала Абаз. — «Нет ни одного клочка земли, где можно было бы жить сносно, но нет и ни одного клочка земли, где кто-нибудь, да не жил».

— Истинно правоверные пилигримы бодрствуют всю ночь, чтобы встретить рассвет, — объяснил Билли Мунтрас. — На этих широтах оба солнца восходят круглый год, но у меня на родине это не так.

— Все люди на моей родине, Криллио, очень хорошо образованы и многое знают и умеют, — отозвался Билли, не отпуская талии Абаз. — Например, точно так же как хороший художник может написать портрет, до мелочи повторяющий оригинал, для нас не составляет труда создать видимость имитации реальности при помощи видео, трехмерной голографии и прочих ухищрений. Но результат этого на поверку выходит плачевный — мое поколение начинает сомневаться в существовании реальности, сомневаться в том, что окружающий мир, кроме Аверна, существует вообще. Зачастую под сомнение ставится даже существование Гелликонии. Не знаю, понятно ли я вам объясняю…

— Биллиш, по делам торговым я прошел весь Кампаннлат вдоль и поперек, а до этого я был нищим и бродягой. Я побывал в разных местах, был и далеко на западе, в стране, зовущейся Понипот, что лежит за Рандонаном и в Рададо, там, где кончается земля. Так вот, я был в Понипоте и знаю, что он существует, хотя скажи я об этом кому-нибудь здесь, в Осоилима, мне никто не поверит.

— А где он находится, этот твой мир, Биллиш, этот твой Аверн? — спросила Абаз! — Я слышала, ты говорил, что он находится где-то наверху, над головой? Это, случайно, не он?

— Где?

От горизонта до горизонта небо было удивительно чистым и безоблачным, ясно светили звезды.

— Эта яркая звезда — Ипокрен, газовый гигант. Аверн еще не взошел. Сейчас он, наверно, находится где-то с другой стороны Гелликонии, под нами, и его не видно.

— Под нами! — с коротким смешком воскликнула девушка. — Биллиш, ты просто спятил. Если ты надеешься, что люди тебе когда-нибудь начнут верить, то нужно придерживаться одной истории. Раньше ты говорил другое. Под нами! Это где же — в стране духов, что ли?

— А другой мир, о котором ты говорил, Биллиш, Земля? Можешь ты показать ее нам?

— К сожалению, Земля находится очень далеко от нас и увидеть ее невозможно. Кроме того, Земля ведь не звезда и не светит.

— А как же тогда ты собирался показать нам Аверн?

— Аверн светит отраженным светом. Его поверхность отражает лучи Беталикса и Фреира.

Мунтрас задумался.

— Тогда почему мы не можем видеть Землю? Почему она не отражает лучи Фреира и Беталикса?

— Мне очень трудно объяснить вам это. Если бы у Гелликонии был спутник, вы поняли бы меня гораздо лучше, — но луны у вашей планеты нет, и поэтому привести в пример нечего. Кстати, отсутствие луны очень сильно задержало развитие астрономии на вашей планете. Для глаз человека спутники гораздо более привлекательны, чем звезды и солнца. Что касается Земли, то она тоже светит отраженным светом, светом нашей звезды, Солнца, но из-за расстояния различить этот свет невозможно.

— Что ж, Солнце далеко и его не видно, — ладно, пускай. И стараться высмотреть я ничего не буду — все равно мои глаза уже не те, что были прежде.

Билли повернулся к западной части небосвода, потом махнул туда рукой.

— Солнце, Земля и другие планеты нашей системы находятся вон там. Как вы зовете вон то длинное созвездие, звезды которого широко разбросаны, — у него наверху еще светит одна яркая звезда и три маленьких?

— У нас, в Димариаме, мы называем это созвездие Ночным Червем. Прости меня, Биллиш, может быть, я и ошибаюсь, потому что мои глаза совсем ослабли. Рядом с Ночным Червем находится также и Червь Вутры. Верно, Грендо?

— Вы не по адресу обратились — мне недосуг пялиться по ночам на звезды, — со смешком отозвался Паллос. — Что я, звездочет? Вы лучше покажите мне золотой в десять рун, и я вмиг его опознаю.

— Солнце — одна из самых слабых звезд созвездия Червя Вутры, она находится в районе его жабр.

В разговоре с капитаном и его спутниками Билли старался держать легкий и веселый тон, так как после стольких лет ученичества роль рассказчика его несколько смущала. Не успел он закончить говорить, как сверкнувшая в небе очередная зарница осветила лица его слушателей, выхватив на мгновение их из сумерек. Абаз, чуть приоткрыв пухлый ротик, рассеянно смотрела туда, куда он недавно указывал. Управляющий со скучающим видом глядел в темноту, его ладонь покоилась на спуске ружья, что, очевидно, придавало ему уверенности. Пожилой капитан с упорством вглядывался в бесконечность космоса, в глазах торговца светилась решимость и симпатия к говорящему.

Все эти люди были частью подлинной реальности. Нервная система Билли с трудом, но все же начала привыкать к жизни в среде новых ощущений, запахов, звуков и цветов. Те, кто следил за ним сверху, считали его канувшим в ад; однако ему, ощущающему полную свободу, звенящую в каждой клеточке его тела, казалось, что он пребывает в раю.

Далекая молния сверкнула и погасла, оставив всех в полной темноте, в которую медленно вернулся сумрак серой ночи.

Мунтрас заговорил снова.

— Но если Земля так далеко, Биллиш, как же тогда люди там ухитряются нас видеть?

— Они видят нас благодаря чудесам науки. Наука позволяет людям общаться через огромные расстояния.

— Когда мы доберемся до Лордриардри, ты объяснишь мне, как это происходит?

— Так ты хочешь сказать, что где-то там далеко есть люди, точно такие же, как я и все остальные, — торопливо заговорила Абаз, — которые смотрят на нас и смотрят прямо сейчас? Видят нас такими, как мы есть, а сами находятся вон там, на головке червя?

— Именно так, моя дорогая Абаз, и даже более того — твое лицо и имя уже может быть известно миллионам обитателей Земли — или лучше сказать, станет известно по прошествии тысячи лет, потому что именно столько времени занимает передача известия от Аверна к Земле.

Цифры не произвели на Абаз особого впечатления; она думала совсем о другом. Прикрыв рот рукой, она поднялась на цыпочки и прошептала на ухо Билли:

— А то, чем мы занимались в кровати, они тоже смогут увидеть?

Услышав такой вопрос, Паллос рассмеялся и ущипнул Абаз за задок.

— За сеанс со зрителями требуется надбавка, ты к этому клонишь, дорогуша?

— Держите свои грязные шуточки при себе, не вашего это ума дело, — грозно огрызнулся Билли.

Мунтрас надул губы.

— Какая им радость подсматривать за нами, погрязшими в своей дикарской тупости?

— Во всей Вселенной Гелликония уникальна, потому что только здесь землянам удалось найти живых разумных существ, — объяснил Билли.

Все замолчали, обдумывая эти слова, и в это самое время из раскинувшихся внизу туманных джунглей донесся резкий звук, возможно, пронзительный крик, далекий, но отчетливый.

— Кто это был, какой-то зверь? — испуганно спросила девушка.

— По-моему, это трубят в рог фагоры, — ответил Мунтрас. — То, что мы сейчас слышали, это сигнал тревоги, близкой опасности. Скажи, Грендо, здесь много бродит свободных фагоров?

— Много ли, мало, не знаю, но сколько-то есть. Освобожденные фагоры перенимают у людей их уклад жизни, образуют в джунглях свои поселения и, как я слышал, живут там совсем неплохо, — ответил Паллос. — В торговле они соображают неважно, поэтому за лед с них удается взять хорошие деньги.

— Так вы продаете лед и фагорам? — пораженно спросила Абаз. — Я думала, что только фагорской страже короля ЯндолАнганола разрешено продавать лед.

— Фагоры часто приходят в Осоилима и приносят с собой на продажу свой товар, всякую всячину: ожерелья из косточек гвинг-гвинг, шкуры животных и тому подобное, и лед они берут не за деньги, а в обмен на свое добро. Получив от меня мерку льда, они обычно выходят на улицу и грызут его прямо у дверей дома компании. На это невозможно смотреть, так отвратительно! Как пьяницы, дорвавшиеся до бутылки!

На некоторое время все замолчали.

— Фагоров нам бояться нечего, — отрывисто проговорил Мунтрас, прервав всеобщее молчаливое размышление. — Слышишь, Биллиш, там, в той стороне, где, по твоим словам, находится твое Солнце, в этом направлении, находится Западный Хребет, который люди зовут Неприступным Нктрихком. Очень мало кто из людей побывал там. Склоны Нктрихка неприступны, и ходят слухи, что там, на высокогорных равнинах, живут племена фагоров. Ты никогда не смотрел сверху на Нктрихк со своего Аверна?

— Смотрел, Криллио, и очень часто. На Аверне у нас есть несколько отсеков, отведенных для отдыха и расслабления, так вот там имеется точная копия высокогорных местечек этой горной страны. Самый верх хребта Нктрикх по большей части закрыт облаками, поэтому для наблюдения и съемок мы использовали инфракрасные камеры. Плато начинаются на высоте девяти миль, в стратосфере, где вершины гор на большом протяжении словно срезаны гигантским ножом, — воздуха там очень мало. На самых высоких плато жизни нет, нет там и фагоров. Жаль, что у меня нет фотографий показать вам, но жизни там нет. Извините, если я вас разочаровал.

— Ты сказал — «фотографии»? Что это такое?

— Я расскажу вам обо всем в подробностях, но только в Лордриардри, хорошо?

— Идет. Раз рассказ окончен, тогда давайте спускаться, а то достоимся до того, что сам Акханаба спустится к нам с небес. Предлагаю еще перекусить и завалиться спать, потому что «Дева» отчалит завтра рано поутру, никак не позже полудня.

— Аверн взойдет через час. В течение двадцати минут он пересечет весь небосклон от одной стороны горизонта до другой.

— Биллиш, всего полдня назад ты валялся в лихорадке. Через час ты должен не наблюдать за Аверном, а лежать в кровати — имей в виду, один — и спокойно спать. Я буду твоим отцом на Земле, — дьявол, я хотел сказать, на Гелликонии. Ведь твои родители наверняка сейчас смотрят на нас сверху — зачем их расстраивать?

— У нас нет родителей, нас воспитывает клан, — объяснил Билли, когда они ступили под арку и подошли к краю спускающейся вниз тропинки. — На Аверне в обычае искусственное оплодотворение.

— Я с нетерпением жду твоих рассказов о том, как вам это удается, — и с рисунками, с рисунками! — хохотнул ледяной капитан.

Вниз по реке от Осоилима пейзажи берегов сильно изменились. Сначала с одной стороны, а потом и с другой начали появляться возделанные поля. Джунгли отступили, дав место стране плодородного лёсса. То, как «Лордриардрийская дева» пересекла береговую черту города Оттассола, заметили только бывалые матросы да капитан — настолько необычен был для остальных вид городов, перенесших свою жизнедеятельность с поверхности земли в ее недра.

Велев Диву следить за выгрузкой товаров на пристань, капитан Мунтрас взял Билли за руку и отвел его вниз, в один из пустых отсеков трюма, в маленькую кладовую.

— Как самочувствие — в порядке?

— Неплохо. Но это ненадолго. А где Абаз?

— Послушай, что я скажу тебе, Биллиш. Я хочу, чтобы ты остался тут в трюме и сидел здесь, пока я буду в городе по одному очень важному делу. Я должен повидаться со своими друзьями, заглянуть к паре человек. У меня есть важное письмо и мне нужно организовать его доставку по назначению. Здесь, в Оттассоле, они ребята дошлые, не то что эти деревенские дурни. Я не хочу, чтобы тебя даже видел кто-нибудь, не то что разговаривал. Понял?

— Но почему?

Мунтрас твердо взглянул Билли в глаза.

— Потому что я и сам тоже дурень, коль скоро поверил твоей сказке.

Билли от удовольствия улыбнулся.

— Спасибо вам. У вас гораздо больше здравого смысла, чем у короля и СарториИрвраша.

Они с удовольствием пожали друг другу руки.

Фигура плечистого капитана заполняла собой почти всю кладовую.

— Надеюсь, ты не забыл, как эти две матрассильские шишки обращались с тобой? Поэтому, если не хочешь, что бы и здесь повторилось то же самое, носа не высовывай из трюма.

— Значит, я должен сидеть в трюме, пока вы будете развлекаться на берегу и попивать там с друзьями, набираясь до чертиков? Почему я не могу увидеть Абаз?

Тяжелая рука капитана поднялась в предостерегающем жесте.

— Знаешь что, парень, я стар и шума не люблю. И я никогда не напиваюсь. Я вернусь, как только закончу все свои дела. Потому что хочу, чтобы ты добрался до Лордриардри в целости и сохранности, и ты, и эти твои волшебные часы. В Лордриардри ты сможешь жить спокойно, там найдется, кому о тебе позаботиться. Там у нас будет время поговорить обо всем, неторопливо и обстоятельно. Но сначала я должен доделать это дело, отправить письмо.

Но Билли никак не мог успокоиться.

— Криллио, где Абаз? Почему вы не хотите сказать мне?

— Избавившись от одной болезни, ты подхватил другую — из огня да в полымя. — Абаз ушла. Почему ты спрашиваешь меня об этом, Биллиш, ты же и так прекрасно знал, что она плыла с нами только до Оттассола?

— Она ушла, даже не повидавшись со мной? Не сказав ни слова на прощание?

— Див ревнует Абази к тебе, так что я попросил ее убраться поскорее. Она передавала тебе привет, сказала, что ты был очень мил. Абаз некогда сидеть на месте, ей нужно зарабатывать на жизнь, как и всем остальным.

— Зарабатывать на жизнь… — прошептал потерянно Билли и замолчал.

Воспользовавшись паузой, Мунтрас выскользнул из кладовой и запер за собой дверь. Убирая в карман ключи, он улыбался.

Поняв, что его снова посадили под замок, Билли начал барабанить в дверь кулаками.

— Не шуми, я скоро вернусь, — ободряюще крикнул ему капитан.

Поднявшись по трапу, Мунтрас быстро прошел к сходням и вскоре уже широко шагал по набережной. В конце набережной у границы порта в земле зияло жерло туннеля, уводившего под землю, в глубины лёсса. Над дырой в земле красовалась вывеска «ЛОРДРИАРДРИЙСКАЯ ЛЕДОТОРГОВАЯ КОМПАНИЯ. ТРАНЗИТНЫЕ ПЕРЕВОЗКИ».

Представительство компании Криллио Мунтраса находилось в малом порту Оттассола. Главный порт располагался в миле вниз по реке, куда могли заходить и большие океанские корабли и где, само собой, торговый оборот имел большие объемы. Войдя в туннель, Мунтрас остановился у торговой конторки.

Двое клерков, испуганных столь неожиданным появлением хозяина, торопливо вскочили на ноги, в суматохе рассыпав по полу колоду карт. Кроме клерков, в конторе находились Див и Абаз.

— Спасибо, Див. Прошу тебя, окажи мне услугу, уведи отсюда этих парней и позволь мне несколько минут побыть наедине с Абаз.

Надутый как всегда, Див исполнил указание. Когда дверь за ним и служащими компании закрылась, Мунтрас запер ее и повернулся к девушке.

— Если хочешь, можешь присесть, дорогая.

— Что вы хотите от меня? Плавание закончено, хотя и продлилось дольше, чем было обещано, — я хочу заняться личными делами, у меня их непочатый край.

Девушка держалась задиристо, но в то же время было видно, что она взволнована и даже испугана. То, что капитан запер дверь, определенно беспокоило ее. Уголки рта Абаз опустились точно так же, как это бывало в тяжелые минуты у ее матери. Мунтрас улыбался, глядя на нее.

— Тебе нечего бояться, юная леди. И не дерзи, пожалуйста, это тебе не к лицу. До сих пор ты вела себя наилучшим образом, и я очень тобой доволен. На тот случай, если ты еще этого не поняла, запомни: такой юной мокрощелке, как ты, всегда полезно сохранять хорошие отношения с таким значительным и важным человеком, как капитан Криллио Мунтрас, даже если он уже и старик. По большому счету ты мне нравишься, я доволен тобой и за это собираюсь тебя наградить. Объясняю: ты была добра ко мне и к Билли и за это получишь награду.

Абаз немного успокоилась.

— Я погорячилась, извините меня. Просто… постоянная тайна, которой вы все окружаете. Почему, например, вы не позволили мне попрощаться с ним? С ним что-то опять не так, да?

Кивая словам девушки, капитан доставал из пояса одну за другой серебряные монеты. Взглянув на лицо девушки, он с улыбкой протянул ей деньги. Когда, увидев на ладони капитана серебро, Абаз простодушно потянулась за деньгами, он крепко схватил ее за запястье свободной рукой. Девушка вскрикнула от боли.

— Терпение, дорогая, ты сейчас получишь эти деньги. Но прежде я должен убедиться, что могу доверять тебе и впредь. Надеюсь, ты знаешь, что Оттассол большой порт?

Сказав это, Мунтрас сжимал Абаз запястье до тех пор, пока та не прошипела в ответ:

— Да, знаю.

— Тогда, думаю, для тебя не секрет также и то, что в каждом порту, особенно в крупном, всегда бывает множество иноземцев?

Он снова сжал запястье и уже не выпускал его.

— Знаешь ли ты, что среди иноземцев попадаются люди с других материков?

Она кивнула.

— Например, из Геспагората?

Она опять прошипела:

— Да, знаю.

— Или из далекого Сиборнела?

Шипение.

— Включая и ускутов, обитателей Сиборнела?

После недолгой паузы она ответила:

— Да.

Оставив брови нахмуренными, что должно было означать то, что наставления еще не закончены, капитан отпустил многострадальное запястье Абаз, на котором от кольца его пальцев осталась красная полоса. Быстро схватив серебряные монеты, Абаз, дрожа то ли от злости, то ли от страха, молча спрятала их в свой узел с вещами.

— А ты вспыльчивая девушка. Это ничего: вспыльчивая, зато отходчивая. Берешь от жизни все, что подвернется? Прекрасно. Если я не ошибаюсь, в Матрассиле ты имела дело с некоторым человеком-ускутом, с которым познакомилась на почве своего обычного занятия? Правильно я говорю?

На лице девушки снова мелькнула дерзость, — сделав шаг назад, она хищно посмотрела на капитана, словно раздумывая, с какой стороны на него лучше броситься.

— О каком это моем обычном занятии вы говорите?

— О том, которому тебя научила мать, — за деньги ты даешь мужчинам попользоваться своей кууни. Видишь ли, дорогая, твоя мать — моя давнишняя и хорошая знакомая, и потому ты для меня все равно что раскрытая книга, так что не крути со мной — бесполезно. То, о чем я только что говорил, случилось довольно давно, поэтому я попрошу тебя напомнить мне имя этого ускута, получавшего от тебя запретные услады в обмен на звонкую монету.

Абаз отрицательно потрясла головой. В ее глазах заблестели слезы.

— Черт, а я-то думала, вы друг. Я не хочу об этом говорить! Этого человека все равно больше нет в Матрассиле, он вернулся на свою родину. Он запутался в делах и влип… Если хотите знать, из-за него и я подалась на юг. Моя мать никогда не умела держать язык за зубами. Когда-нибудь болтовня ей дорого обойдется.

— Ясно. Так, значит, твой источник доходов иссяк — или, точнее говоря, подался на север, только пятки засверкали… Все, что я хочу от тебя, это услышать его имя, — скажи мне его имя, и можешь быть свободна.

Закрыв лицо руками, Абаз прошептала в ладони:

— Ио Пашаратид.

На мгновение в конторе оттассольской компании повисла тишина.

— Ты взяла отличный темп, моя маленькая потаскушка. Я с трудом верю тому, что слышу от тебя. Посол Сиборнела, ни больше ни меньше! Ведь это ж надо? И не только в кууни тут дело, тут и ружья замешаны. Его жена-то хоть знает?

— А вы как думаете? — Тон Абаз снова был вызывающим.

Пожав плечами, капитан быстро проговорил:

— Что ж, хорошо. Спасибо, Абази. Теперь у меня есть на тебя управа. Точно так же, как и у тебя есть управа на меня. Ты знаешь про Биллиша. Но кроме тебя, никто о нем больше знать не должен. Держи рот на замке и никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не называй его имени, даже во сне. Ты получила свои деньги, и он должен покинуть Кампаннлат беспрепятственно.

Если я хоть когда-нибудь узнаю, что ты рассказала кому-то о Биллише, хотя бы намекнула о его существовании, я немедленно отправлю письмо в сиборнельское представительство в Оттассоле и у тебя начнутся неприятности. В такой религиозной стране, как Борлиен, связь с чужеземцем, а тем более сиборнельцем и послом, находится под строжайшим запретом и наказание нарушившей этот запрет наверняка будет крайне суровым. Тебя станут либо шантажировать, либо убьют. Стоит только властям узнать, что связывало тебя и Пашаратида, как о тебе можно будет забыть, — ты исчезнешь, и очень скоро. Ты поняла, что я имею в виду?

— Да, старый мерзавец, я все поняла! Я поняла.

— Очень хорошо. И повторяю: поменьше нервов. Послушай моего совета: никогда не раскрывай рот и не раздвигай ноги без дела. Сейчас ты пойдешь со мной — я хочу представить тебя одному своему другу, ученому. Ему в доме нужна служанка. Он человек обеспеченный и будет платить тебе хорошо и в срок. Ведь по природе своей я человек не злой, Абази. Просто я ненавижу, когда у кого-то в руках остается леска, привязанная к сидящему в моей спине крючку. Я хочу оказать тебе услугу, найти пристойную работу и пристроить тебя на новом месте — делаю я это не только ради твоих прекрасных глаз, но и ради твоей матери. Потому что если ты начнешь заниматься в Оттассоле тем же, чем занималась в Матрассиле, то знай, все это очень плохо закончится для тебя.

Капитан подождал от Абаз ответа, но та молчала, недоверчиво глядя на него.

— Если тебе удастся зарекомендовать себя в доме моего ученого друга с хорошей стороны, ты сможешь забыть о том, что когда-то зарабатывала на жизнь лежа на спине. Ты сможешь найти себе хорошего мужа — ты красива и совсем не глупа. То, что я тебе предлагаю, это шанс, который не стоит упускать.

— А тем временем твой друг будет присматривать за мной — я правильно поняла?

Глядя на Абаз, ледяной капитан выпятил вперед губы, издал поцелуйный звук и ухмыльнулся.

— Он недавно женился и можешь не беспокоиться, он не станет к тебе приставать. Утри нос. Мы пойдем и повидаемся с ним прямо, сейчас.

Остановившись за городскими воротами у начала подземной улицы, капитан свистнул рикшу. Коляска немедленно появилась, ею управляли пара ветеранов Западной Войны, имеющих на двоих две с половиной руки, три ноги и примерно такое же количество глаз. Пропустив вперед Абаз, капитан забрался в коляску следом за девушкой.

Скрипя колесами, коляска прокатила их по подземным улицам Оттассола до самой Больничной Площади, освещенной лучами полуденного солнца, проникающими под землю сквозь прорезанное в своде квадратное отверстие. Несколько ступенек вели к двери с вывеской. Капитан и его молодая спутница выбрались из повозки, ветераны получили свою монетку, и капитан дернул ручку дверного колокольчика.

Хотя для человека с профессией астролога и не должно быть неожиданностей, тем не менее Бардол КараБансити не мог скрыть изумления, увидев перед собой Мунтраса и его молодую спутницу.

За кувшином вина, поданным гостям любимой женой КараБансити, хозяин дома с удовольствием дал согласие принять АбазВасидол на испытательный срок в качестве служанки.

— Не хочу сказать, что тебе придется таскать из моей мастерской туши разделанных хоксни, Абаз, для этого у меня есть фагоры, но разнообразную работу я тебе обещаю. Можешь приступать прямо сейчас, только проводим твоего радетеля. Впечатление ты производишь положительное.

Судя по выражению лица жены анатома и астролога, новая работница нравилась ей не так сильно, как мужу, но она промолчала, не посмев возразить хозяину дома.

— Коль скоро все так быстро и хорошо устроилось, то я с вашего позволения откланяюсь, — проговорил, поднимаясь, ледяной капитан. — Примите мои наилучшие пожелания.

КараБансити поднялся тоже, и на этот раз удивление на его лице читалось особенно ясно. В течение многих лет так сложилось, что, доставляя анатому партию свежего льда — которого в хозяйстве и анатомической мастерской КараБансити уходило немало, — капитан каждый раз пользовался случаем побаловать себя долгой и полезной беседой со знающим человеком. Сейчас же Криллио Мунтрас, явно куда-то торопился, что выходило за рамки обычного и несомненно означало что-то из ряда вон выходящее.

— В благодарность за такую хорошую служанку я хочу лично отвезти вас обратно на ваш корабль, капитан Мунтрас, — сказал он. — Нет-нет, я настаиваю.

Он действительно настоял на своем и уже через несколько минут капитан и анатом сидели колени в колени и нос к носу в тряской коляске.

— Я слышал, вы дружны с СарториИрврашем? — спросил анатома капитан.

— Да, мы давно знаем друг друга. Я высоко ценю его как ученого, — отозвался КараБансити. — Надеюсь, он пребывает в добром здравии?

— Не совсем — король ЯндолАнганол сместил его с должности. После этого не прошло и дня, как советник исчез.

— Куда же? — поинтересовался, скрывая жадный интерес, анатом и астролог.

— Будь мне известно, я не стал бы называть это исчезновением, — с усмешкой ответил Мунтрас, слегка переставляя ноги, чтобы освободить затекающие колени.

— Но что же случилось, скажите мне, ради Всемогущего?

— Вы слышали о том, что произошло с королевой королев?

— По пути в Гравабагалинен она останавливалась в Оттассоле. По отчетам листков новостей, около пяти тысяч шапок было потеряно, когда легкомысленные горожане подбрасывали их в воздух, приветствуя ее величество, прибывшую к королевской пристани.

— Король ЯндолАнганол и ваш друг попали в неприятную историю в связи с «Расправой над мирдолаторами».

— И поэтому СарториИрвраш исчез?

Мунтрас кивнул в ответ чуть заметно, но все равно носы его и анатома едва не соприкоснулись.

— Где же он находится сейчас — в местах вечного упокоения, куда однажды сойдем и мы, и все остальные? Или же в подземной тюрьме матрассильского дворца?

— Может быть. Хотя, возможно, он попросту покинул город, бежал — у него достаточно сообразительности, чтобы предвидеть свою судьбу.

Между двумя мужчинами повисла тишина.

Когда коляска наконец остановилась у ледового склада, Мунтрас, протянув руку, мягко проговорил:

— Вы были очень добры, теперь я доберусь сам, а вы не провожайте меня, оставайтесь здесь и сразу езжайте домой, так вам будет удобно.

Придав себе смущенный вид стремящегося угодить всеми возможными способами человека, анатом КараБансити вылез из коляски.

— А вы хитрец. Вы всегда были хитрецом. Лично я считаю, что домой мне торопиться не стоит — пускай жена получше познакомится с новой служанкой, вашей милой АбазВасидол, не стоит им мешать. А тем временем вы и я можем опрокинуть за встречу по стаканчику, на этот раз на борту вашего судна, капитан. Как вы на это смотрите — идет?

— Да, но…

Пока взволнованный Мунтрас расплачивался с рикшей, анатом безапелляционно и уверенно направился к сходням, перекинутым с борта «Лордриардрийской девы» на берег.

— Надеюсь, у вас на борту найдется бутылочка вашего славного «Огнедышащего»? — весело поинтересовался КараБансити у капитана. — Каким образом, интересно, вам удалось заставить эту молодую леди, чей взгляд пылает своенравием, слушаться вас столь беспрекословно?

— Она дочь одного моего старого друга. Оттассол место опасное, в особенности для таких молодых девушек, как Абаз.

У сходней «Лордриардрийской девы» на страже стояли два фагора в боевых перевязях с вышитым на них именем компании.

— Прошу меня простить, дорогой друг, но я не могу пустить вас на борт моего судна, — тихо, но твердо заявил капитан Мунтрас, загораживая анатому дорогу, да так резко, что их лица снова едва не соприкоснулись.

— Но почему? В чем дело? Насколько я понимаю, нынешнее ваше плавание — последнее? Так почему бы нам не выпить и не поговорить напоследок: когда еще свидимся.

— Нет, почему же, я еще вернусь… Что тут плыть — всего-навсего какое-то море. Я ходил через него десятки раз.

— Но пираты… Вы ведь всегда боялись пиратов.

Мунтрас глубоко вздохнул.

— Хорошо, я скажу вам правду, но хочу, чтобы вы пообещали мне держать то, что я открою вам, в секрете. У меня на борту чума — один матрос заболел. По-хорошему, мне нужно было сообщить об этом портовым властям, но тогда бы меня не допустили под разгрузку и черт знает сколько продержали в карантине, а я так тороплюсь домой. Так что простите, но на борт я вас допустить не могу, ради вашей же безопасности. Нет, и не просите, я не хочу подвергать вашу жизнь риску.

— Гм, — хмыкнул КараБансити и, ухватив мясистый подбородок в горсть, искоса взглянул на ледяного капитана. — По роду своей деятельности мне приходилось сталкиваться с множеством болезней, так что риск невелик, к большей части заразы у меня скорее всего иммунитет. Ради вашего замечательного «Огнедышащего» я готов подвергнуть себя риску.

— Нет уж, извините. Вы мне слишком дороги как друг, я не могу вас потерять. Потом придется себя всю жизнь казнить, знаете ли. Очень скоро я снова появлюсь в Оттассоле, и тогда мы выпьем, без спешки и с толком и расстановкой…

Веб еще что-то бормоча, капитан вырвал свою руку из руки анатома и почти бегом поднялся по сходням на борт своего судна. Задыхаясь от бега, он кликнул сына и велел созывать всех на борт — «Дева» отплывала сейчас же.

КараБансити не ушел с набережной. Укрывшись у одного из складов, он следил за кораблем ледяного капитана до тех пор, пока Мунтрас не скрылся из виду, спустившись в трюм. После этого, повернувшись на каблуках, анатом медленно и задумчиво двинулся восвояси.

Пройдя немного по припортовой улице, КараБансити неожиданно остановился, щелкнул пальцами и расхохотался. Небольшая тайна капитана была им разрешена. Отпраздновав новую победу логики над путаницей жизни, он свернул в переулок и вошел в первую попавшуюся таверну, где никто не мог его узнать.

— Полбутылки «Огнедышащего», — заказал он у полового.

Да, он заслужил этот небольшой приз. Люди, испытывающие по разным причинам чувство вины и ненавидящие себя за это, могут выдать себя словами, сами не зная того. Оттолкнувшись от этого, он взглянул иными глазами на то, что сказал ему в коляске Мунтрас. «Или же в подземной тюрьме матрассильского дворца?» — «Может быть». «Может быть» означает ни «да», ни «нет». Вот оно в чем дело. Ледяной капитан спас СарториИрвраша от гнева короля, вывез его из Матрассила на борту своего ледовоза, и теперь они вместе плывут в Димариам. Само собой, спасение государственного преступника дело настолько опасное, что капитан не посчитал возможным посвящать в него даже оттассольского друга бывшего советника.

Потягивая душистое питье, анатом некоторое время размышлял над методами дедукции, позволяющими узнавать о большой тайне, основываясь на малых фактах.

* * *

В течение своей длительной и насыщенной событиями карьеры капитану Мунтрасу приходилось лукавить как с врагами, так и с друзьями. Многие не доверяли ему; однако сильные, почти отцовские чувства, которые он испытывал к Билли, происходящие скорее всего из столь разительного контраста между чудаковатым юношей и собственным сыном капитана, недалеким Дивом, заставляли его решаться на крайности. Мунтрасу импонировала беззащитность Билли и привлекала сокровищница пугающих знаний, кроющаяся в его голове и являющаяся неразрывной частью его образа. Он уже нисколько не сомневался в том, что Билли действительно появился из другого мира. И он был готов защищать его от любых напастей.

Но прежде чем взять курс на родину, в Димариам, ледяной капитан должен был исполнить еще одно дело. Он не забыл об обещании, данном им королеве. Пристав к причалу в главном оттассольском порту, капитан вызвал к себе на борт одного из своих младших капитанов, человека, командующего другим торговым судном компании, «Лордриардрийским увальнем», и выложил перед ним кожаный кошель с письмом королевы.

— Ты идешь в Рандонан, капитан?

— Да, до самого Орделея.

— Я попрошу тебя доставить этот кошель одному борлиенскому генералу, Ханре ТолрамКетинету, командующему Второй Армией. Ты лично отвечаешь за то, чтобы письмо попало генералу в собственные руки. Понятно?

Здесь же, в главном порту, капитан Мунтрас со всеми предосторожностями переместил Билли на борт океанского флагмана, «Лордриардрийской королевы», гордости своей небольшой флотилии. Флагман мог нести на борту до 200 тонн лучшего лордриардрийского льда. Сейчас же, собираясь взять курс к родным берегам, «Королева» имела в своих трюмах груз борлиенского дерева и зерно, а на борту восторженного, целиком захваченного предстоящим плаванием Билли и нахмуренного Дива.

Попутный ветер наполнил паруса до отказа — снасти запели от натуги и такелаж заскрипел. Нос флагмана ледяной флотилии, словно стрелка магнитного компаса, указывал на юг, к далекому Геспагорату.

С пристальным вниманием авернцы следили за тем, как хрупкий деревянный бриг с Билли Ксиао Пином на борту медленно, но неуклонно приближался к берегам Геспагората.

Образ жизни обитателей Аверна практически исключал всевозможные драмы и переживания. Однако сейчас эмоциональное напряжение было очевидным, в особенности среди самых молодых членов шести семейств. Каждый житель Аверна, как бы он ни хотел остаться нейтральным, так или иначе должен был встать либо на сторону Билли, либо на сторону осуждающих его поведение.

Одна из причин спора конфликтующих сторон такова: сумеет ли Билли убедить гелликонцев в существовании Аверна.

Встреча Билли с Мунтрасом вроде бы начала давать реальные плоды — Билли удалось убедить Мунтраса. Но ледяной капитан не мог расцениваться как важная персона. Осуждающая группа немедленно стала утверждать, что Билли на этом и остановится, не будет принимать дальнейших шагов, а просто станет наслаждаться последними днями каникул перед тем, как вирус «гелико» убьет его.

Вопрос, волнующий умы большинства авернцев, в общих чертах сводился к следующему: «Что предприняли бы король ЯндолАнганол и советник, возьми они на себя труд вдуматься в слова Билли поглубже и поверить в существование „другого мира“?» Но на этот вопрос сам собою напрашивался ответ: Аверн был гораздо менее важен для Гелликонии, чем Гелликония для Аверна.

Успехи и неудачи Билли всячески сравнивались с успехами и неудачами победителей прошлых каникул на Гелликонии. Сказать по правде, мало кто из прошлых победителей сумел продвинуться дальше Билли. Большая часть из них погибли уже вскоре после их прибытия на планету. Судьба женщин была плачевнее судьбы мужчин: отсутствие духа состязательности на Аверне привело к установлению фактического равенства между полами; на планете внизу ситуация была, мягко сказать, прямо противоположной, в результате чего очень многие женщины закончили свою жизнь рабынями. Те из наиболее крепких и психологически закаленных авернцев, кому удавалось выжить в первые дни пребывания на Гелликонии, зачастую образовывали около себя религиозные общины, превращаясь в Небесных Спасителей (подлинный титул одного из победителей). Очень скоро о новоявленных святых узнавали агенты Берущих, и силы милиции уничтожали сектантов, обычно проживающих компактно в пределах одной деревни.

Наиболее хитрые и ловкие, появившись на Гелликонии, напрочь скрывали свое происхождение и доживали свои дни под видом чужеземцев из заморских стран.

Лишь в одном практически все победители лотереи были схожи: несмотря на настойчивые предостережения своих Наставников, все они хотя бы однажды вступали в сексуальную связь с представителями местного населения. Мотыльки всегда летят к самому яркому огню. Победители не могли заставить себя отказаться от такой малости.

То, что случилось во дворце с Билли, укрепило антипатию обитателей Аверна к религиозной вере гелликонцев. По общему мнению, религия сбивала развитие цивилизации с разумного и прогрессивного пути. Жители Гелликонии — все равно, верующие или неверующие — рассматривались как реакционеры и радетели за процветание идеалов лжи. Однако дальнейшие впечатления от происшествий с Билли несколько успокоили общую непримиримость, направив мнение семейных кланов в сторону взгляда на жизнь отдельного гелликонца как на частное произведение искусства взбалмошной матери-природы.

Мнение, сложившееся на далекой Земле, было несколько иным. На главу из долгой книги гелликонской истории, описывающей взаимные перипетии короля ЯндолАнганола, СарториИрвраша и Билли Ксиао Пина, земляне взирали с чувством печального превосходства, в равной степени замешенного на отстраненности и сопереживании. По большей своей части люди Земли давно уже перешли ту ступень развития, где религиозная вера была необходимой частью существования, поощрялась идеологией, превозносилась в качестве модного культа или хотя бы даже упоминалась вообще как бессильный рудимент, используемый разве что в литературе и истории. Вместе с тем земляне хорошо понимали значение религии, предоставляющей возможность даже самому последнему крестьянину, погрязшему в беспросветном труде, на мгновение приобщиться к вечности. Униженным и оскорбленным Бог необходим, и это земляне тоже понимали. Они понимали, что Великий Акханаба был возможностью обрести религиозное сознание тем, кто в Боге, по сути, не нуждался.

Причины того, почему раса анципиталов не была подвержена религиозным волнениям, также тщательно анализировались, в результате чего вывод, сделанный по этому поводу, вкратце сводился к следующему: вневременный разум двурогих позволял им держаться вдали от подобного рода беспокоящих понятий. В отличие от людей фагоры никогда не стремились падать ниц перед ложными богами.

Материалисты Аверна на расстоянии сотен тысяч миль от подобного рода мыслителей восхищались фагорами. На их глазах двурогие с невозмутимостью приняли Билли и помогли ему, что разительно отличалось от приема, который был ему оказан в матрассильском дворце. Некоторые, настроенные наиболее революционно, начинали подумывать о том, не следует ли дать следующему победителю лотереи установку на то, чтобы войти в близкий контакт с фагорами и с их помощью попытаться свергнуть ложные идолы человечества.

Подобные идеи начинали приходить в голову после продолжительных часов всесторонних обсуждений и споров. Основополагающей причиной подобных взглядов была тщательно скрываемая, но все же существующая зависть к свободе человечества на Гелликонии, пускай даже и ограниченной и неверно используемой, — зависть настолько разрушительная для целостности души, что бороться с ней в тесноте и безысходности земной Станции Наблюдения было практически невозможно.