Эйвери не стала, как обычно, за неделю бронировать билет на самолет, потому что с головой ушла в подготовку званого вечера.

Клод придумала тему – «Вдали от берега». Таким образом, они могли реализовать все свои фантазии, добавить мероприятию гламура, элегантности и ностальгии по старым добрым временам, что и отличало стиль Эйвери Шоу.

Звучал чарующий голос Дина Мартина, болтали и смеялись гости. Стреляли пробки из-под шампанского, пенилось пиво в кружках. Официантки с точеными фигурками и официанты в костюмах с иголочки разносили коктейли с тропическими фруктами. Над бассейном плыл аромат роз и франжипана, а сквозь толстые рыбацкие сети светили изящные белые фонарики.

Джона – в известном смысле офис-менеджер Тима – подарил сети, моряцкие жилеты для официантов и спасательные круги для декора, а также дюжину ромовых бочек, которые использовались как столы. А яхта? Сущий пустяк для Джоны. Серебристо-черная красавица стояла на постаменте у края бассейна, ее привезли днем раньше и с помощью крана водрузили на место. Никто не знал, откуда она прибыла, имелась лишь короткая записка: «Разыграйте в лотерею. Мой тебе подарок, малышка». И только от продажи лотерейных билетов Клаудия выручила достаточно средств для поддержания отеля на плаву в течение месяца.

Клаудия положила голову на плечо Эйвери, обе тяжело дышали после организационной суеты.

– Я не могла себе позволить даже надувных шаров для пляжа, не то что вечеринку, тем более такую.

Эйвери салютовала ей бутылкой с пивом:

– Это только начало. Скоро блогеры начнут судачить о нас в социальных сетях. И тогда все поймут, что ты правда можешь предложить гостям что-то стоящее. От посетителей отбоя не будет.

– Без тебя ничего подобного у меня бы не получилось.

Эйвери пожала ей руку. Сильно.

Ее увлечение рекламой вызрело в те годы, когда она играла роль девочки-оптимистки рядом со своими отцом и матерю. Но здесь, вместе с лучшей на земле подругой, с которой они вместе проделали такую громадную работу, она почувствовала нечто другое… Как она говорила Джоне? «Расхваливаю средненькие продукты, пока они не начнут благоухать, как розы».

Эйвери еще раз похлопала Клаудию по руке.

– Иди к гостям. Благодари их. Заводи полезные связи. Отельеру прохлаждаться некогда.

Клаудия последовала совету подруги.

А Эйвери почувствовала у себя на спине чью-то ладонь. Это был не Джона, потому что ее не обожгло, по коже не пробежали мурашки, не ослабели колени.

Она повернулась и увидела Люка – респектабельного, гладко выбритого, в костюме от дорогого портного.

– Люк! – Она потянулась и чмокнула его в щеку. – Вау! Какая неожиданность. Здесь начинается званый вечер. Клаудия знает, что ты вернулся? Она будет потрясена от твоего приезда как раз тогда, когда к ней пришел успех.

– Уверена?

– Абсолютно. И мы сейчас только опробуем новые идеи, которые скоро начнем претворять в жизнь. Так что не будь с ней строгим, а то тебе придется иметь дело со мной. Я не шучу. Ты помнишь, что я из Нью-Йорка? Я людей знаю.

Люк щелкнул себя по носу.

– Приму во внимание. А где она?

– Пошла к… Ох.

Эйвери увидела светлый конский хвост Клаудии.

Она танцевала с темноволосым, кареглазым, узкобедрым мужчиной, который очень, очень плотно к ней прижимался. Это мог быть только Рауль.

Эйвери решила показать Люку на них. Однако по выражению его лица поняла, что это не требуется.

Бросив взгляд в их сторону, Люк промолвил:

– Рад был снова тебя увидеть, Эйвери. – И он начал звонить своему бизнес-партнеру.

Эйвери хотела подождать и помирить его с Клаудией, но ее сзади обняли чьи-то руки. На сей раз сомнений относительно их не возникло. Она прильнула к своему теплому Джоне, порывисто вздыхая от каждого его прикосновения.

– Как Люк? – спросил он своим густым, сексуальным голосом.

– Тебя это очень заинтересовало?

– Не больше чем на нью-йоркскую секунду.

– Хм, нью-йоркскую секунду? А ты знаешь, что она вмещает в десять раз больше, чем секунда Лунной бухты?

– Ты собираешься в Штаты? – Он говорил шутливым тоном, но от мрачных ноток в его голосе у Эйвери сжалось сердце. Однако рано или поздно ей все равно придется уехать. Они не смогут избегать этого вечно.

Пиво, адреналин и то, что она не смотрела ему прямо в глаза, позволило ей промолвить:

– Не боишься, что будешь отчаянно по мне скучать?

Он поцеловал ее волосы и сказал:

– Нет смысла. Ты словно в черную дыру провалишься, и мы никогда больше не увидимся. А мне придется успокаивать тоскующую по тебе Клаудию.

Поставим вместе с ней тебе памятник. К тому же я – человек занятой, ты ведь знаешь?

Она это знала. А также знала, сколько времени он потратил на нее в последние недели. Поздно вставал, рано садился обедать, проводил с ней долгие чудные вечера. У Эйвери так заныло внутри, что она приложила руку к животу. А Джона обнял ее. Так они простояли несколько минут, просто впитывая тепло друг друга.

Затем Джона ткнулся подбородком ей в плечо, его дыхание щекотало ей ухо.

– Мисс Шоу, вы на самом деле пьете пиво?

Эйвери поднесла ко рту бутылку и сделала глоток.

Джона довольно ухнул.

– По-моему, тебе нравятся любительницы поозорничать. Или сжульничать. Бросить вызов общественному мнению. Или… Все, я выдохлась.

Повисла секундная пауза, а затем он промурлыкал:

– Ты мне нравишься.

А когда сердце Эйвери готово было взорваться, она заставила себя сказать:

– Как тебе будет угодно.

Он рассмеялся, его ха-ха-ха горошинками проскакало по ее рукам, а он отстранился и ушел прочь.

У Эйвери сладко ныло в груди, когда она смотрела ему вслед. Когда наблюдала, как он присоединяется к гостям, останавливается поболтать. Настоящий мужчина. Замечательный, подумалось ей, судя по его подаркам, которых никто у него не выпрашивал. Яхту он дал просто потому, что мог это сделать. Без всякой помпы. Без театральщины. Отдал дань вежливости добрым знакомым.

И она нравилась этому мужчине.

А он нравился ей. Рядом с ним ей становилось легко, безопасно. Она ощущала собственную значимость. Ее охватывало желание. Влечение к нему. Она сама себе поражалась, когда находилась рядом с ним. И для всего этого ему даже не пришлось особо стараться.

Сексуальная композиция «Смотрю только на тебя» группы «Фламинго» звучала из динамиков рядом. Справа от нее раздался громкий смех. Капли с запотевшей бутылки с пивом падали на ее ноги.

И, наслаждаясь происходящим, едва дыша, с замирающим сердцем, остро ощущая каждое мгновение бытия, Эйвери Шоу чувствовала, что влюбляется впервые в жизни.

Джона видел, что Эйвери над чем-то смеялась вместе с Тимом и его бойфрендом Роджером. Пыталась примирить Люка и Клаудию. Очаровывала юношу – разносчика мороженого и шайку парней с косичками, жаждущих купить лотерейные билеты, хотя им явно следовало обратить внимание на фланирующих рядом смазливых туристок.

Не то чтобы он никого больше не замечал. И видел не только Эйвери. В кружевном платье кремового цвета, под которым мерцала ее кожа. А ее волосы словно водопад стекали ей на спину. И браслет из серебристых бусинок на ее запястье поблескивал при каждом ее движении.

Но ему приходилось всеми силами сдерживаться, чтобы не утащить ее в какое-нибудь укромное местечко. И там крепко обнять.

Вместо этого он сделал большой глоток пива.

В общем, ничего смешного. Его чертовски пугали собственные чувства. Он просто не узнавал Эйвери. Она преобразилась в настоящую волшебницу. А разве не чудо, если флегматичный народец из Лунной бухты благодаря ей превратился в кипящую радостью карнавальную толпу?

Она была не прежней его Эйвери, а кем-то другим: отличной пловчихой, путешественницей, докой в рекламе, причем на самом жестком в мире рынке. Оказывается, ее жизнь была ярче, полнее, эффектнее, чем он мог себе представить.

Все становилось ясным как дважды два. Он просто ее толком не рассмотрел. Предпочитал наблюдать, как легко она поддается его чарам. Как охотно дарит ему свое время. Льнет к нему. И как он, впервые за полдюжину лет, считал возможным ради нее оторваться от своего бизнеса.

Но этим вечером у него словно открылись глаза.

Эйвери, которая к нему прижималась, в Нью-Йорке сама себя сотворила. Ему казалось, что она едва ли не родилась в бикини, а на самом деле она была общительной светской женщиной, принцессой Парк-авеню. И теперь она расцвела благодаря яркому свету и вниманию гостей.

Словно дернули за шнур подвесного лодочного мотора и вернули его к жизни – так и Джона кашлянул и шагнул назад, едва не натолкнувшись на старинную бочку из-под рома. Одну из его бочек, коллекционных. Он присмотрел их и решил купить. Сделал своими.

Он просто расслабился. Зазнался. Довольствовался тем, что видит Эйвери, хочет ее и ничто не может ему помешать. Забыл, что она туристка. Что вьет из него веревки. Даже ее насмешки над Люком не заставили его насторожиться.

Он игнорировал все тревожные сигналы. Когда поцелуи Эйвери, ее нежная кожа и сосредоточенность на нем одном возвращали грезы прежних времен. Когда он таял от ничем не омраченного наслаждения. Когда она ничего от него не требовала. Когда его не связывали никакие обязательства. Когда все было просто, легко и свободно.

Она словно почувствовала его взгляд, как будто он приказал ей остановиться. Ее щеки порозовели, она посмотрела на него, и ее глаза заблистали. Она приветственно подняла бутылку с пивом. В этот момент кто-то встал между ними, закрыв их друг от друга, а Джоне показалось, что его легкие наполнились водой.

Он повернулся и пошел прочь от бочки для рома. Остановился только там, где мог спокойно поразмыслить. Нашел такое место среди девиц из отеля на Зеленом острове. Их компанию не заботило, что он не участвует в беседе, они были как мальчишки.

Очаровательные девочки, подумал он, и манера говорить у них была как у него. Очаровательные, как его родная бухта. Но она находилась слишком далеко от остального мира, и прикипеть к ней душой мог только очень ее любящий человек. Эйвери же скоро вернется в страну, которой она принадлежит, а ему останется только ходить туда-сюда в одиночестве по своему дому. И так – всю жизнь.

Но такая жизнь стала ему надоедать.

И однажды утром он пробудился, а рядом была Эйвери.

Теперь инстинкт самосохранения направлял его в другую сторону. Требовал вернуться к тому, что ему претило, что он хотел раз и навсегда забыть.

Он входил в это состояние каждую ночь, после ухода его матери. Все его чувства коченели, когда он в темноте ждал возвращения с моря отца, не уверенный, что дождется. И однажды отец правда остался в океане навсегда.

Последние недели принесли облегчение. Но продлится оно лишь до того дня, когда Эйвери Шоу окончательно его покинет. И тогда он вернется к прежнему ритму, вдохнет живительный воздух своего дома и все пойдет по-старому.

Эйвери возвратилась в свой номер в три ночи, довольная прошедшим вечером. Напоследок она выпила по паре коктейлей с полной восторга Клаудией. И от чувств к Джоне у нее словно крылья за спиной вырастали.

Она жалела, что его не было рядом, но он исчез около полуночи. Девочки с Зеленого острова набрались коктейлей, начали его обхаживать и звать капитаном Джеком, а он, видимо, счел за лучшее сказать им «до свидания».

Эйвери решила позвонить матери. Вечеринка в Нью-Йорке планировалась на следующий день. Отнюдь не праздник для нее. И все же надо было хотя бы дать знать матери, что все в порядке, выразить надежду, что все пройдет… некатастрофично. Так почему бы не сделать звонок, пока она полна пива и радости?

Лежа на кровати, под льющимся из окна лунным светом, она приложила мобильник к уху.

–  Привет, – поздоровалась Эйвери, после того как мать ответила ей хриплым от постоянной болтовни с подружками голосом.

–  Дорогая, – проговорила мать так устало, что Эйвери быстренько посмотрела на телефоне, который час. – Сколько сейчас у вас?

–  Полночь. Но все о’кей. Я только что вернулась с вечеринки, которую сама и устраивала. В «Тропикане» перезагрузка. И это чудесно.

– Не сомневаюсь.

Эйвери сглотнула.

–  А у тебя все готово?

–  Хм-м-м?

–  То есть твоя вечеринка?

– Ох. Разве не говорила тебе? Я ее отменила.

Отменила?.. Невозможно поверить. А ведь здорово, да? Может, они помирились! От этой мысли по всему телу Эйвери пробежала волна надежды. Может, дела пойдут на лад по обе стороны океана…

–  Ты сидишь на стуле? – Каролина вывела дочь из задумчивости.

–  Да, конечно, – соврала Эйвери и по крайней мере приподнялась на локте.

– Должна рассказать тебе кое-какие новости, когда вернешься, но не хочу, чтобы ты питалась слухами… Дорогая, твой отец снова женится.

У Эйвери выскользнула из-под подбородка рука.

– Дорогая? – повторила мать.

– Я слышала. – Эйвери заставила себя сесть, вытянула вперед и скрестила ноги, а затем вытерла тыльной стороной ладони вдруг вспотевший лоб. Ее отец… снова женится? – О, мам.

– Когда мы скайпились неделю назад, ты казалась такой счастливой, и я не смогла… Но все равно ты бы это узнала. Филип женится, – повторила мать, и на сей раз Эйвери почувствовала, что за этими словами стоит нечто большее. – Ты в порядке?

– Со мной все будет хорошо. А разве когда-нибудь было иначе?

Эйвери собиралась себя изменить, однако в этот раз солгала. Она выучилась говорить матери «нет», но сейчас время для этого было неподходящее.

– Может, это и к лучшему… – предположила Эйвери. Она закрыла глаза и снова почувствовала себя шестнадцатилетней девочкой. – Может, и ты себе кого-нибудь найдешь.

– Ты моя хорошая, – отделалась ласковой фразой Каролина, ничего не пообещав.

И впервые после развода родителей Эйвери кое-что поняла.

Как же тонка грань, разделяющая любовь и… не ненависть, а, наверное, недовольство друг другом. Эйвери была знакома с этими чувствами. Джона тоже довел ее до белого каления пару недель назад, как раз перед ключевым моментом их отношений, – своим упрямством, самоуверенностью, безразличием. И нескоро он хотя бы самому себе признался, что она ему очень нравится.

А ключевой момент – ужасное время. Но оно того стоит. Зато теперь по каждому взгляду и прикосновению Джоны она чувствовала, что не просто ему нравится, что это нечто большее.

Может, поэтому ее мать так долго никого не искала и бывшему мужу покоя не давала. Вовсе не из-за истеричного характера, а потому, что это было лучше других вариантов.

Эйвери прикусила губу, чтобы совсем не расчувствоваться.

– Дорогая, – промолвила ее мать, не дождавшись ответа, – хочу сказать тебе еще одну вещь. Запомни, может, пригодится когда-нибудь. Жизнь с мужчиной – это не только праздники. В один прекрасный день вам подумается, что вы совершенно разные люди, силящиеся приноровиться друг к другу. И временами это покажется вам непосильной задачей. Но как бы трудно ни жилось с ним – без него будет еще труднее.

Один прекрасный день? Эйвери задумалась. Ее мать на другом конце земли, словно догадалась, какой важный день был у Эйвери. И в три часа ночи по-философски мудро заглянула в будущее. Эйвери прижала пальцы к глазам.

– Впрочем, забудь обо всем этом. Просто наслаждайся отдыхом. Там солнечно?

Эйвери посмотрела на мерцающее в лунном свете море.

– Солнечно, как нигде больше на земле.

– Береги себя. Носи шляпу, не забывай о креме от загара. У тебя такая нежная кожа! И ты такая юная. А молодость проходит – не успеешь и глазом моргнуть.

Эйвери наконец расплакалась. Большие слезы прокладывали широкие влажные дорожки к ее вечернему наряду.

–  Люблю тебя, мам.

–  Люблю тебя тоже, моя детка.

Эйвери отключилась и подержала телефон в руке.

Ссутулившись, она посмотрела на небо. Такая же луна взойдет над Нью-Йорком следующей ночью.

Она вообразила себя в аэропорту имени Джона Кеннеди, как холодный ветер бьет полами ее пальто, и ей никак не надышаться неповторимым воздухом Куинса, а миллионы таксистов бьются за место под солнцем.

Мотнув головой, она мысленно переместилась в Центральный парк, к барельефам на фронтоне Нью-йоркской публичной библиотеки и в свой любимый обувной магазин в глубине делового квартала. Вспомнила огни Бродвея. Коктейль-бар в двадцатипятиэтажном манхэттенском «утюге» Флэтайрон-Билдинг. Как она смеется с подругами, перемывает с ними косточки знакомым и самих их знает как облупленных.

Она заморгала и вдруг увидела Джону, с прищуренными глазами, белозубой улыбкой и загорелым лицом, мокрыми от океанской воды курчавыми волосами, освещенного солнцем. Она опустила веки и словно ощутила его руки на своей талии, они скользнули по ее ребрам, прикоснулись к груди. Она открыла рот, чтобы впитать его вкус. Его жар. Его желание.

И его неповторимость. Всем нравилось ее личико. Легкий характер. Улыбчивость. А с Джоной она могла быть самой собой. Плохой или хорошей. Довольной или расстроенной. Разной в каждый момент времени.

У нее защемило сердце от одиночества, от тяжкого предчувствия, кем она будет без него и какой станет ее жизнь.

Потому что приближался ее отъезд.

Ее мать старалась выглядеть невозмутимой, и это совсем не просто после всех перипетий прошедшего десятилетия. И надо бы ее поддержать, побыть с ней рядом. Не лететь к ней сломя голову и не убеждать, как все хорошо. А просто обнять. Чтобы она почувствовала себя любимой. И кому-то нужной.

Это не принесет мира ее душе, однако иначе Эйвери поступить не может.

Она открыла глаза и медленно опустилась спиной на кровать, сложила руки на животе.

Пора было возвращаться домой.

На следующее утро позвонил ее отец.

Когда он говорил о своих брачных планах, его голос звучал… отнюдь не как с луны, а словно Филип Максвелл Шоу тараторил, по обыкновению, об индексе Доу Джонса.

Она сразу поняла, что он все знает. То есть осведомлен о привязанности к нему Каролины, что ее чувства за десять лет разлуки не остыли, и, возможно, поэтому без крайней надобности не менял установившийся в последние годы порядок вещей.

Эйвери закрыла лицо руками, чтобы темнота перед глазами поглотила неприятные мысли.

Какой же урок ей следует извлечь из произошедшего с родителями?

Может быть, вовсе не то, что любовь – головокружительный эмоциональный круговорот на краю пропасти. А что надо быть всего лишь честными друг с другом. Если бы ее мать и отец просто откровенно поговорили десять лет назад, они могли избежать многих неприятностей. И уберегли бы от них свою дочь.

Ее телефон пискнул. Она набрала полные легкие воздуха, постаралась сфокусировать взгляд.

Сообщение от Джоны:

«Давай поплаваем? Гарантирую, что не утонешь».

Одно его имя на дисплее подействовало на нее подобно электрическому разряду, едва бившееся сердце тревожно застучало. Она подумала, что яркий дневной свет и бездумное времяпрепровождение успокоят ее чувства. Хотя если оно окажется не просто бездумным, ее захлестнут новые эмоции. И у нее откроются глаза на то, что значит для нее Джона.

Мысль о возвращении домой, что надо будет сказать ему «прощай» и никогда больше его не увидеть, наполнила ее болью. Но собираться домой надо было. Хотя будущее представлялось ей как одна мутная мрачность.

Когда она набирала ответное сообщение, ее ладони вспотели.

«Встречаемся на берегу в десять».

На ватных ногах она прошла по холлу, мимо стойки регистрации и через входную дверь.

Джона стоял, прислонившись к своей блестящей черной машине, его обнаженный торс словно поблескивал в тени, рядом лежала доска для серфинга. Халл потоптался у пальмы, а потом с шумом уселся на траву.

Джона поднял голову, окинул взором ее короткие белые шорты, облегающую темную рубашку и босоножки. Увидел, что у нее нет полотенца.

Он оттолкнулся от машины, по его губам скользнула полуулыбка, хотя взгляд оставался ровным.

– Понимаю, что ты городская девочка, но – сережки?

Он выглядел великолепно. У нее застучало сердце, сбилось дыхание, и она оперлась о бампер машины.

Джона встал рядом. Достаточно близко, чтобы улавливать его запах, его тепло, но слишком далеко, чтобы к нему прикоснуться. Он словно чувствовал ее скорый отъезд. И как ей самой не хочется никуда уезжать.

Она повернулась – он смотрел на «Тропикану».

– Джона, я забронировала билет на самолет.

Он набрал в легкие воздуха, его ноздри раздувались, брови хмуро сдвинулись, прежде чем он опустил взгляд к своим голым ногам. И только потом, только после паузы он посмотрел в ее сторону, однако серые глаза оставались непроницаемыми. Губы вытянулись в такую строгую линию и, казалось, забыли, что такое улыбка.

–  Когда?

–  Сегодня рано утром.

–  Нет, когда ты улетаешь?

–  Ох. – Она покраснела. Ее равно пугали, ранили и его возможная реакция, и отсутствие таковой. – Через три дня.

Он выдохнул. Кивнул один раз. Не удивился. И сразу поскучнел. Обычно весь золотистый, в отличие от простых смертных, он словно посерел. Эйвери оставалось лишь надеяться, что он чувствует хотя бы толику того, что чувствует она по отношению к нему. Так или иначе, все вот-вот прояснится.

– Я хотела бы вернуться сюда. Скоро. – Глубокий вдох. – Я хотела бы вернуться, чтобы увидеть тебя.

Он ничего не сказал. И бровью не повел. Лишь сильнее стиснул мускул, когда он посмотрел вдоль дороги.

– Или, может, тебе захочется приехать ко мне.

Она пожала плечами, словно ее это совершенно не волновало. Хотя у нее сжималось сердце от острого желания прильнуть к его груди и сказать: «Делай со мной, что твоей душе угодно, потому что я твоя!»

– Покажу тебе Манхэттен. Парк наверняка тебе понравится. И статуя Свободы. В «Сакс» зайдем на полчаса, не больше, обещаю. Это модный универсальный магазин.

Пока слова вылетали из ее рта, она пыталась представить, как это все будет дальше. Дружба на расстоянии правда… нет, ерунда. И оба прекрасно это понимали.

Обоим надо было на что-то решиться.

Ее желание произнести это решающее слово было осязаемым, норовило выскочить из нее, так что сдержать себя ей стоило немалых сил. Смешанная с болью надежда наконец разбудила в ней девочку-оптимистку. Она потянулась, сосредоточилась, отряхнула с рук пыль и готова была сказать: «Слушай, давай со всем этим закончим!» Но не успела она открыть рот, как Джона ее опередил.

– Эйвери, – промолвил он глубоким, как океан, голосом. – Все было забавно. Но так будет только до твоего отъезда. Мы оба это знаем.

Эйвери постаралась не сутулиться, чтобы легче было говорить:

– События развивались по некоей схеме. Но схему можно изменить. Я имею в виду… Я хотела бы изменить эту схему.

«Здесь и сейчас», – подумала Эйвери, тяжело вздохнув.

Джона выстрелил в нее взглядом, таким молниеносным, что она едва уловила движение его глаз, но почувствовала горящий в них огонь, боль и желание. Затем он промолвил:

–  Ничего не получится.

–  Почему?

–  Потому что здесь моя работа, Эйвери. В последнее время куча дел. Я связан по рукам и ногам. Не могу просто взять и всех бросить. Наоборот, хочу жить здесь и так.

Сказал как отрезал, Эйвери даже вздрогнула:

– Я не предлагаю тебе совсем отсюда переехать.

Или от чего-то отказаться. Или изменить себя. Всего лишь провести немного времени. Со мной.

По его взгляду она поняла, что он ей не верит ни на йоту. Прикипел к своей бухте, к своему бизнесу и будет жить прежней жизнью, каждую секунду об этом жалея.

–  Джона…

–  Эйвери, хватит, – устало промолвил он.

Она передвинулась вдоль борта машины, и их колени соприкоснулись. Короткий жаркий всполох в море отчаяния и страха.

– И это я слышу от человека, который обиделся, когда я посчитала его ограниченным! Твоя бухта великолепна. Признаю. Но я много поездила по миру. Видела сотню таких же великолепных мест. Так почему ты засел на краю света и не можешь хоть раз куда-то выехать?

Он посмотрел на нее холодно и ледяным тоном промолвил:

– Я здесь не засел, Эйвери. Я здесь дома.

Она фыркнула. Как настоящая леди.

Но по крайней мере он перестал замыкаться в себе.

– Я уже пытался все изменить. Это не для меня.

Она едва не усмехнулась, но вдруг поняла, что, говоря «все изменить», он имел в виду не переезд в Сидней, а любовь.

И сейчас опасается, что она с ним наиграется и он вернется обратно с разбитым сердцем. Ей хотелось сказать ему, что ничего подобного не будет. Она не бросит его, как бросила мать. Не похожа на ту его, бывшую. Не будет взирать равнодушно на его мытарства, а позаботится так, как заботился о нем отец.

Но по его стиснутым челюстям она поняла, что он ей не поверит.

На сей раз она не фыркнула. Просто у нее сдавило грудь от решительности в ясных серых глазах Джоны. Убежденности. Уверенности в том, что других вариантов нет. И что она такая же, как все.

Боже, как ей хотелось его стукнуть! Бить в эту большую грудь, пока он все не поймет. Что их лето могло бы длиться вечно. Просто… им обоим… надо… этого… захотеть.

Эта мысль поразила ее, словно кто-то ударил по затылку. Казалось, обоюдного желания им вполне могло хватить. Но – как показывали события по другую сторону океана – такого желания никогда не бывает достаточно.

– Все… возможно, – проговорила она, едва не плача.

– Дорогая, – промолвил он, на сей раз так нежно, что она широко открыла глаза, чтобы остановить слезы. Он видел. Всю ее, насквозь, как всегда. Но вместо того чтобы сделать то, что было написано у него на лице, – то есть прижать большой палец к ее глазу, положить руки ей на плечи, ласково обнять, – он разочарованно хмыкнул и закрыл лицо руками. А потом сказал:

– Это было сумасшедшее лето. Но, как всякое лето, оно заканчивается. Тебе пора отправляться домой. Скоро ты все вспомнишь и не станешь себя корить за то, что уехала.

Эйвери мотнула головой, ее пальцы вцепились в металл за ее спиной.

Жизнь без Джоны будет не лучше, чем жизнь с ним. Она прекрасно знала это и без того, что недавно услышала от своей матери. Но его взгляд был таким уверенным, таким безапелляционным.

– Как тебе это пришло в голову? Расскажи мне. Я правда хочу понять, почему ты так решил… – Она стукнула кулаком себе по ребрам, однако боль и теснение в груди не проходили. – Может, хватит повторять одно и то же?

– Эйвери…

– Я серьезно. Не можешь остановиться? Просто быть честным?

Он взглянул на нее. Прямо в глаза. Увидел, как по ее щекам текут слезы обиды. Он смотрел ей в глаза, но даже не вздрогнул от ее боли. И сказал:

– Могу.

Затем он потянулся к ней, положил руки ей на плечи, поцеловал в макушку, оторвался от машины, схватил свою доску для серфинга и трусцой побежал к воде.