Был ли Акханаба виновен в круговерти событий в Матрассиле или «безумная геометрия» небес, был ли этот ход событий предрешенным или случайном результатом слепого случая, главенствовала ли здесь свободная воля или определял все детерминизм — но следующие двадцать четыре часа были самыми ужасными для Билли. Все прелести и яркие краски, которыми он так восторгался в первые часы своего пребывания на Гелликонии, потускнели. Ночные кошмары начали править бал.

Вслед за днем Великого Лета наступила ночь, в течение почти пяти часов которой на небе не светили ни Фреир, ни Беталикс.

Низко над северным горизонтом видна была комета ЯрапРомбри. Но по прошествии короткого времени даже этот единственный источник неверного света был поглощен поднявшимся густым туманом.

Туман пришел от реки. Марево поднялось выше, зацепилось за утес и, насмешливое и зловредное, перевалило через стены замка.

Вслед за дворцом «захватчик» прокрался также и в мир, вырытый внутри гранитного холма. Это был мир возвышенных восклицаний, молитв, погружения в прострацию и торжественных процессий. Тут лукавое дыхание тумана легко смешалось с испарениями и дыханием монашества и прихожан, образовав пурпурный ореол вокруг освященных свечей, словно бы здесь и только здесь туман нашел единственный для себя доброжелательный приют. Туманное марево завилось вокруг босых ног молящихся и постепенно нашло себе дорогу к тайникам горы.

Туда, в эти потаенные места, был среди ночи препровожден со странным эскортом Билли Ксиао Пин.

После ухода СарториИрвраша несчастный победитель лотереи устало опустил голову на руки и предался лихорадочным размышлениям. Приходилось ли ему когда-то раньше описывать Гелликонию в форме «спора с несведущим»? Конечно, нет, ведь ему и в голову не приходило спорить о том, что испокон веков казалось бесспорным, более того, единственно возможным. Размышляя об этом, Билли вспоминал свои гладкоречивые споры о сути действительности со своим старым Наставником на Аверне. Теперь, хлебнув действительности сполна, он не ожидал от нее ничего другого, кроме как смерти.

Преступницы-мысли снова начали разбегаться от него, когда невероятно похожий на прямоходящего пса Лекc появился в его камере и поставил перед ним миску с едой.

— Ешь, — приказал анципитал Билли, поднявшему на своего стража мутные глаза.

В миске была каша, в которую были крупно нарезаны фрукты с яркой мякотью. Взяв серебряную ложку, Билли принялся за еду. Каша показалась ему безвкусной. Проглотив несколько ложек, он почувствовал, что сейчас провалится в сон. Застонав и оттолкнув от себя тарелку, Билли снова упал головой на сложенные руки. Воспользовавшись затишьем, мухи уселись на его кашу и на равнодушно подставленную щеку.

Подойдя к обшитой деревянными панелями стене, противоположной той, в которой была устроена потайная дверь в кабинет советника, Лекc стукнул в нее несколько раз костяшками волосатой лапы. В ответ также послышался стук, на который он в свою очередь ответил, стукнув два раза с большими промежутками между ударами. Часть стены, прежде на вид совершенно целой, отворилась внутрь камеры, запорошив пол каким-то мусором.

Из второй, еще более потаенной, чем первая, двери появился фагор женского пола, гиллота, движущаяся плавно и гладко, в обычном свойственном своему племени ритме. Не теряя времени даром, вместе с Лексом она подняла из-за стола бесчувственного Билли и внесла его в глубь открывшегося за дверью проема. Закрыв за собой дверь, фагорша тщательно заперла ее на засов.

Во дворце было множество проходов и коридоров, о которых мало кто знал: эти проходы были либо забыты, либо неизвестны вообще, ибо представляли собой часть секретного лабиринта; судя по неухоженному виду туннеля, по которому анципиталы несли Билли, этим проходом с равным успехом могли не пользоваться как в течение нескольких лет, так и нескольких веков. Рослые нечелы заполняли собой туннель полностью, едва оставляя в нем место для своей расслабленной ноши.

Фагоры-рабы были таким же обычным делом в матрассильском дворце, как и фагоры-солдаты. Так, часть фагоров-рабов, использовавшихся в качестве каменотесов (а к этой работе двурогие, обладающие огромной физической силой и равнодушным упорством, подходили отлично), участвуя в работах по восстановлению дворца и его крепостной стены, тайком устраивали в его внутренностях укрытые ложным полом или крышами проходы, использующиеся их племенем для своих особых надобностей.

Очнувшись через некоторое время, Билли сразу же обнаружил две вещи: во-первых, его куда-то несут, а во-вторых, он парализован и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Мохнатые носильщики спускали его вниз по ступенькам спиральной лестницы, винтом впивающейся в глубину земли и, казалось, не кончающейся никогда. Сам Билли висел на руках фагоров, прижимаясь лицом к волосатой спине двурогой дамы, и при каждом шаге бессильно бился о ее мощно ходящие лопатки.

Наконец фагоры сделали передышку. Откуда-то снаружи тянуло сыростью. Где-то в стороне, там, куда Билли не мог взглянуть, смолянисто трещал факел. Скрипнули открываемые петли. Анципиталы уложили Билли на открытую опускную дверь-помост. Казалось, надежды на избавление уже не было. На мгновение появившийся справа в поле его зрения факел тут же был заслонен косматой головой. Билли находился где-то под землей, и трехпалые руки беспрестанно мяли и ощупывали его. Малиновые и красные зрачки горели во мраке. И снова все ему заслонила огромная мохнатая спина. Еще одна дверь, опять ожидание, снова ступени, снова сводящий с ума шепот. На время Билли словно бы потерял сознание, хотя и не переставал сознавать, что спуск его продолжается и нет этому конца.

Через неопределенный отрезок времени его вдруг поставили на ноги. Билли уже догадался, что с ним случилось — в еду ему подсыпали какое-то зелье. Его голова моталась из стороны в сторону и, ловя колеблющееся отображение окружающего, он разобрал, что находится в большом подземном зале, под самым его потолком, на высоком деревянном помосте, сколоченном вдоль стен. Тут и там с перил помоста в зал свешивались флаги. На полу находились какие-то люди в длинных одеждах до пят и, кажется, босые. Через некоторое время он понял, что это были монахи. Они восседали за длинными столами и пировали, а фагоры в таких же длинных одеждах прислуживали им за трапезой. Он вспомнил монастырь у подножия холма, снаружи которого он покупал свою лепешку.

Ходьба несколько отрезвила его. С ним по-прежнему было двое фагоров, но Лекса среди них больше не было: оба двурогих оказались женского пола, гиллотами. Лекc, по всей вероятности, вернулся на свой пост в покои спящего советника. Билли закричал, пытаясь привлечь внимание монахов внизу за столами, но его слабый голос утонул в гуле голосов трапезников. Вскоре он и его провожатые снова нырнули во тьму.

Опять началась череда туннелей. Билли попытался воспротивиться, но бороться с гиллотами было все равно что пытаться разбить кулаком гранит. Вперед и снова вниз. Вдруг неожиданно перед ним растворились ворота.

Он очутился в другом мире, в подземном королевстве фагоров. Сам воздух здесь был другим, не тем, что на поверхности; звуки и запахи казались чуждыми. Где-то плескалась вода. Пропорции сооружений изменились: проходы расширились и стали выше, дорога пошла ровная и постепенно стала забирать вверх. Впечатление было таким, словно его вели в пасть мертвого чудовища.

Никогда, будучи на Аверне, Билли не представлял себе ничего подобного происходящему с ним теперь. Несколько раз его подводили к скопищам фагоров, словно для того, чтобы специально продемонстрировать — двурогие совали к нему свои коровьи хари. Наконец он оказался перед несколькими сидящими анципиталами — сталлунами и гиллотами, — видимо, Советом. В нишах вдоль стен были выставлены племенные тотемы — древние фагоры, погружающиеся все глубже и глубже к предкам; самый древний тотем напоминал собой маленькую черную куклу, почти полностью затянутую кератином. Возглавлял Совет молодой кзаххн, Гххт-Йронц Зарл.

Гххт-Йронц Зарл был не более чем креахтом. В густой белой шерсти на его плечах еще виднелись пурпурные пряди. Острые длинные рога кзаххн были украшены спиральным рисунком и свою широколобую голову он по большей части держал набыченной, что придавало ему весьма драчливый вид. На самом деле причиной этому было то, что молодой глава Совета не хотел задеть своими длинными рогами низкий потолок, дабы не повредить их великолепные острия.

Что касается самого зала, то был он весьма грубо и почти неотделан, а стены представляли собой приблизительный круг. По сути, зал являл собой аудиторию — если только подобный термин вообще был применим к помещению для собрания нечеловеков, и должен был своим видом повторять форму колеса, на самой ступице которого стоял Глава Совета Гххт-Йронц Зарл. Места для слушателей расходились от ступицы наподобие спиц. Большая часть пола зала была разделена на места, размером минимально необходимым для стояния, — стойла. Там, застыв в молчаливой неподвижности и едва поводя время от времени ухом или носом, стояли члены Совета. У каждого стойла имелась поилка и висел замурованный в камень кусок цепи.

Казалось, что туман сумел пробраться даже сюда, или, может быть, виной тому было тяжкое дыхание двурогих и синие отсветы факелов.

Неожиданная догадка поразила его: здесь, в этих пещерах, фагоры намеревались пережидать жару; через некоторое время, когда грянут холода Великой Зимы, место двурогих займут спасающиеся от стужи на поверхности люди. Тем временем в наружном мире будут властвовать фагоры.

Председательствующий призвал к порядку и начал допрос. Уже после нескольких фраз Гххт-Йронца не оставалось никаких сомнений в том, что Лекc, тщательно прислушивающийся и запомнивший кое-что из разговора советника короля с Билли, донес до своего предводителя некоторые детали этого разговора.

Рядом с кзаххном сидела женщина-человек средних лет в бесформенной одежде, обязанностью которой было переводить речь кзаххн с родного на олонецкий. Вопросы по преимуществу вились вокруг прибытия Билли с Фреира — об Аверне фагоры ничего не знали. Если и суждено было Билли откуда-то прибыть, то, по мнению фагоров, только с Фреира, и ниоткуда больше, ибо оттуда прибывало все зло.

Смысл вопросов, которые задавали ему двурогие, доходил до него с трудом, так же как с трудом анципиталы понимали его ответы. С придворным советником он испытывал в общении некоторые трудности; здесь же культурные различия, как ему казалось, были почти непреодолимыми, если бы время от времени Билли все же не удавалось донести до разума анципиталов суть им сказанного. К примеру, эти словно вышедшие из кошмарных снов создания, без сомнения, приняли тот факт, что теперешний изнурительный период жары, переживаемый Гелликонией, пройдет через примерно три человеческих жизненных срока и на смену ему придет длительный период изменения климата в сторону зимы и холодов.

На этом месте вопросы неожиданно прекратились, и кзаххн, погрузившись в транс, принялся совещаться по поводу сказанного Билли со своими предками. Человек-раб принес Билли немного сдобренной благовониями воды. Вскоре расспросы были продолжены.

Любопытным было также и то, что фагоры поняли часть рассказа Билли, посвященную его полету через космос, чего СарториИрвраш уразуметь, по-видимому, так и не смог, тем более что в родном языке анципиталов понятие «космос» существовало, хотя и состояло из сложного набора фраз. «Космос» на их родном приблизительно означал следующее: «бесконечная тропа превращения пространств и лет». Иногда, стремясь сократить свою речь, двурогие употребляли для понятия «космос» более простую конструкцию, вроде «Путь Аганипа».

Часы, которые продемонстрировал им Билли, фагоры рассмотрели, но прикасаться к ним не захотели. Когда разговор зашел о часах, Билли долгое время обходил присутствующих двурогих одного за другим, пока все желающие, не рассмотрели его браслет с цифрами. Его объяснения по поводу того, что три группы цифр означают время Гелликонии, Земли и Аверна, не произвело на фагоров никакого впечатления. Так же как и фагоры, встреченные им в лесу под Матрассилом, подземные обитатели не пытались забрать у него прибор и уже очень скоро разговор зашел о совершенно другом.

Глаза Билли слезились и начался насморк — у него открылась аллергия на шкуры двурогих, о которые ему пришлось долгое время тереться лицом.

Постоянно чихая, Билли пересказал своим похитителям все, что было ему известно о текущей ситуации на Гелликонии. Страх заставлял его выкладывать все что можно. Как только в словах Билли встречалось что-либо понятное двурогим, они немедленно проявляли интерес и задавали вопросы. Получив в той или иной степени исчерпывающий ответ, кзаххн снова уходил в себя, чтобы рассказать об узнанном своим кератиновым предкам, очевидно, являющимся чем-то вроде хранителей родовых знаний, — в этом вопросе Билли был не слишком силен, так как на Аверне фагоры не были его специализацией.

Когда-то, как ему казалось, давно, в другой жизни, он сетовал на то, что на Аверне ему не хватает в противники существа другой природы; теперь же, оказавшись среди когда-то желанного рода существ, он сходил с ума, теряясь в выборе аргументов.

Прислушиваясь к речам фагоров, Билли все больше чувствовал себя пораженным и озадаченным, как ребенок, внезапно открывший, что его домашний зверек умеет разговаривать.

— Предположения о том, что негармонично-диаметральные и ужасающие колебания климата, происходящие со сменой времен Великого Года, являются мстительными проделками со стороны сынов Фреира, совершенно безосновательны. Выживание и только оно одно является нашей единственной задачей. Внимание к тому, что может в любой момент случиться, не дает нам заняться ничем другим. Смертоносный Фреир полыхает в небе без передышки. Кзаххн ЯндолАнганол стоит на стороне фагоров в Борлиене и защита в его пределах нам обеспечена. В свою очередь народ двурогих, понимая свой долг перед кзаххном Борлиена, считает себя обязанным поставлять вооруженные отряды для поддержки его воинственных начинаний. Таков наш путь к выживанию в нынешнее неблагоприятное время Года. Тебе, Билли, наш совет проявлять в общении с кзаххном ЯндолАнганолом, во всем предпочитающим потакать своим порывам, особую осторожность, дабы избежать напрасных мучений. Внял ли ты нашим речам верно?

Путаясь в переполненных именами существительными предложениях, Билли, в свою очередь, попытался донести до сознания двурогих свою невиновность. Однако вопросы вины или понятие «невиновность» находилось вне пределов «умвелт» двурогих. Да и вообще, в конце концов, их мучили свои проблемы.

Фагоры видели, что король ЯндолАнганол слаб, что слабость эта могла подтолкнуть короля на заключение союза с Олдорандо, скрепленного династическим браком, и страшились этого. Как только дочь двора Олдорандо станет женой короля Борлиена, в обоих государствах фагоры будут объявлены вне закона. Ненависть, питаемая к двурогим столицей Олдорандо, была давным-давно известна всем и каждому, и менее известной, хотя и не менее сильной, была и ненависть самих фагоров к этой столице, называемой ими Хррм-Бххрд Йдохк.

В то время как внутренние дела анципиталов были для людей полнейшей тайной — да попросту говоря, белым пятном, — дела людей были известны двурогим очень хорошо. Люди, презрительно пренебрегая фагорами, часто вообще не замечали их рядом с собой, в результате чего двурогим часто удавалось присутствовать на секретных совещаниях государственной важности. В таких условиях самый неуклюжий рунт мог явиться отличным шпионом.

Между тем фагоры опять вернулись к проблеме Фреира и Беталикса.

Если он прибыл не с Фреира, тогда, может, с ТСехн-Хрр? На этот вопрос он не смог дать ответа. Что понимали они под ТСехн-Хрр — Аверн — Кайдау? Как выяснилось — нет. Фагоры предприняли попытку объясниться, но безрезультатно. Потом прояснить истину попытался сам Билли — с тем же эффектом. ТСехн-Хрр как был, так и остался тайной. Разговор с фагорами напоминал попытку постичь вечность. Совет опять приказал подручным провести пленника между рядами фагоров, и снова его попросили продемонстрировать присутствующим наручные часы с тремя рядами мигающих знаков. И опять ни один из двурогих даже не попытался прикоснуться к часам Билли или тем более забрать у него их, словно страшился разрушительной силы этого прибора.

Все еще пребывая в мучительном поиске слов для объяснения, Билли вдруг обнаружил, что Совет во главе с кзаххном собирается уходить. Опять в его голове заклубился туман. Очнувшись через некоторое время, он снова обнаружил себя сидящим на знакомом скрипучем стуле за обшарпанным столом, опустив голову на скрещенные руки. За узким окошком занимался бледный рассвет.

Лекc уже снова был здесь.

— Тебе следует лечь в постель на период сна, — участливо подсказал он Билли.

Билли разрыдался, но через некоторое время все-таки заснул.

Растекаясь во все стороны, туман сделал поворот к реке Валворал, чтобы мягко опуститься на оплетающие оба ее берега джунгли. Ничего не ведая о национальных распрях, туман свободно проник на территорию Олдорандо. Здесь, устремляясь далее, туман встретил на своем пути «Лордриардрийскую деву», идущую на юго-восток к Матрассилу и дальше вниз по течению, к просторному морю.

Выгодно распродав свой ледяной груз в Олдорандо, капитан плоскодонки держал курс на столицу Борлиена и Оттассол: судно несло на борту соль, шелк, всевозможных расцветок и узоров коврики и гобеленовые ткани, голубой гаут из озера Дорзин в бочках с колотым лордриардрийским льдом, резные безделушки из кости и дерева, часы, кость, рог и шерсть разных сортов. Плывущие вместе со своим товаром купцы обитали в небольших каютах на верхней палубе. Один купец странствовал вместе с попугаем, другой — с новой любовницей. Самую лучшую каюту занимал владелец судна Криллио Мунтрас со своим сыном Дивом. В настоящее время Див расположился прямо на влажной от ночного тумана палубе, не обращая внимания на подмокшие штаны. Его отец сидел неподалеку на плетеном стуле, наигрывая на двухструнной клосе и извлекая из инструмента намеренно сентиментальные, ввиду последнего своего плавания перед уходом на покой, мелодии.

Туман, клубящийся над водами Валворала, полностью скрывал воду, так что казалось, корабль движется по реке из молочной дымки. У крутых утесов скал Кахчаззерх туман немного рассеялся и в его разрывах стала проглядывать вода, удивительно темная, отражающая в себе колеблющиеся фрагменты вздымающегося наверху утеса. Сам утес на высоте в три сотни футов от подножия был густо покрыт обильной и пышной растительностью. Ласточки и птицы-плакальщики пикировали с высоты вниз, сопровождая свой полет меланхоличными криками.

Городок Кахчаззерх не был примечателен ничем, кроме своего местоположения между утесами и рекой, а также безразличием к лавинам с одной стороны и паводкам с другой. У самой реки имелось мало чего, непосредственно относящегося к цивилизации, — пристань да несколько деревянных складов, на одном из которых красовалась порядком проржавевшая вывеска «Лордриардрийская ледоторговая компания». От пристани в гору к бестолково разбросанным вплоть до самой вершины домам вела дорога. Этот городок, а точнее его рынок, был последней целью Мунтраса перед Матрассилом и плаванием к морю.

Когда судно стало причаливать, из мглистого марева торопливо вынырнули босоногие полуголые мальчишки, неизменные обитатели подобных мест. Капитан Мунтрас, отложив свой музыкальный инструмент, поднялся на ноги и, величественно став на носу, принялся обозревать берег, оценивая имеющиеся там рабочие ресурсы.

С борта «Девы» на берег были переброшены сходни. Как только борт судна нежно коснулся причала, стоящий тут же квартет музыкантов бодро заиграл тему гимна «Да здравствует хозяин наш!». Таким было традиционное, повторяющееся из раза в раз, приветствие местного персонала компании своему главе. Всего местных представителей ледоторговой компании было трое. Выйдя вперед с традиционными улыбками, троица ледоторговцев проводила Криллио Мунтраса и его сына к ожидающим их на берегу креслам.

Младший из троицы клерков был долговязым неуклюжим парнем, принятым на службу совсем недавно и еще не пришедшим в себя от потрясения после свалившейся на его плечи чести и ответственности, вследствие чего немного шалый; головы же двух других клерков были убелены сединами, и годами они превосходили своего хозяина, которому служили верно и преданно уже несколько десятков лет. Пожилые люди украдкой смахивали с ресниц слезинки, исподтишка рассматривая молодого хозяина, Дива, стараясь оценить способности того и установить, какие трудности, связанные с такой разительной переменой руководства, их ожидают впереди.

Пожав каждому клерку руку, Мунтрас опустился в предложенное кресло. Ему был подан бокал с вином, куда он насыпал гореть собственного же блестящего колотого льда. Пригубив вино, он устремил взгляд на медленно текущую реку. Из-за тумана противоположный берег проступал едва различимой неясной полосой. Когда слуга подал печенье, вокруг хозяина и его сына уже вовсю шел разговор известного сорта, когда большая часть предложений начинается со слов: «А помните, как…», а заканчивается обычно дружным смехом.

Обитающие в скалах птицы по-прежнему кружили над головами, иногда врываясь в шум речного порта своими протяжными тоскливыми криками. Заметив через некоторое время, что птицы все не унимаются, хотя корабль его давно уже пристал и времени прошло много, капитан Мунтрас пожелал узнать, в чем дело.

Ответом молодого клерка был короткий смешок, в то время как выражение лиц его обоих пожилых товарищей стало беспокойным.

— В деревне объявлен крестовый поход на фагоров, капитан, — ответил один из стариков.

— В Олдорандо тоже нет покоя от походов против чужеродцев, — отозвался Мунтрас. — Часто святоши под шумок заодно с фагорами режут и людей, так называемых еретиков. Ох уж эта мне религия! М-да!

Разговор вернулся на проторенную колею — хозяин и его работники предались воспоминаниям о том, как когда-то те работали еще на отца Мунтраса, человека деспотичного и крутого в обращении, при котором торговля велась ни шатко ни валко, а так, только бы свести концы с концами.

— Вам повезло с таким отцом, хозяин Див, — внезапно заметил один из стариков-клерков.

Див неопределенно кивнул, словно был не совсем уверен в верности такого заявления, и начал выбираться из своего кресла. Подойдя к берегу реки, он задрал голову и принялся глядеть на кручу утеса, откуда доносились приглушенные расстоянием крики.

Через минуту, вернувшись к отцу, он с жаром сообщил ему:

— Там фагоры.

Никто, ни клерки, ни капитан, не ответили ему, и, на мгновение прерванный Дивом, разговор продолжился.

— Там привели фагоров, отец, — не унимался Див. — Какие-то люди собираются бросать их со скалы в воду.

Див энергично указал рукой вверх. В сторону скалы уже смотрели очень многие: и стоящие на берегу, и плывущие по реке в лодках люди.

Вдалеке на горе протрубили в рог и оттуда донесся звонкий лай гончих.

— В Олдорандо нет покоя от крестовых походов, — снова повторил Мунтрас, тяжело поднимаясь на ноги.

— Такова государственная политика, сударь, — осмелился сказать один из клерков, кланяясь и заглядывая снизу вверх в лицо капитану. — Люди убивают фагоров и забирают себе их земли.

— Эти земли не под силу поднять обычному человеку, — холодно отозвался ледяной капитан. — Почему они не оставят этих бедняг в покое? Они же безвредные, эти фагоры.

Хриплые крики фагоров доносились со скалы довольно отчетливо, но разглядеть, что там происходит, было невозможно. Через некоторое время воздух огласили торжествующие крики людей, и зеленая шапка растительности на вершине утеса ожила и заволновалась. Посыпались камни, полетели обломанные ветви: вынырнувшая наконец из зелени фигура закувыркалась в воздухе, ударилась о камни утеса и снова закувыркалась, растревожив птиц-плакальщиков. Упав на береговые камни, фигура села, попыталась подняться, потом повалилась головой в воду и поплыла по течению. Над водой поднялась трехпалая рука, потом все скрылось — фагор утонул.

— Вы видели? — воскликнул Див и рассмеялся каким-то пустым смехом.

Другой фагор, пытаясь ускользнуть от своих мучителей, попытался быстро сбежать с утеса, но сорвался и, прокатившись по уступам вниз, сильно ударился о камни берега, затем тоже был унесен водой. За первой парой взрослых фагоров последовали другие, такие же рослые, и поменьше, дети-рунты. Словно в сказочном сне на глазах застывших у реки людей белесые фигуры сыпались в воду с утеса.

— Нам следует держаться подальше, — сказал старый Мунтрас. — По мне, так нам до этого дела нет. Так, ребята, готовьтесь поднимать сходни! Все, кто едет дальше, быстро поднимаются на борт! Поворачивайся живей!

Наскоро пожав руки клеркам, ледяной капитан торопливо зашагал к «Деве».

Один из купцов-олдорандцев сказал ему:

— Радостно видеть, что даже в этом отсталом краю жители стремятся избавиться от мохнатой нечисти.

— От фагоров нет никакого вреда, — быстро отозвался Мунтрас, не замедляя шаг и набычив свою крепкую голову.

— А вот и нет, сударь, — эти бестии древнейшие враги человека — во время Ледяных Веков они вырезали людей почти под корень.

— Это было давно и неправда. Нынче времена изменились. А ну, быстро забирайтесь на борт. Пора отчаливать от этого пристанища варваров.

В большинстве своем команда «Лордриардрийской девы», в том числе и капитан, были выходцами из Геспагората. Без лишних разговоров матросы затащили на борт сходни и отдали швартовы. Вскоре судно шло своим курсом вниз по реке.

Как только «Дева» вышла на середину реки, ее пассажиры заметили на воде вокруг бортов трупы анципиталов, плывущие в разводах желтой крови. Неожиданно один из членов команды издал предупреждающий крик. Впереди корабля качался на мелкой волне живой фагор, неуклюже пытающийся плыть.

Мгновенно принесенный шест был спущен за борт. «Дева» шла без парусов, так как ветра не было, однако сила течения была велика и судно несло с большой скоростью. «Дева» стремительно приближалась к несчастному двурогому, но тот сумел сориентироваться быстро. Отчаянно рванувшись вперед и вверх, он схватился за конец шеста обеими лапами. Течение с силой ударило его о борт корабля, но он удержался и уже вскоре выбирался на палубу.

— Зря вы его вытащили, — сухо заметил капитану купец-олдорандец. — Фаги смертельно боятся воды — прошли бы мимо, он бы и утонул.

— Это мой корабль, и мое слово здесь закон, — резко отозвался Мунтрас, мрачно взглянув на купца. — Если вам не по нраву то, что здесь происходит, я вас не неволю — вы можете сойти на берег в любой момент.

Упав на палубу без сил, сталлун некоторое время лежал в луже стекающей с его шерсти воды. Из раны на его голове сочилась сукровица.

— Дайте ему глоток «Огнедышащего», — приказал капитан. — Он парень здоровый — выдюжит.

Проследив за тем, как матросы вынесли из каюты бутыль с крепчайшим димариамианским ликером, Мунтрас отвернулся и ушел к себе.

«Доживая свой век, — думал он, — я с сожалением вижу, как меняется людская природа, как ожесточается, озлобляется, копит ненависть человек, становясь мстительным и ничего не прощающим. Может быть, и тут всему виной жара. Может быть, мы просто чувствуем, что наш мир обречен гореть в огне». Ну что ж, как бы то ни было в ближайшие годы, он встретит будущее в родном Лордриардри, в своем крепком добротном доме, из которого открывается такой замечательный вид на морской простор. В Димариаме всегда было прохладнее, чем в Кампаннлате. Люди там всегда были терпимее.

В Матрассиле он попросит аудиенции у короля ЯндолАнганола, по той самой причине, по которой мудрые люди всегда обращаются к своим могущественным знакомым государям. Королева отправилась в изгнание, а вместе с ней уплыло и кольцо, которое он когда-то давно ей продал; добравшись до Оттассола, он должен будет позаботиться о том, чтобы отправить по назначению известное письмо. Тем временем он, может быть, уже получит первые известия о судьбе несчастной королевы королев. Может быть, он заглянет к Мэтти; ведь другая возможность увидеться с ней ему вряд ли представится. Ощущая внизу живота знакомое сосущее чувство, он с улыбкой думал об отлично исполняющем свое назначение доме терпимости Мэтти, дело в котором было поставлено гораздо лучше, чем в убогих оттассольских притонах. Спору нет, Мэтти хороша, хотя она и не перестает ходить в церковь и усердно молиться с тех пор, как заслужила личную благодарность от короля ЯндолАнганола, раненного при Косгатте и спасенного лично ею.

Он рад уйти на покой, но что он будет делать в своем Димариаме, вот в чем вопрос. Об этом нужно было крепко подумать; семейный очаг не обещал капитану покоя и удобств. Может быть, он подыщет себе какую-нибудь незначительную должность с необременительными обязанностями, чтобы занять хоть чем-то свой досуг.

Заснул капитан, обняв свой верный клос.

Встретивший Мунтраса Матрассил был молчалив и словно испуган событиями, происшедшими в последние дни.

Беды валились на короля нескончаемым потоком. По донесениям из Рандонана выходило, что солдаты королевской армии Борлиена бегут с полей сражения. Без конца возносимые в церквях Акханаба молитвы не смогли уберечь урожай от засухи. Королевский оружейник, усиленно пытающийся создать ружье по образцу и подобию сиборнельского, пока еще мало чем мог порадовать его величество. Сверх того, в город вернулся Робайдай.

Король ЯндолАнганол отправился верхом на прогулку по окрестностям столицы. Спешившись в тени небольшой рощи, он пошел рядом со своим любимым хоксни, Ветром. Рунт Юлий, ужасно довольный возможностью побывать на вольном воздухе и размяться, верно бежал рядом, чуть приотстав от своего хозяина. Двое верховых охраны тихо ехали позади, стараясь держаться за пределами слышимости. Внезапно спрыгнув с дерева, Робайдай предстал перед своим отцом.

— Уж не король ли это, не мой ли повелитель, прогуливающийся в лесу со своей новой невестой?

В неприбранных волосах принца запутались мелкие веточки и древесные листы.

— Роба, ты нужен мне в Матрассиле. Почему ты не хочешь вернуться во дворец?

Король не знал, что ему делать — гневаться или радоваться такому неожиданному явлению наследника.

— Я не хочу возвращаться во дворец, потому что мне там душно. Там я чувствую себя узником в роскошной клетке. Согласись, отец, есть разница между воздухом полей и лесов и вонью сырого подвала, в котором сидит мой дед. Хотя я и сейчас несвободен — вот если бы у меня не стало родителей, тогда я обрел бы настоящую волю.

Глаза Робы дико блуждали. Речь его была путана и невнятна. Он был абсолютно наг, если не считать куска звериной шкуры, обернутой вокруг чресел наподобие килта. Ребра на его тощем теле, испещренном шрамами и царапинами, торчали. В руке Роба сжимал дротик.

Стукнув тупым древком оружия о землю, Роба бросился к рунту Юлию и, крепко схватив его за лапу, притянул к себе. Молодой фагор протестующе закричал от боли.

— А, вот вы где, моя дражайшая королева, моя мачеха — как вы прекрасны в это время дня, как великолепно играет солнце на вашем белом меху с красными перьями! Вы так тщательно скрываете свое дивное тело от палящего солнца, бережете его для своего дружка, предпочитающего бросаться на вас, будто вы ветка дерева, к примеру. Или свиная матка. Или нарушенная клятва.

— Отпустите, больно! — всхлипывал маленький фагор, пытаясь вырваться на свободу.

Стремительно бросившись вперед, король ЯндолАнганол попытался ухватить сына за плечо, но тот оказался проворнее и успел увернуться. Поймав свисающую с дерева каспиарн цветущую лиану, Робайдай одним быстрым движением обернул ее вокруг шеи Юлия. Пытаясь вырваться, рунт забегал кругами, хрипя и отдирая цепкое растение от горла. Король ЯндолАнганол наконец сумел схватить своего сына.

— Я не стану тебя трогать, но прошу прекратить дурачиться и говорить со мной со всем уважением, с которым обращаюсь к тебе я. По-моему, я этого заслужил.

— Ах, Боже мой, Боже мой, какие речи! А как же поруганная честь моей матери — почему я не могу взять с тебя пример? Ты пригвоздил ее к земле рогом фагора, ты увяз по уши в своих лукавых происках!

Роба вдруг разрыдался и, получив от отца пощечину, отшатнулся назад.

— Сейчас же прекрати пороть чушь. Молчи, или, клянусь, я заставлю тебя это сделать. Возьми себя в руки, ибо если, по счастью, окажется, что ты сохранил остатки разума, то мое место по согласию Панновала сможешь занять ты и ты сможешь жениться на Симоде Тал. Если нам удастся добиться согласия на это у Священной Империи, тогда эта беда — еще не беда. Почему ты всегда думаешь только о себе, сын?

— Потому что я хочу отвечать только за свои собственные поступки!

— Что за выходки, Роба? Ты что, забыл, кто ты? Ты забыл, что ты принц Борлиена? Что ж, это легко исправить — мы запрем тебя во дворце и будем держать, пока память не вернется к тебе.

Прижав руку к разбитой губе, Роба пробормотал:

— Может быть, я сошел с ума, но так мне по крайней мере легче жить на этом свете. Да, я хочу забыть, кто я такой.

Два лейтенанта эскорта встревоженно подъехали к ним, держа наготове обнаженные мечи. Повернувшись к ним, король приказал им спешиться и схватить принца. Как только отец отвернулся, Роба сильным рывком высвободился из его рук и огромными скачками умчался в чащу, что-то выкрикивая на бегу.

Моментально один из лейтенантов вложил в свой арбалет стрелу, но король запретил ему стрелять. Останавливать своего сына такой ценой он не хотел.

— Робайдай плохой, — пропищал полупридушенный Юлий.

Не обращая внимания на жалобы рунта, король вскочил в седло своего Ветра и поскакал во дворец. Его черные брови были нахмурены и сейчас он напоминал орла гораздо больше, чем за все те времена, пока носил это прозвище.

Уединившись в своих покоях, ЯндолАнганол погрузился в пбук, к чему прибегал лишь в крайне редких случаях. Опустив свою душу вниз к Прародительнице, он встретился с останками своей матери и беседовал с ними. Но встреча с матерью мало утешила его. Она посоветовала ему не винить себя за смерть мирдолаторов, потому что те готовили государственный переворот, а главное — принимать жизнь такой, какая она есть.

Хитроумный отец короля, все еще влачащий свое существование в сыром дворцовом подвале, оказался более практичным. Казалось, что у ВарпалАнганола готов совет на все случаи жизни.

— Постарайся подогреть скандал вокруг Пашаратида. Прикажи своим людям начать распространять слухи. Ты должен попытаться вовлечь в дело жену Пашаратида, которую нахал-муж бросил в столице, как будто бы с поручением вывезти его деловые бумаги. Любой слух, порочащий Сиборнел, сейчас на вес золота.

— А что мне делать с Робайдаем?

Старик хитро прикрыл один глаз.

— С ним ты ничего пока поделать не можешь и потому оставь его в покое. Тем временем постарайся ускорить свой развод и приблизить женитьбу, — это может оказаться полезным.

Король ЯндолАнганол молча прошелся по темнице.

— Но если так, то я окажусь в руках Це’Сарра?

Старик, прежде чем заговорить снова, долго откашливался.

— Говорят, там, снаружи, жарко. Я совсем не чувствую жары, — неужели люди стали такими изнеженными? Послушай, Ян, наши друзья в Панновале хотят, чтобы ты оказался в руках Це’Сарра. Это устраивает их, но, как я вижу, далеко не устраивает тебя. Как поживает королева-изгнанница?

Король понял, что отец сказал ему все, что хотел сказать, и продолжение разговора бессмысленно.

В далекий Панновал через Квизинт был отправлен в сопровождении хорошо вооруженного отряда посланник, с поручением передать Первосвященному Це’Сарру, Главе Священной Панновальской Империи, письмо с просьбой ускорить выдачу грамоты с разрешением на развод. Вместе с письмом посол вез драгоценные иконы и прочие подарки, в том числе и священные реликты, на скорую руку сфабрикованные церковными матрассильскими умельцами.

Расправа над мирдолаторами, как это стали теперь называть, не выходила из головы горожан и депутатов скритины. Шпики докладывали о ширящемся движении недовольных в столице, о готовящемся якобы восстании, о гонцах, отправленных в Оттассол для того, чтобы заручиться поддержкой у тамошних обиженных баронов. Королю срочно нужен был козел отпущения и им стал Главный Советник СарториИрвраш.

СарториИрвраш мог стать в глазах нации отличной жертвой. Народ не доверял интеллектуалам, а у скритины были свои причины ненавидеть приспешника короля Орла, во-первых, за его принципиальность, а во-вторых, за его раздражающее красноречие.

Обыск покоев советника наверняка мог дать состав преступления того или иного сорта. В кабинете СарториИрвраша хранились заметки по поводу его экспериментов по скрещиванию иных, мади и людей, которые он проводил в отдаленном от дворца тайном питомнике. Кроме того, там были, конечно же, и любопытные с различных точек зрения бумаги его бесценного «Алфавита Истории и Природы». В рукописях этой книги можно было надеяться отыскать более чем достаточно ереси, наговоров, а то и просто лжи против скритины и Святой Церкви. И тот и другой институты, получив такие улики, будут лизать от восторга сапоги короля! Обдумав все это, Орел послал к советнику солдат, возглавляемых самим Архиепископом Матрассильского Собора БранцаБагинатом, личностью, широко известной своей твердостью и непримиримостью.

Обыск, предпринятый в покоях советника, оказался даже более удачным, чем ожидалось. Огромное количество бумаг преступного содержания было вынесено во двор замка и сложено там в кучу. Но к тому же в кабинете СарториИрвраша был обнаружен вход в потайную комнату. В этой комнате был найден тайный пленник советника, человек любопытнейшей наружности. Когда, по приказу архиепископа, солдаты тащили пленника к королю, тот на староолонецком языке, совершенно безумным голосом кричал, что прибыл из другого мира.

Несмотря на то что уже было двадцать минут четырнадцатого после полудня, туман еще не рассеялся; напротив, мгла делалась еще гуще, принимая желтоватый оттенок. Город внизу был полностью затянут туманом и дворцовый утес словно плыл посреди бескрайнего моря, вздымаясь над ним своими дымоходами как медленно погружающийся в пучину корабль. И быть может, именно туман был причиной столь резких колебаний в настроении и состоянии короля. Он поминутно находился то между гневом, жаждой крови и жалостью, то между спокойной рассудительностью и диким возбуждением. Неприбранные волосы Орла стояли дыбом, нос то и дело кровоточил. По коридорам дворца он не ходил, а стремительно бегал.

Когда советник и трепещущий от ужаса Билли были представлены королю, тот начал с того, что наотмашь ударил СарториИрвраша по лицу. Потом легко, как тряпку, подняв пожилого человека с пола, Орел прижал его к груди и разрыдался, принявшись умолять простить его горячность, пачкая чарфрул советника новой обильной порцией крови из носа.

В момент наивысшего раскаяния короля ему доложили, что во дворец прибыл ледяной капитан Мунтрас, чтобы выказать свое уважение монарху.

— Пусть придет позже, — ответил король. — Нет, попросите его подождать, я скоро выйду к нему. Проклятие, он может подождать, я спрашиваю вас? Весь мир может подождать со своими делами!

Но уже через минуту он закричал:

— Бог с ним — зовите этого ледяного капитана. Пускай он тоже подивится на эту проделку природы над родом человеческим.

Последнее относилось к Билли Ксиао Пину.

Напуганный видом окровавленного лица короля, Билли, нервы которого после приключений последних дней и в особенности последней ночи, были в ужасном состоянии, стоял, переминаясь с ноги на ногу, и изо всех сил старался не разрыдаться, что было бы сейчас, конечно, крайне неуместно. На его родном Аверне людей, позволяющих себе подобное тому, что вытворял сейчас король, давно бы уже отправили в психический изолятор.

В дверях комнаты с поклоном появился Мунтрас.

Поприветствовав короля, ледяной капитан принялся с любопытством озираться по сторонам, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Король едва ответил на приветствия Мунтраса. Указав на груду подушек, он бросил:

— Можете присесть там — смотрите и молчите. Перед вами то, что мы нашли в гнилостном гнезде предательства, — глядите же и удивляйтесь.

Быстро повернувшись к Билли, король спросил:

— И сколько же лет тебе пришлось томиться в застенке СарториИрвраша, неизвестное создание?

Несколько сбитый с толку великосветским характером обращения короля, Билли ответил не сразу:

— Неделю… может быть, восемь дней… я не помню, ваше величество.

— Восемь дней и есть неделя, чужеземец. Что ты такое: результат неудачного эксперимента?

Король расхохотался над своей шуткой, а вместе с ним подобострастно подхватили смех и все присутствующие.

— Просто от тебя воняет… как от неудачного эксперимента.

И он опять засмеялся.

Вызвав двух рабов, король велел им вымыть Билли и дать ему чистую одежду. Когда пленник принял подобающий вид, были поданы вино и еда. Проворные прислужники, изгибаясь словно ходячие луки, принесли на больших подносах дымящееся мясо козленка с красным рисом.

Пока Билли утолял голод, король, пренебрегающий в минуты волнения едой, расхаживал по залу, о чем-то размышляя. Вместе с королем по залу неуклюже расхаживал и архиепископ БранцаБагинат, здоровенный пузатый мужчина, своими объемистыми формами, обтянутыми шафраново-пурпурной мантией с кружевами, напоминающий боевой сиборнельский корабль, мчащийся под всеми парусами. Тяжелое лицо архиепископа могло принадлежать первому деревенскому драчуну и кулачному бойцу, если бы не мелькающий то и дело в прищуренных глазках священнослужителя юмор. При дворе архиепископ пользовался всяческим уважением, как человек дошлый и очень умный, а также как союзник короля ЯндолАнганола со стороны Святой Церкви.

Когда король останавливался, БранцаБагинат останавливался тоже, нависая над ним своей тушей и составляя яркий контраст босому Орлу, облаченному только в бриджи и распахнутую куртку, в которой видна была его бледная грудь.

Зал, в котором они находились, представлял собой нечто среднее между приемной и кладовой. По полу было разбросано множество старых, потертых и даже покрытых плесенью подушек и разномастных ковров, кроме того, в одном из углов стояли старые деревянные обивочные панели. В окне был виден узкий проход; время от времени там проходили какие-то люди, вероятно, слуги, с кипами бумаг в руках — они переносили во двор архив СарториИрвраша.

— Позвольте мне задать незнакомцу один вопрос, ваше величество, — попросил, обернувшись к королю, БранцаБагинат. — Религиозного свойства.

Не услышав в ответ ничего, что могло бы означать запрет, дигнитарий направил свои паруса в сторону Билли и спросил:

— В том мире, из которого ты прибыл, тоже правит Акханаба Всемогущий?

Неохотно оторвавшись от еды, Билли утер рот.

— Я уверен, что вы понимаете, как легко мне дать вам ответ положительный и способный порадовать вас. Поскольку я не имею желания расстраивать ни вас, ни его величество, могу я начать с того, что скажу, что мой ответ будет неправдой?

— Встань, когда разговариваешь со мной, существо! Я задал тебе вопрос и ты должен дать мне на него правдивый ответ, и не твое дело решать, понравится ли он мне или нет.

Нервно утирая рот, Билли поднялся перед могучим священником на ноги.

— Сударь, человеческая природа такова, что на определенной, начальной, ступени развития Бог необходим ему. Подобно детям, мы нуждаемся в любви и заботе, в отце, который способен помочь нам возмужать. Возмужав физически, человек по-прежнему ищет подобный же отеческий образ, который мог бы следить за его делами и вести их учет. Этот вымышленный образ обычно носит название «Бог». И только после того, как большая часть человечества достигнет зрелости духовной, когда люди смогут сами управлять своим поведением, необходимость в Боге отпадет — подобно тому как, став взрослыми и научившись заботиться о себе сами, мы больше не нуждаемся в присмотре отца.

Видимо, удивленный таким ответом, архиепископ потер мясистую щеку.

— Из твоих слов выходит, что прибыл ты из мира, где вы сами присматриваете за собой, устранив от этой должности Бога? Ты это хочешь сказать?

— Совершенно верно, сударь.

Отвечая, Билли смотрел на архиепископа как загнанный зверек. Ледяной капитан, придвинувшись ближе к говорившим, внимательно прислушивался, хотя и делал вид, что полностью занят королевским угощением.

— Этот мир, из которого ты прибыл, — как он называется, Аверн, что ли? Вы там счастливы?

Этот невинный на первый взгляд вопрос архиепископа смутил Билли чрезвычайно. Если бы этот вопрос ему был задан несколько недель назад, например, его Наставником, он ответил бы не задумываясь. Он сказал бы, что счастье определяется мерой знания, а не суеверия, уверенностью, а не сомнением, твердой правящей рукой, а не надеждой. «на авось». Он ответил бы, что знание, уверенность и управление — одной и той же сути благодетели, руководящие жизнью обитателей Станции Наблюдения. При упоминании Акханаба как залога удачи он даже посмеялся бы — а с ним, наверное, выдавил бы из себя сухой смешок и Наставник.

Но здесь, на Гелликонии, все происходило иначе. Он все еще способен был смеяться над идолопоклонничеством верователей в Акханаба. Но в то же время он уже понимал и видел всю глубину и силу понятия «безбожный мир». Из мира безбожного он попал в мир варварский. И несмотря на свои неудачи и несчастья, он теперь знал твердо, в котором из миров вера в счастье и удачу заложена была в людях крепче.

Как только Билли запнулся, затруднившись с ответом, заговорил король ЯндолАнганол. Все это время король обдумывал только что услышанное от Билли.

— Но что будет тогда, если у кого-то не окажется стойкого образа отца, ведущего его к возмужанию по-настоящему? Что будет тогда? — спросил король с вызовом.

— Тогда, возможно, на помощь тут действительно сможет прийти Акханаба, способный поддержать нас в трудную минуту верой в себя. Или же человек этот сможет отвергнуть Бога совершенно, точно так же как мы вычеркиваем из себя образ отца, который бросает нас.

После этого ответа из носа короля снова потекла кровь.

Воспользовавшись паузой, Билли повернулся к БранцаБагинату, чтобы ответить и ему тоже.

— Достопочтенный господин, — заговорил он с преувеличенной уверенностью, — являясь персоной высокого статуса, я выражаю протест против несправедливого и неподобающего обхождения, которое оказано мне в этом дворце. Я требую, чтобы меня немедленно освободили. Получив свободу, я буду счастлив предложить вам свои услуги. Мы сможем работать вместе. Я знаю о вашем мире много такого, что очень важно для вас, и в награду не попрошу ничего…

Хлопнув огромными ладошами, архиепископ ласково проговорил:

— Не обольщайся понапрасну, — ты сам знаешь цену своим словам. Твоя важность во всем, кроме того, что касается свидетельствования против советника СарториИрвраша в обвинении его в заговоре против королевского дома, равна практически нулю.

— Как можете вы говорить о моей незначительности, даже не попытавшись проверить мою значимость? Вот что я скажу вам — предположим, что сию минуту тысячи людей следят за тем, что происходит между нами. Эти невидимые зрители ждут от вас мудрого решения в отношении меня, по которому они смогут судить о вас дальше. Ваше решение повлияет на то, в каком качестве вы останетесь в истории.

Краска прилила к щекам архиепископа.

— Никто, кроме Всемогущего, не может сейчас видеть нас. Твоя бессовестная ложь о возможности существования безбожных миров может разрушить наше государство до основания. Придержи язык, если не хочешь кончить свои дни на костре.

Под влиянием внезапного отчаянного порыва Билли приблизился к королю, показывая ему свои часы с тремя рядами мигающих цифр.

— Ваше величество, я умоляю вас освободить меня. Взгляните на этот принадлежащий мне предмет. Точно такой же имеется у каждого обитателя Аверна. Это часы, — как видите, на них отображено время Гелликонии, Аверна и другого, далекого, главенствующего мира, приславшего моих собратьев сюда, называющегося Земля. Эти часы — знак наших достижений в овладении силами окружающего нас мира. Если вы отнесетесь ко мне с вниманием и доброжелательностью, то я предоставлю в ваше распоряжение и другие чудеса, по сравнению с которыми эти часы — просто ничто. На Борлиене мне нет равных в знании.

В глазах короля проснулся интерес. Отняв от носа шелковый платок, он спросил:

— Может быть, в таком случае ты сможешь изготовить для меня надежное фитильное ружье, равное по мощи сиборнельскому?

— Конечно. Фитильное ружье — это просто. Я могу…

— А кремневое ружье со спусковым крючком? Можешь ты сделать кремневку?

— Знаете, сударь, я не могу ответить вам сейчас наверняка, здесь многое зависит от прочности металла, имеющегося у вас в распоряжении. Могу сказать с уверенностью, что я смогу построить… знаете, в моем мире никто такими вещами давно уже не занимается, — войны устарели.

— Так что же, у вас совсем не производится оружие? Хоть какое-то оружие ты сможешь сделать?

— Сударь, мне хотелось бы, чтобы вы сначала взглянули на мои часы, которые я почтительно прошу вас принять от меня в подарок в знак моей доброй воли.

Сняв часы с руки, Билли протянул их королю, который даже не сделал попытки принять подарок.

— И прошу вас освободить меня. После этого я хотел бы встретиться с учеными людьми вашей страны, такими, как присутствующий здесь архиепископ, чтобы безвозмездно передать им имеющиеся в моем распоряжении знания. Очень скоро, уверяю вас, мы сможем наладить производство удобных небольших пистолетов, радиопередатчиков и приемников, двигателей внутреннего сгорания и…

Заметив выражение лиц короля и архиепископа, Билли замолчал, передумав говорить то, что хотел сказать дальше, и вместо этого снова умоляюще протянул часы королю.

Король наконец соизволил взглянуть на настойчиво предлагаемый ему странный предмет, под маленьким стеклышком на лицевой панели которого изменялись и мигали цифры. Поколебавшись, его величество взял часы; он и архиепископ рассмотрели их, перешептываясь. Пророчество о том, что появление магических механизмов явится предвестием низвержения любых основ государства и разрушения всей Империи, было известно всем и каждому.

— Можно ли при помощи этой волшебной машинки узнать, сколько лет мне осталось владычествовать? Или, может быть, она сумеет указать мне возраст моей дочери?

— Ваше величество, эти часы — продукт научной мысли и только, но никак не волшебства. Их корпус изготовлен из платины, пересекшей необъятные просторы космоса…

Король небрежно подкинул часы на руке.

— Эта драгоценность несет с собой зло. Можешь не разубеждать меня, чужеземец, я знаю это точно. Короли обладают даром предвидения, которым среди прочих отмечены разве что только астрологи. Так зачем же ты пришел в город Матрассил?

С этим вопросом король протянул часы обратно Билли.

— Ваше величество, я пришел, чтобы увидеть королеву.

Подобным ответом король был поражен настолько, что, поспешно сделав шаг назад, уставился на Билли так, словно увидел перед собой призрак.

— Видишь, архиепископ, он, оказывается, не только безбожник, но еще сверх того и мирдолатор, — бросил, не поворачиваясь, король БранцаБагинату. — И что же ты еще удивляешься тому, что тебя неласково тут приняли? Сколько можно выслушивать от тебя загадок? У меня больше нет на это терпения. Сдается мне, что ты не сумасшедший, да и на шута тоже не похож. Так откуда ты взялся? Из реторты СарториИрвраша?

Говоря это, король вместе с архиепископом угрожающе надвигались на Билли, пугливо отступающего к стене. Остальные присутствующие, торопясь продемонстрировать его величеству свою ненависть к недожаренному мирдолатору, двинулись следом, образовав вокруг несчастного чужака круг.

В это время, поднявшись со своих подушек, Криллио Мунтрас подошел к королю.

— Ваше величество, могу я осмелиться обратиться к вам с просьбой задать допрашиваемому вопрос? Мне хотелось бы знать, на каком именно корабле он прибыл со своего мира?

Король оглянулся на ледяного капитана, словно не зная, что ему делать. Помолчав немного, он спросил Билли, не отрывая окровавленного платка от носа:

— Ну что, существо… Посредством какого устройства ты прибыл к нам? Ответь, пожалуйста, ледяному капитану, он уважаемый человек.

Вжавшись в стену, чтобы не касаться необъятного пуза БранцаБагината, Билли пролепетал:

— Мой корабль был построен целиком из металла и был совершенно герметичен, чтобы предотвратить утечку необходимого для дыхания воздуха в пустоту космоса. Если вы позволите мне, я постараюсь пояснить свои слова при помощи рисунков. Наука моего мира развита чрезвычайно, и я бы мог быть очень полезен Борлиену… Корабль мой опустил меня на земли Борлиена в целости и сохранности, а потом улетел сам по себе, вернувшись в мой мир.

— Как прикажешь тебя понимать — он что, способен мыслить, твой корабль? Он живой?

— Мне сложно ответить на этот вопрос однозначно. Да, в каком-то смысле мой корабль способен мыслить. Он способен производить вычисления, необходимые для прокладывания курса, различать окружающие предметы, разумно ориентироваться между ними. Однако живым назвать его нельзя.

Медленно нагнувшись, король ЯндолАнганол поднял с пола кувшин с вином и, не спуская с Билли глаз, занес его над своей головой.

— Сдается мне, что кто-то из нас, ты, создание, или я, сошел с ума. Вот этот снаряд тоже обладает разумом и тоже способен летать сам собой. Смотри же!

С этими словами король швырнул кувшин в стену. Пронесшись по воздуху, кувшин с треском разбился о камень, расплескав по нему содержимое. Внезапность выходки короля заставила всех присутствующих застыть в неподвижности, словно обратившись в фагоров.

— Ваше величество, я всего лишь пытался донести до вас истину… — Не выдержав, Билли оглушительно чихнул.

— Чувство вины и долга, а также гнев, заставляют меня пытаться добиться от тебя толка. Хотя к чему все эти усилия? Зачем мне возиться с тобой? Меня всего лишили, у меня ничего не осталось, мой дворец — пустая кладовая со снующими крысами вместо придворных. У меня уже отняли все, но тем не менее продолжают еще чего-то требовать. Ты тоже чего-то добиваешься от меня… Демоны обступили меня со всех сторон… Мне снова нужна епитимья. Архиепископ, наложи на меня свою легкую руку. Передо мной изготовленный СарториИрврашем лукавый демон, у меня больше нет в этом сомнений. Завтра я попытаюсь обратиться с увещеваниями к скритине и что-то изменить. На сегодня сил во мне не осталось — я всего-навсего несчастный отец непутевого сына, у меня без остановки идет кровь…

И тихим голосом, словно обращаясь только к самому себе, король добавил:

— В первую очередь нужно будет попытаться изменить себя.

С измученным видом король опустил глаза. Капля крови сорвалась с его носа и упала на пол. Ледяной капитан кашлянул. Как человек сугубо практичный, он испытывал растерянность, оказавшись свидетелем эмоциональной вспышки монарха.

— Государь, я понимаю, что выбрал не самое лучшее время для визита. Я обычный торговец, и потому ждать от меня больше того, на что я способен, напрасно. Много лет подряд я доставлял во дворец лучший лордриардрийский лед, вырубленный под моим личным надзором из самых чистейших ледников, и никогда не гнался за легкой прибылью. Теперь же, господин, я вынужден поблагодарить вас за оказанное мне в вашем дворце гостеприимство и откланяться, потому что не смогу долее иметь счастье видеть вас, ибо хочу удалиться от дел навсегда. Хотя туман на реке все еще держится, я полагаю, что для меня лучше будет отдать сейчас же швартовы и отправиться домой.

Речь ледяного капитана тронула короля, который, немного оживившись, положил на плечо Мунтраса руку. Глаза капитана были круглыми и совершенно невинными.

— Жаль, что меня не окружают такие люди, как вы, капитан, изрекающие вещи только простые и разумные. Вы славно служили, и я благодарен вам. Я помню все, включая и то, как вы помогли мне в день, когда я, раненный в этой мерзкой переделке при Косгатте, истекая кровью, полз по улицам Матрассила. Вы истинный патриот.

— Сударь, я патриот моей родины, Димариама — куда я теперь собираюсь вернуться, чтобы поселиться там в тиши и покое. Это плавание — мое последнее. Мое дело, ледяная торговля, будет продолжена моим сыном, который, я уверен, выкажет вам и… гм… бывшей королеве не меньшую преданность, чем пытался выказать я. Солнца припекают все жарче и жарче, ваше величество, возможно, дворцу понадобится больше льда.

— Капитан, вы заслужили награду за ваш труд. Сейчас я почти нищ, от скритины, погрязшей в скаредности и дрязгах, ждать нечего, но я хочу вас наградить — что хотите вы получить в награду за свою преданность?

Мунтрас переступил с ноги на ногу.

— Сударь, я служил вам не ради награды, просто потому что был горд и рад тому, что мог вам угодить, да и не стою я того, но уж коли зашел такой разговор, могу я предложить вам обмен? Держа курс к Матрассилу, я, проникшись вдруг состраданием, спас из реки фагора, обреченного на гибель погромщиками, участниками крестового похода. Сейчас двурогий совершенно оправился после своего пребывания в воде, часто оканчивающегося для его сородичей печально, и собирается искать себе обиталище вдали Кахчаззрха, где его род подвергают преследованиям и гонениям. Я готов преподнести вам этого сталлуна в качестве раба, если вы согласитесь отдать мне вашего узника, кем бы он ни был, демоном или чем другим. Согласны ли вы на такой обмен?

— Можешь забирать себе этого выродка, если хочешь. Забирай его и уводи скорее с глаз моих долой. А взамен, капитан, я не приму у тебя ничего. Если ты возьмешь на себя труд вывезти это за пределы моего королевства, я еще останусь у тебя в долгу.

— Тогда я сейчас же забираю его с собой. И все-таки, ваше величество, я пришлю вам моего фагора в знак того, что в будущем мой сын сможет предлагать во дворец свой товар на тех же свободных условиях, как и я. Он хороший парень, мой Див, хотя, сударь, пока и не превосходит своего отца, к сожалению.

Так Билли Ксиао Пин перешел в руки ледяного капитана.

На следующий день легкий бриз рассеял поднимающийся от реки туман, а вслед за туманом рассеялась и тоска короля. Сдержав свое обещание, он отправился в скритину, перед которой выступил с речью.

По мнению многоглазого существа, покашливающего и с интересом взирающего на Орла со своих жестких церковных скамеек, король сегодняшний разительно отличался от короля вчерашнего. Коротко, но недвусмысленно отметив нечистую роль советника СарториИрвраша, однозначно виновного в упадке государственного состояния на сегодняшний день, король ЯндолАнганол счел нужным исповедаться и сам.

— Господа парламентарии, когда я восходил на престол Борлиена, вы клялись мне в верности. Дела нашего любезного сердцу королевства не всегда шли наилучшим образом, что я, конечно, не отрицаю и никогда не отрицал. Любой король, каким бы всемогущим он ни был, с каким бы радением ни относился он к состоянию своих подданных, иногда просто не в состоянии переломить ситуацию. Я, к сожалению, не способен отменить одним своим указом засуху или запретить солнцам проливать свой свет на наши земли, измученные жарой.

На душе моей нет покоя, поскольку на ней лежит грех преступления. Подстрекаемый моим советником, я согласился на расправу с мирдолаторами. Я каюсь в этом перед вами и прошу у вас прощения. Но помыслы мои и в тот ужасный миг были чисты, — убийством я надеялся принести мир и согласие в королевство, предотвратить в нем дальнейший раскол. Я отказался от своей королевы, а оставив ее, я оставил также и похоть и все помыслы о личном благе. Мой следующий брак, с принцессой Симодой Тал из королевского дома Олдорандо, будет чисто династическим и целомудренным, целомудренным, клянусь вам. Я не притронусь к моей будущей жене — разве только наследника ради. Я отлично понимаю нелепость разницы наших возрастов и то, что наш брак неравный совершенно, и тем более прошу понять меня. С настоящего времени я собираюсь целиком и полностью посвятить себя делам своей страны, ее благополучию. Я приношу вам свое обещание и клянусь в верности и покорности, но в обмен, господа, хочу услышать от вас то же самое.

Говорил король с трудом, в горле его словно стоял комок, в глазах копились слезы. Его слушатели сидели в полном молчании, неотрывно глядя на своего монарха. Мало кто сочувствовал ему; большая часть присутствующих депутатов злорадствовали и уже строили планы по поводу того, какую выгоду можно будет извлечь из внезапной перемены настроения и ослабления решительности монарха.

У Гелликонии не было спутников, но приливы все же имели место. И, по мере приближения к планете Фреира, ее водяная оболочка переживала увеличение приливной силы на шестьдесят процентов больше, чем когда хозяин небес находился в апоастре, иначе говоря, на удалении более чем семи тысяч астрономических единиц.

Поселившись в своем новом доме, королева МирдемИнггала стала часто гулять в одиночестве по берегу моря. На время прогулок мысли, мучительно угнетающие ее в другое время, улетучивались и приходил покой. Берег моря представлялся ей как бы ничейной, переходной полосой между королевством моря и королевством суши. Берег напоминал ей матрассильский тускло освещенный садик, пребывающий где-то посреди ночи и дня, теперь, к сожалению, такой далекий. Часто глядя вдаль на горизонт, она думала о том, удалось ли ледяному капитану выполнить ее просьбу и доставить адресату, генералу далекой войны, заветное письмо.

Ее одежды были по преимуществу бледно-желтого цвета. Цвет этот как-то незаметно пришел вместе с одиночеством. В прошлой жизни ее любимым цветом был красный, но с известных пор красного она больше не носила. Свистящий шелест морского прибоя требовал, как ей казалось, желтого цвета.

Выкупавшись, королева оставляла Татро играть на пляже, а сама отправлялась на прогулку вдоль высокой линии прилива. Фрейлина, испытывая от странностей королевы досадливую неловкость, осторожно следовала за своей госпожой в некотором отдалении. На песке тут и там торчали пучки жесткой травы. Иногда пучки травы росли густо, образуя подобие лужаек-островков. Стоило отойти от пляжа на десяток шагов в глубь суши, как растительность заметно менялась. Первыми появлялись мелкие белые стойкие маргаритки с покрытыми жесткой кожицей стеблями. Дальше попадались небольшие приземистые растения с мясистыми и ленточными, почти как у водорослей, листьями. Названия их МирдемИнггала не знала, но собирать очень любила. Вслед за этими приземистыми растениями появлялись другие, с темными листьями, уже почти деревца, которые, задыхаясь между жесткой травой и песком, сбивались в рощицы, словно надеясь выжить сообща там, где условия для этого были более приемлемыми. Позади, за спиной у этих отважных захватчиков новых территорий, лежала прилизанная волнами береговая полоса с обычным морским мусором. Дальше шли жидкие почвы, где начинали расти маргаритки покрупнее, с уже довольно большими цветами. Затем берег наводнялся уже менее яркими травами и деревьями, плодородная почва брала свое, и лишь кое-где в нее еще врезались песчаными языками посланники пляжа.

— Мэй, ты почему опять такая грустная? По-моему, здесь прелестно.

Первая фрейлина, с ума сходящая от безделья, надула губки.

— Про вас, сударыня, говорят, что вы самая красивая и удачливая женщина во всем Борлиене.

Никогда прежде Мэй ТолрамКетинет не позволяла себе разговаривать со своей госпожой в таком тоне.

— Как же это вам не удалось удержать мужа?

Королева королев ничего не ответила. Женщины продолжали свой путь вдоль берега, иногда рядом, иногда расходясь. МирдемИнггала проходила мимо кустарников с глянцевитой листвой, осторожно касаясь листочков кончиками пальцев, словно лаская их. Иногда под сенью кустов от ее ноги что-то с встревоженным шипением бросалось петлями в тень.

Королева посмотрела на покорно бредущую следом печальную фрейлину, так страдающую в изгнании, и тихо сказала:

— Все будет хорошо, Мэй.

Мэй ничего не ответил.