После драки на школьном дворе Брэнлины больше нас не трогали.

Гоча вернулся в школу со вставным передним зубом и униженностью во взгляде, а Гордо, после того как выписался из больницы, обходил меня за версту. Самым потрясающим было то, как Гоча опасливо подкрался к Джонни и попросил показать — замедленно, само собой — тот прямой в челюсть, от которого он тогда свалился. Глупо думать, что Гоча и Гордо за одну ночь сделались святыми. Но поражение Гочи и позор и унижение Гордо явно пошли им на пользу. Они испили чашу горечи, оказавшуюся полезной для их перевоспитания.

Наступил октябрь, раскрасивший склоны холмов золотом и пурпуром. Дух дымной осени вился в воздухе. Алабама и Оберн сыграли свой матч. Луженая Глотка приглушила свои тирады, Демон втюрилась в кого-то еще, по счастью, не в меня. Все в мире снова стало хорошо.

За небольшим исключением.

Я часто думал об отце и о вопросах, которые он ночью писал на клочке бумаги, вопросах, на которые он не находил ответов. Отец пока еще не исхудал до последнего, но его аппетит оставлял жалеть лучшего. Когда он растягивал губы в улыбку, его зубы казались слишком большими, а глаза сияли ложным блеском. Мама не отставала от отца, уговаривая его сходить показаться доку Пэрришу или к Леди, но тот отказывался наотрез. Пару раз ночью они ссорились, после этого отец темнел лицом, молча выходил из дому, садился в грузовичок и куда-то уезжал. Когда отца не было, мама плакала в своей комнате. Не раз и не два я слышал, как она уговаривала бабушку Сару вселить в отца хоть немного разума.

— Что-то гложет его изнутри, — слышал я ее разговоры по телефону и уходил на крыльцо играть с Рибелем, потому что мне больно было слышать такое и видеть, как страдает моя мать. Отец, я тоже видел это, твердо решил нести свой мученический крест до конца. А кроме того, я, конечно, видел сны. Сны были всегда: две ночи подряд, потом ночь спокойная, потом сон приходил снова, после шли три спокойные ночи, после чего мука длилась семь ночей кряду.

Кори? Кори? Кори Мэкинсон ? — шептали мне они, негритяночки в своих белых платьях под ветвями обгорелого дерева без листьев. Их голоса были мягкими, глубокими и тихими, словно шелест крыльев летящих голубок, но в этих голосах слышалась такая неотступная настойчивость, что в моей груди они высекали искру страха. По мере того как сны повторялись, в них проявлялись все новые и новые детали, словно видимые мной сквозь запотевшее стекло: позади четырех негритянок возвышалась стена из тяжелого грубого камня с высокими стрельчатыми окнами, в которых теперь не было ничего, кроме нескольких осколков цветного стекла. Кори Мэкинсон? Откуда-то издалека доносился тихий тикающий звук. Кори? Тиканье становилось все громче, и во мне поднимался непонятный страх. Кор…

На седьмую ночь мне в лицо ударил свет. Открыв глаза, сквозь сон, еще застилающий мне глаза и сознание, я разглядел перед собой родителей.

— Что это был за шум? — спросил отец.

— Ты только посмотри на это, Том! — потрясение проговорила мама.

На стене, как раз напротив кровати, обои были сорваны, а под ними виднелась выбоина. На полу валялись шестеренки и стекло; стрелки на циферблате будильника показывали два двадцать.

— Я знала, что часы могут летать, — сказала мама, — но будильник стоил недешево.

Тема разбитого будильника со смехом обсуждалась за мексиканской эчилидой, которую мама приготовила на обед.

Вскоре события начали обретать форму и наполняться смыслом, в котором угадывалось и заложенное предначертание судьбы, и место действия. До тех пор я не мог понять ни того, ни другого. Впрочем, так же, как и мои родители.

Точно так же ничего не ведал о близящемся несчастье водитель грузовика из Бирмингема, каждое утро в соответствии со своим графиком доставлявший прохладительные напитки от крупной оптовой фирмы сначала в магазинчик при бензозаправке, а потом — в зеленные лавки. Как по-вашему, что было бы, если вдруг по какой-то малозначительной причине водитель грузовика вдруг взял бы да и провел лишнюю пару минут за своим утренним завтраком? Если бы вместо бекона к яичнице у него были, например, сосиски? Или если бы он решил лишнюю минуту понежиться под теплым душем? Или если бы я бросил Рибелю палку еще один, лишний, раз, прежде чем отправиться в школу, и мой пес пробыл на дворе еще минутку-другую? Изменило бы это хоть что-нибудь в ткани и структуре пространства и времени?

Безусловный кобель, Рибель, когда приходила пора, убегал из дома бродяжничать. Зная об этой манере Рибеля, доктор Лизандер не раз и не два предлагал нам удалить у него «хозяйство», после чего его пыл к странствиям должен был поуменьшиться, но всякий раз, когда об этом заходил разговор, отец уклонялся от ответа и обещал подумать, да и мне совсем не нравилась мысль отправить нашего пса на операционный стол. Может, я тогда просто еще многого не понимал. В общем, вышло так, что наш Рибель так и остался нестерилизованным. В опасные дни Рибеля традиционно держали взаперти в сарае, но мама не могла за ним уследить, и потому мой приятель частенько вырывался на свободу. Возможно, маме просто не нравилось, что псу целый день приходится проводить в неволе, а кроме того, она всегда была уверена в том, что на нашей улице нечего бояться — проедет пара-тройка машин в день, да и все.

Таким образом вся сцена трагедии была подготовлена нами всеми сообща. Действие уже началось. И трагедия не заставила себя долго ждать.

Тринадцатого октября, вернувшись из школы, я обнаружил, что отец вернулся домой раньше обычного и явно дожидается меня.

— Сынок, — начал он.

Я отлично знал эти его слова и тон, такое начало обычно значило, что случилось что-то ужасное и непоправимое.

Дальнейшее происходило в полном молчании. Отец проводил меня к нашему пикапу, мы вместе доехали до дома док-гора Лизандера, обособленно стоявшего на трех акрах свободной земли между Мерчантс и Шентак-стрит. На зеленом траве перед домом доктора Лизандера за белым дощатым забором паслись или дремали на солнышке пара лошадей. С одной стороны дома была устроена собачья площадка, с другой — амбар. Двухэтажный домик доктора Лизандера был чист, аккуратен и имел математически точные очертания. По подъездной дорожке мы попали на задний двор, где над черным ходом на табличке значилось: «Пожалуйста, привяжите ваше животное». Оставив пикап у двери черного хода, мы поднялись на заднее крыльцо, и отец потянул за цепочку звонка. Через минуту дверь открылась и миссис Лизандер заслонила собой проход.

Как я уже говорил раньше, хмурый угрожающий лик и могучее тело миссис Лизандер могли вселить страх в кого угодно, даже в гризли. Жена ветеринара обычно была неулыбчива и мрачна, будто грозовая туча. Но я плакал, мои глаза покраснели: возможно, это явилось причиной внезапного преображения, свидетелем которого я стал в тот день.

— Ах ты мой бедный маленький ангелок, — проворковала миссис Лизандер, и лицо ее выразило такую несвойственную ей чистосердечную заботу, что я был этим заворожен и лишился дара речи. — Господи, мне так жалко твоего песика.

Она сказала песеика, вот как это вышло у нее.

— Пожалуйста, входите! — сказала она отцу. Вслед за ней мы прошли в небольшую приемную, где на обшитых сосновыми панелями стенах висели снимки счастливых детей, обнимающих за шеи своих собак или держащих на коленях кошек. Отворилась дверь в подвал, где находилась процедурная доктора Лизандера. Каждый шаг доктора по ступеням деревянной лестницы был для меня мукой, потому что я уже знал, что сейчас услышу. Надеяться было не на что.

Моя собака умирала.

Около часа дня грузовик с прохладительными напитками из Бирмингема сбил Рибеля, когда тот перебегал Мерчантс-стрит. Рибель был в компании собачьей стаи, так сказал маме по телефону мистер Доллар, который, собственно, и принес это ужасное известие. Выходя после ленча из кафе «Яркая звезда», мистер Доллар услышал визг тормозов, удар и последний пронзительный вопль Рибеля. Когда машина наконец остановилась, Рибель лежал на мостовой, а собаки стояли над ним и лаем пытались заставить подняться. Увидев это, мистер Доллар позвонил шефу Марчетте, они погрузили Рибеля в кузов пикапа Вайна Гилли и отвезли к доку Лизандеру. Для мамы известие было тяжким ударом, потому что еще с утра она хотела посадить Рибеля в загончик, но забыла об этом, увлекшись очередной серией «В поисках завтрашнего дня». Никогда раньше Рибель не забирался на Мерчантс-стрит. На этот раз он связался с дурной компанией: было ясно, что за привольную жизнь ему пришлось заплатить дорогую цену.

Внизу пахло животными; запах был не то чтобы неприятный, но резкий. Вокруг стояли клетки из блестящей нержавеющей стали, стены были выложены чисто вымытой, сверкающей белой кафельной плиткой, а свет давали флюоресцентные лампы. Доктор Лизандер был одет в свой обычный белый халат, лысина доктора блестела под ярким светом ламп. Когда он здоровался с отцом, его голос был тихим, а лицо невеселым. Доктор Лизандер взглянул на меня и положил мне руку на плечо.

— Кори? — спросил он. — Хочешь посмотреть на Рибеля?

— Да, сэр.

— Тогда я отведу тебя к нему.

— Так… он еще не умер?

— Нет, он еще не умер.

Рука доктора принялась осторожно разминать сжавшиеся в тугой клубок мышцы на моей шее.

— Он еще не умер, но он умирает. Я хочу, чтобы ты это понимал.

Глаза доктора Лизандера поймали мой взгляд и уже больше не отпускали его.

— Я сделал все для того… чтобы Рибелю не было больно… но ему все равно очень плохо. — Пожалуйста, помогите ему! — крикнул я. — Вы же доктор!

— Все верно, но даже если я сделаю ему операцию, это ему не поможет. Кори Он очень сильно пострадал.

— Но вы же… не можете… просто так дать ему умереть!

— Пойдем поглядим на Рибеля, сынок, — позвал меня отец. — Нам лучше поторопиться.

Пока там еще есть на кого смотреть! — вот что он хотел сказать.

Отец вошел последним. Сначала в маленькую операционную вошли мы с доктором Лизандером. Еще в дверях я услышал свистяший звук, похожий на закипающий чайник. Наверху в кухне миссис Лизандер готовила для нас чай: на плите у нее кипел чайник. В комнате, куда мы вошли, стоял резкий прилипчивый запах. Я увидел полку, полную пузырьков, и небольшой столик с врачебными инструментами, аккуратно разложенными на голубой ткани. В центре комнаты стоял стол из нержавеющей стали с продолговатым возвышением посредине размером как раз с собаку, на который было накинуто одеяло. У меня подкосились ноги: край одеяла был пропитан подсыхающей кровью.

Должно быть, меня начало трясти, потому что доктор Лизандер сказал:

— Можешь не смотреть, если тебе не хочется…

— Нет, я хочу посмотреть.

Доктор Лизандер осторожно откинул край одеяла.

— Тихо, спокойно, больно не будет, — проговорил он, словно обращаясь к больному ребенку. Бугор на столе начал дрожать, и я услышал, как кто-то заскулил под одеялом, отчего у меня сразу же оборвалось сердце. Глаза мои наполнились горячими слезами. Я хорошо помнил, кто так скулил: когда отец первый раз принес щенка Рибеля в коробке, тот боялся темноты. В четыре шага оказавшись у стола, я взглянул на то, что доктор Лизандер показал мне.

Колесо грузовика проехало по голове Рибеля. Белая шерсть и кожа на одной стороне его черепа были содраны, и там теперь виднелись розовая кость и оскаленные зубы. Красный язык сновал в кровавой каше. Один глаз у моего пса был подернут серой мертвой поволокой. В другом блестел влажный страх. Кровавые пузыри вырывались из ноздрей Рибеля, а дыхание давалось ему с хриплым свистящим усилием. Правая передняя лапа превратилась в бесформенное месиво, а из перекрученной задней ноги торчали острые сломанные кости.

Мне послышалось, что я застонал. В тот момент я ничего не понимал. Когда единственный глаз Рибеля нашел меня, мой приятель отчаянно попытался подняться, но доктор Лизандер остановил его сильной рукой, и пес снова замер.

Я увидел иглы, воткнутые в бока Рибеля, через которые по извилистым белым трубкам из нескольких стеклянных бутылок в тело Рибеля текли какие-то прозрачные жидкости. Рибель заскулил; я инстинктивно протянул руку к его несчастной изуродованной морде.

— Осторожно! — предупредил меня доктор Лизандер. Конечно, я даже не подумал о том, что в агонии животное может схватить и укусить все, что движется в поле его зрения, даже руку мальчика, который всегда любил его и которого оно боготворило. Окровавленный язык Рибеля вывалился из его пасти и слабо лизнул протянутые пальцы. Не в силах что-либо сказать или сделать, я так и стоял, в тупом отчаянии глядя на кровь на своей руке.

— Его муки не поддаются описанию, — сказал доктор Лизандер. — Ты ведь и сам это видишь, верно?

— Да, сэр, — ответил я будто в кошмарном сне.

— У него сломано несколько ребер, их осколки проткнули ему легкие. Я удивляюсь тому, что у него до сих пор еще не отказало сердце. Впрочем, этого можно ожидать в любую минуту.

Доктор Лизандер снова накрыл Рибеля одеялом. Я ничего не мог с собой поделать, просто стоял и молча смотрел на дрожащий холмик, все, во что превратился мой приятель.

— Ему, наверное, холодно? — наконец проговорил я. — Он замерз.

— Нет, не думаю.

Вот как док Лизандер сказал это. Снова взяв меня за плечо, он проводил меня к двери.

— Пойдемте, нам троим есть о чем поговорить.

Отец согласно кивнул и вышел за нами следом.

— Как дела, напарник? — спросил он. — Ты в порядке? На это я ответил, что, кажется, у меня болит голова, хотя на самом деле не мог точно разобраться в своих ощущениях, да и не об этом я думал. Запах крови все еще преследовал меня, густой и горячий как грех.

— Гибель — очень сильный пес, — сказал нам док Лизандер, — и сумел вынести то, что давно бы убило большинство собак его лет и размеров.

Взяв со своего стола папку, он достал оттуда листок бумаги. Это был незаполненный бланк, поверх которого значилось «Дело № 3432».

— Я не знаю, сколько еще проживет Рибель, но уже сейчас, мне кажется, ответ на вопрос очевиден.

— То есть надежды нет? — переспросил отец.

— Надежды нет, — однозначно ответил док Лизандер. И быстро взглянул на меня:

— Мне очень жаль, Кори.

— Рибель — моя собака, — сказал я им, и новые слезы заструились по моим щекам. Мой нос заложило, и я не мог продохнуть, ноздри словно забило бетоном. — Он поправится.

Еще не договорив, я знал, что никакое воображение в мире не сможет претворить мое желание в жизнь.

— Том, если вы сейчас подпишете эту форму, этого будет достаточно, чтобы я сделал собаке укол, после которого она… хм…

Док Лизандер снова взглянул на меня.

— Она уснет, — закончил за него отец.

— Совершенно верно. Лучше не скажешь. Вам нужно вот тут подписать, и все. Ах да, конечно, вам еще нужна ручка.

Док Лизандер выдвинул ящик письменного стола, нашарил в нем ручку и протянул нам.

Отец взял ручку. Я понимал, о чем идет речь, мне было не шесть лет, и меня не нужно было утешать и обманывать, потому что я только что все видел своими глазами. Я отлично понимал, что разговор идет о том, чтобы помочь Рибелю умереть. Для этого требовался всего один укол. Уж не знаю чего. Возможно, в данной ситуации это было самое правильное и гуманное. Но Рибель был моей собакой, я сам кормил его, когда он был голоден, и мыл его, когда он прибегал с улицы весь в грязи, и я отлично знал его запах и помнил его язык на своем лице. Я знал его так хорошо, как никто другой. Такого пса, как Рибель, у меня больше не будет никогда. Колючий комок поднялся у меня в горле и закрыл выход словам. Положив бланк на стол, отец наклонился над ним, уже почти прикоснувшись ручкой. Я не знал, куда мне девать глаза, на что смотреть, и наконец отыскал для этой цели черно-белый снимок в серебряной рамке, висящий прямо над столом ветеринара. Молодая белокурая женщина на фотографии махала кому-то рукой, фоном для нее служила ветряная мельница. У меня ушло несколько секунд на то, чтобы разобрать, что эта молоденькая девушка с наливными щеками-яблоками на снимке — не кто иная, как теперешняя Вероника Лизандер.

— Эй, Кори, — вдруг позвал отец. — Давай-ка ты. Он протягивал мне ручку.

— Ведь, в конце концов, Рибель — твой пес. Тебе и решать. Что скажешь?

Я онемел. Мне никогда в голову не приходило, что когда-нибудь мне придется принимать такое решение. Как тут сделать правильный выбор?

— Знаете что, — сказал нам доктор Лизандер. — Скажу вам честно — я очень люблю животных. Иначе бы я не выбрал такую профессию. Я отлично знаю, что такое для мальчика его собака. Но, Кори, тебе нужно понять, что в том, что я тебе предлагаю, нет ничего плохого. Это обычное дело. Рибель очень страдает, та боль, которую он испытывает, не поддается описанию, он больше не поправится, никогда. Всему, что родилось на свет, когда-то суждено уйти, умереть. Такова жизнь. Ты понимаешь меня?

— Он не умрет, — пробормотал я. — Ведь он еще жив, верно? Вдруг он еще поправится? Откуда я знаю?

— Наверняка можно сказать, что он умрет в течение следующего часа. Или двух, или трех. Может быть, он протянет еще одну ночь. Я готов допустить, что Рибель чудом сумеет продержаться еще сутки, двадцать четыре часа. Ему это будет тяжело. Очень тяжело. Он не может ходить.

Он едва дышит. Его сердце с трудом бьется, он в глубоком шоке.

Доктор Лизандер нахмурился, не замечая ничего определенного в моем лице.

— Если ты любишь Рибеля, Кори, если тебе хоть чуточку его жалко, ты должен помочь ему уйти. Он не должен понапрасну страдать.

— Давай-ка лучше я подпишу, Кори, — проговорил рядом со мной отец. — Такое решение непросто принять, я понимаю.

— Я могу… взглянуть на него еще раз? Но только один, я быстро, всего на минутку.

— Конечно. Только не трогай его, хорошо? От боли он может укусить тебя, так что будь осторожен, договорились?

— Да, сэр.

Словно снова погрузившись в сон, я вернулся к созерцанию своих кошмаров. Рибель по-прежнему лежал на столе из нержавеющей стали и все так же дрожал. Он скулил и плакал, я был нужен ему, и его единственный глаз искал меня, хозяина, который один способен был избавить его от боли.

Я заплакал. На этот раз слезы невозможно было удержать в груди: рыдания вырвались наружу во всю силу. Я упал на колени прямо на жесткий холодный кафельный пол, уронил к коленям голову и сложил руки.

Крепко закрыв глаза, я принялся молиться, чувствуя, как слезы прожигают на моих щеках горячие дорожки. Не помню, что в точности я говорил в своих молитвах, но о чем я просил, запомнил. Я умолял Сильную Руку спуститься из Рая или прийти из Земли Обетованной и оградить моего пса от СМЕРТИ, во врата которой он не был еще готов ступить. Пусть СМЕРТЬ остается в своих владениях, пусть мой пес не услышит ее пронзительного визга, с которым она вожделеет наложить на него свои костлявые лапы. Я просил эту Руку коснуться Рибеля и исцелить его, изгнать из него злой недуг и чудовищ, грызущих его внутренности, прогнать от него СМЕРТЬ, которая не нужна нам, как никому не нужен мокнущий под дождем нищий, как никому не нужна кучка неизвестных выбеленных временем костей на заднем дворе. Да, СМЕРТЬ голодна, я слышал, как она облизывает свои острые зубы быстрым языком где-то в углу маленькой операционной, дожидаясь поживы. Но Сильная Рука из Рая способна заткнуть СМЕРТИ рот, она может выбить ее зубы и обратить ее в маленькую, ничтожную, тонко скулящую тварь, которую раздавит ногой любой малыш.

Вот о чем я просил Господа. Я молился от всего сердца, я желал этого всем своим разумом. Я чувствовал, как молитва исходит из каждой поры моего тела; я молился так, будто каждый волос на моей голове был радиоантенной и каждый из них трещал от разрядов, и мегамиллионноваттной силы крик мой разносился по всему космосу, достигая далеких ушей незримого, но Всезнающего и Всемогущего Нечто. А может. Ничто.

Только ответь мне — и все. Я должен знать.

Умоляю.

Не помню, сколько я простоял так на полу, склонив голову, проливая слезы и молясь. Может быть, несколько минут, а может, и дольше. Поднявшись наконец на ноги, я понял, что еще миг — и я должен буду выйти туда, где меня ждали доктор Лизандер и отец, и там сказать им, что…

Я услышал хрип, ужасный звук, с которым воздух ворвался в разорванные, полные крови легкие.

Я поднял голову и посмотрел на Рибеля. Я увидел, как пес собирает все силы, чтобы подняться. У меня на голове зашевелились волосы, а по спине пробежал холодок. Еще мгновение — и Рибель приподнялся на передних лапах и остался так, мотая головой из стороны в сторону. Он заскулил: этот долгий мучительный вой пронзил меня словно кинжал. Повернув ко мне морду, Рибель ударил по столу хвостом, всего один раз, в его единственном живом глазе появилась радость, а изуродованная сторона его черепа улыбнулась мне оскалом зубов.

— Помогите! — сам не свой заорал я. — Отец! Доктор Лизандер! Помогите, скорее!

Спина Рибеля внезапно изогнулась с такой невероятной резкостью и силой, что я был уверен, что его позвоночник не выдержит подобной нагрузки и сломается как Ю5 тростинка. Я услышал странный шелест, похожий на шуршание сухой бумаги. После этого тело Рибеля конвульсивно сотряслось, и он упал набок обратно на стол и больше не двигался.

Доктор Лизандер вбежал в комнату, следом за ним — отец.

— Отойди от него, — приказал ветеринар и положил руку Рибелю на грудь. Потом приложил туда же стетоскоп и долго слушал сердце Рибеля. Потом приподнял веко здорового глаза собаки — глаз закатился наверх, и виден был только белок.

— Держись, напарник, — шепнул отец и взял обеими руками мои плечи. — Нужно держаться.

— Ну что ж, — проговорил наконец доктор Лизандер, — думаю, что подписывать ничего уже не придется.

— Нет! — выкрикнул я. — Нет! Папа, нет!

— Давай-ка двигать домой, Кори. Уже самая пора.

— Но папа, я же молился, я просил! Я просил, чтобы он не умирал. Рибель не мог просто так взять и умереть. Он не мог поступить так со мной!

— Кори. — Голос доктора Лизандера был тих, но тверд. Мне пришлось взглянуть на него сквозь пелену горячих слез.

— Рибель…

Кто-то всхлипнул.

Звук был настолько неожиданным, что мы все вздрогнули, как будто в гулком выложенном кафелем помещении выстрелили из пистолета. Потом кто-то тяжело и хрипло вздохнул.

Рибель повернул к нам голову, из его ноздрей текла кровь и пена. Его здоровый глаз метался по сторонам, голова моталась из стороны в сторону, будто сознание его было затуманено долгим ужасным и тяжким сном.

— Мне казалось, вы сказали… — начал отец.

— Но он умер! — Доктор Лизандер был откровенно потрясен, его глаза буквально расширились от удивления. — Майн… Господи Боже мой! Эта собака была мертва!

— Он жив! — крикнул я. — Рибель жив. — Меня переполняло неизмеримое счастье. — Он жив! Я же говорил вам!

— Это невозможно! — потрясение выдохнул доктор Лизандер. Он едва мог держать себя в руках, его пальцы тряслись. — У него же остановилось сердце! У него остановилось сердце, и он не дышал. Он умер.

Рибель попытался подняться на лапах, но у него не было для этого сил. Потом сильно икнул. Ничего еще не понимая, я подошел к своему псу и дотронулся до теплой ложбинки на его спине. Рибель задрожал, потом, странно изогнувшись, припал щекой к стальному столу и принялся лизать сталь окровавленным языком.

— Он не умрет, — уверенно сказал я. Слезы у меня кончились.

— Я молился, и Смерть ушла от него.

— Я не могу… я не в силах… — начал было доктор Лизандер, но больше не сказал ничего.

Дело № 3432 так и осталось лежать на столе ветеринара неподписанным.

Рибель проспал всю следующую ночь и проснулся на другой день, потом поспал еще и опять проснулся. Доктор Лизандер каждый час выслушивал его сердце и измерял температуру, а показания аккуратно записывал в журнал. Спустившись из кухни, миссис Лизандер спросила нас с отцом, не хотим ли мы подкрепиться чаем с яблочным пирогом, и мы послушно поднялись вслед за ней наверх, в кухню. Я был совершенно спокоен; во мне поселилась непоколебимая уверенность, уверенность в том, что, пока меня не будет рядом, мой пес не умрет. Отец выпил чашку чая, предложенную ему миссис Лизандер, а я запил свой кусок пирога кока-колой. Потом отец попросил у миссис Лизандер разрешения воспользоваться телефоном, позвонил маме и сказал, что, похоже, Рибель выживет, а мы скоро вернемся домой.

Мне ведено было приготовить для Рибеля место в сарае Лизандеров, рядом с кухней. В этом сарае уже водилась кое-какая живность, в частности, в клетках обреталась парочка птиц, в колесе без конца носился сурок. Из птиц там жили канарейка и волнистый попугайчик, две другие птичьи клетки были пусты. Я спросил об этом миссис Лизандер, и та ответила, что очень любит сладкоголосое пение канареек, и принесла пакетик птичьего корма.

— Покормишь наш их пациентов? — спросила она, и я сказал, что да, конечно, покормлю.

— Только давай им понемножку. Они еще не совсем оправились, но скоро им должно полегчать.

— Кто их хозяева?

— Попугайчика принесла миссис Гровер Дин. А владелица канарейки — правда она миленькая? — миссис Юдит Харпер.

— Миссис Харпер? Моя учительница?

— Да, совершенно верно.

Наклонившись вперед, миссис Лизандер стала разговаривать с канарейкой, издавая языком тихие щелкающие звуки. Тихие и нежные трели, которые выводила жена ветеринара, показались мне очень странными, потому что лицо, производящее их, более всего напоминало лошадиную морду. Заметив, что в кормушке появился корм, канарейка принялась осторожно выбирать себе на завтрак семена.

— Ее зовут Колокольчик. Привет, Колокольчик, ты мой ангел!

У Луженой Глотки есть канарейка по имени Колокольчик! Вот это да, в голове не укладывается!

— Больше всего на свете я люблю птиц, — говорила мне тем временем миссис Лизандер. — Они такие доверчивые, так близки к Богу и так добры и чистосердечны. Только посмотри на них, на моих крылатых друзей.

Проводив меня обратно в гостиную, миссис Лизандер показала мне свою коллекцию из двенадцати фарфоровых птичек, аккуратно расставленную на пианино.

— Я привезла их с собой из самой Голландии, — сказала она. — Сколько я себя помню, они всегда были со мной, эти маленькие птички.

— Они очень красивые.

— Они не просто красивые, они прекрасны. Глядя на них, я предаюсь приятным воспоминаниям: я вижу Амстердам, каналы и тюльпаны, тысячи тюльпанов, отчего весной склоны холмов словно в огне.

Миссис Лизандер взяла в руку крохотную малиновку и указательным пальцем погладила ее алую грудку.

— Когда мы бежали, мне пришлось в спешке укладывать чемоданы, и мои птички сломались. Разбились вдребезги. Но я склеила их снова, собрала каждую по кусочку. Я постаралась, видишь, Кори, трещины почти незаметны.

Миссис Лизандер показала мне вблизи, где птички разбились на кусочки и как она склеила их.

— Я тоскую по Голландии, — проговорила она. — Очень тоскую.

— Может, вам стоит вернуться назад? Вы когда-нибудь думали об этом?

— Когда-нибудь, может быть, это станет возможным. Франц и я, мы много говорим об этом. Мы даже купили проспекты туристических фирм. Но тем не менее… то, что случилось с нами… нацисты и все эти ужасы.

Жена ветеринара нахмурилась и осторожно вернула малиновку на ее прежнее место между иволгой и колибри.

— Не все, однажды разбившееся на части, удается так просто склеить снова.

Я услышал собачий лай. Это был голос Рибеля, хриплый, но уже окрепший. Лай Рибеля доносился до нас через вентиляционное отверстие, поднимавшееся из подвала на цокольный этаж.

И сразу после этого я услышал, как доктор Лизандер зовет нас:

— Том! Кори! Идите сюда, скорее!

Мы застали доктора Лизандера за очередным измерением температуры Рибелю, в сотый или двухсотый раз. Рибель, по-прежнему сонный и притихший, похоже, все еще собирался умирать. Измерив температуру и озадаченно покачав головой, доктор Лизандер принялся осторожно накладывать лечебную мазь на искалеченную морду Рибеля. Доктор придерживал при этом иглы с прозрачными трубками, по которым в тело Рибеля все еще текла прозрачная жидкость, какой-то укрепляющий раствор.

— Я хочу рассказать вам кое-что. О температуре этого пса, — сказал он нам. — За последний час я измерил ему температуру четыре раза.

Док Лизандер взял со стола свой журнал и прочитал нам столбики цифр.

— Это неслыханно! Совершенно неслыханно!

— Что это означает? — спросил отец.

— Температура тела Рибеля опускается, медленно, но неуклонно. В течение последнего часа мне казалось, что температура стабилизируется, но это было временное явление; полчаса назад началось новое снижение, гораздо ниже той черты, что бывает после смерти. Вот, взгляните сами.

— Господи Боже мой, — охнул отец. — Так он совсем холодный.

— Вот именно, Том, млекопитающие не могут существовать при такой температуре тела, шестьдесят шесть… это слишком мало… это совершенно невозможно!

Я дотронулся до носа собаки. Он был ужасно холодный, непривычно, невероятно холодный. Мягкая шерсть Рибеля стала жесткой и колючей. Его голова медленно повернулась, и единственный уцелевший глаз отыскал меня. Он начал вилять хвостом, хотя это и требовало видимого усилия. Потом его язык выскользнул наружу из ужасной раны на морде, превратившейся в неподвижную, вечно улыбающуюся маску, и лизнул мою руку. Так вот, этот язык был холоден, как могильный камень.

Но Рибель все еще был жив.

Рибель остался в доме дока Лизандера и пробыл там несколько дней. За это время мистер Лизандер зашил Рибелю рану на морде, сделал кучу уколов антибиотиков и хотел было ампутировать искалеченную лапу, но Рибель неожиданно начал изменяться. Белая шерсть на лапе Рибеля выпала, и на свет появилась мертвая серая кожа. Заинтригованный переменами, доктор Лизандер решил повременить с ампутацией, наложил на лапу шину и стал наблюдать. На четвертый день интенсивного лечения, которое проводил док Лизандер, у Рибеля начался кашель, потом его стало рвать и у него отрыгнулся кусок мертвой плоти с кулак величиной. Доктор Лизандер положил кусок плоти в банку с формалином и показал мне и отцу. По словам доктора, это было мертвое легкое Рибеля, которое проткнули осколки ребер.

Но пес все еще был жив.

С самого дня трагедии каждый день после школы я ездил на Ракете к доку Лизандеру, чтобы проведать моего пса. Каждый день док Лизандер встречал меня с новым удивлением на лице, и каждый день у него было для меня что-нибудь новое: то Рибель отрыгнул кусочки костей, которые могли быть только осколками его раздавленных ребер, то из разбитой челюсти выпали зубы все до одного, то поврежденный глаз в один прекрасный день выкатился из глазницы словно белый фарфоровый шарик. Сначала Рибель несколько раз поел немного мяса и полакал воды, и газеты, которыми было выстелено дно его клетки, постоянно были измяты и пропитаны кровью. Через несколько дней Рибель совсем перестал есть и почти прекратил пить воду, он отказывался даже смотреть на еду, какие бы лакомства я ему ни приносил и чем бы ни соблазнял. Свернувшись клубком в углу клетки, он все время разглядывал что-то, находившееся у меня за спиной над правым плечом. Я понятия не имел, что могло так привлечь его внимание, и с ума сходил от беспокойства, думая о переменах, происходивших с моим приятелем. Он мог часами лежать неподвижно, словно провалившись в сон с открытым глазом, внимательно смотря проносившиеся в пустом воздухе сны. Он не реагировал даже тогда, когда я щелкал у него перед носом пальцами. Иногда, каждый раз неожиданно, вырываясь из странного ступора, Рибель принимался лизать мои руки своим мертвенным языком и тихо скулить. Он дрожал, плакал, он был ужасно несчастным, а потом снова впадал в свой туманный ступор.

Но Рибель все еще жил и не собирался умирать. — Кори, я хочу, чтобы ты послушал сердце Рибеля, — сказал как-то док Лизандер и дал мне стетоскоп.

Прислушавшись, я различил медленный, ужасно тяжелый и затрудненный удар: тук, потом новое тук — сердце моей собаки. Звук дыхания Рибеля напомнил мне скрип старой двери в заброшенном доме. Его тело было ни холодным, ни теплым; он просто был жив, и все тут. После того как я послушал сердце Рибеля, док Лизандер взял игрушечную мышь, завел ее, потом поставил на пол клетки и отпустил. Мышь принялась бегать взад и вперед перед носом у Рибеля, и все это время я слушал стук его сердца через стетоскоп. Рибель слабо повилял хвостом. Ритм ударов его сердца при виде мыши не изменился ни на йоту. Создавалось впечатление, будто в груди Рибеля работает на малых оборотах машина, какой-нибудь механический насос, который не останавливается ни днем ни ночью и не повышает своего напора ни при каких обстоятельствах, что бы ни происходило во внешнем мире. — Сердечный ритм моего пса напоминал ритмичную работу холодной машины, живущей в полном одиночестве в кромешной тьме, не знающей ни цели, ни радости существования. Я очень любил Рибеля, но этот стук пустого сердца я сразу же возненавидел.

Потом мы с доком Лизандером вышли на крыльцо и посидели немного в тепле октябрьского вечера. Я выпил стакан кока-колы и съел кусок фирменного яблочного пирога миссис Лизандер. На докторе Лизандере был синий кардиган на золотых пуговицах; к вечеру похолодало. Сидя в кресле-качалке и глядя на золотые холмы, он сказал:

— Все это выше моего понимания, Кори. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Никогда. Я думаю подробно описать этот случай и послать статью в журнал, хотя там мне скорее всего никто не поверит.

Сложив руки на груди, он подставил лицо последним лучам заходящего солнца.

— Рибель умер, Кори. Это медицинский факт. Я молча сидел и смотрел на дока Лизандера, медленно слизывая сладкий сироп с верхней губы.

— Рибель умер, — повторил доктор. — Наверное, тебе это непонятно, потому что это еще более непонятно мне самому. Рибель ничего не ест. И совсем не пьет воды. Его тело настолько охладилось, что в таких условиях все внутренние органы давно должны были отмереть. То, что у него бьется сердце… это можно сравнить с магнитофонной пленкой, склеенной в кольцо и проигрывающей один и тот же фрагмент с одинаковым ударом сердца, не медленным и не быстрым, просто постоянным и неизменным при любых обстоятельствах. Неживым. Его кровь, а точнее сказать, то, что мне удалось выжать из его вен, — это сплошной яд, отрава. Он тощает день ото дня, разлагается, но при этом продолжает жить. Ты можешь это объяснить, Кори?

«Да, — ответил я про себя. — В своей молитве я прогнал от него Смерть, вот в чем все дело».

Но я промолчал и не сказал ничего.

— Ну ладно. Тут какая-то тайна, не поддающаяся моему пониманию, — проговорил доктор Лизандер. — Из тьмы незнания мы вышли, во тьму незнания мы уйдем.

Последние слова, сложив руки на груди и мерно покачиваясь в кресле, он произнес, похоже, для самого себя.

— И не важно, о ком идет речь, о человеке или животном. Мне не нравился такой разговор и то, к чему клонит доктор Лизандер. Мне страшно было думать о том, что Рибелю становится все хуже и хуже, что его шерсть выпадает, что от него остаются только кожа да кости, что он ничего пьет и не ест и тем не менее — никак не умирает. Я не мог даже думать о пустом и бессмысленном звуке ударов его сердца, так напоминающем стук часов в доме, где никто не живет. Чтобы отделаться от этих мыслей, я сказал:

— Отец рассказывал мне, что вы стреляли в фашистов.

— Что? — переспросил док Лизандер, испуганно оглянувшись на меня.

— Отец сказал, что вы стреляли в фашистов и даже убили одного или двух, — повторил я. — В Голландии. Отец сказал, что вам пришлось стрелять в упор и вы видели, каким было лицо этого немца.

Док Лизандер не торопился с ответом, с минуту он помолчал. Мне стало неловко: я вспомнил, что, кроме всего прочего, отец просил никогда не расспрашивать доктора Лизандера ни о чем таком, не заводить с ним разговоры о войне и его прошлом в Европе, потому что доктор Лизандер не одобрял разговоры об убийствах. Что до меня, то все, что я знал о войне, сводилось к похождениям сержантов Рока и Сандерса, Человека-Галанта. Все мои представления о полях сражений были почерпнуты из телевизионных шоу да приправлены картинками из комиксов.

— Да, — наконец ответил доктор Лизандер, — я находился от него всего в паре шагов.

— Господи! — вздохнул я. — Вот уж, наверное, страху вы натерпелись! То есть… я хотел сказать… на вашем месте я бы наверняка испугался.

— Да, я тогда тоже испугался, очень сильно испугался. Мне было по-настоящему страшно. Этот немец ворвался ко мне в дом. У него был автомат. А у меня, чтобы защититься, был только пистолет. Немец был очень молод, юноша, почти мальчик. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать. Такой светловолосый голубоглазый юнец из тех, что обожают парады. И я застрелил его. Он упал сразу же.

Доктор Лизандер продолжал мерно покачиваться в кресле.

— Никогда раньше я не стрелял из пистолета в живого человека. Перед дверью нашего дома на улице было много фашистов, может быть, десяток; в любой момент они могли ворваться в дом. Что еще мне оставалось делать?

— Значит, вы герой? — спросил я. Доктор Лизандер невесело улыбнулся.

— Нет, никакой я не герой. Просто я сумел выжить, вот и все.

Я смотрел на то, как его руки стискивают и отпускают ручки кресла. Его пальцы были короткими и тупыми и напоминали мощный хирургический инструмент.

— Все мы до смерти боялись фашистов, все были очень напуганы. Блицкрыг. Коричневые рубашки. Ваффен ЭсЭс-Люфтваффе — в этих словах был подлинный ужас, от этих звуков леденело сердце. Через несколько лет после войны я встретил немца. Во время войны он был нацистом, настоящим нацистом. Настоящим чудовищем.

Подняв голову к небу, доктор Лизандер посмотрел на стаю птиц, пересекавших небосвод с запада на восток.

— Я долго присматривался с нему, изучал и в конце концов понял, что это просто человек — не более того. Обычный человек. Те же самые зубы, что и у меня, от него еще пахло потом, и у него была перхоть. Никакой не супермен, обычный слабый человек. Я рассказал ему, что был в Голландии а 1940-м и видел, как немцы захватили страну. Этот бывший нацист ответил мне, что никогда не бывал в Голландии, а после он… попросил у меня прощения.

— И вы простили его?

— Простил. Хотя многие мои друзья были раздавлены фашистским сапогом, не прошло и двух лет после войны, как я простил одного из этих исчадий ада. Потому что он был простой солдат и исполнял приказы. В характере немцев есть понятие железной необходимости, Кори. Они беспрекословно исполняют, полученный приказ, даже если им приказывают идти прямо в огонь. О да, конечно, я мог дать этому человеку пощечину и был бы прав. Я мог плюнуть ему в лицо и обругать его. Я мог задаться целью и натравить на него полицейских и травить его до тех пор, пока тюрьмы не загнали бы его в могилу. Но я не зверь. Что было, то прошло, и нечего зря ворошить прошлое. Ты согласен со мной?

— Да, сэр.

— А теперь пойдем и посмотрим, как там Рибель, а то мы совсем о нем забыли.

Доктор хрустнул коленями, поднимаясь из кресла, повернулся и пошел к сараю. Я отправился следом.

Прошло еще немного времени. Наступил день, когда мы с доктором Лизандером решили, что Рибеля можно забирать из лечебницы, потому что держать его там больше не было смысла. Рибель возвращался. За ним должен был приехать отец, чтобы отвезти нас с ним в пикапе.

Я по-прежнему любил своего пса: несмотря на то что его шерсть по большей части выпала и сквозь проплешины просвечивала серая кожа; несмотря на то что его череп был весь покрыт шрамами, изуродован и раздавлен; что его сломанная нога так и не восстановила свою форму и была тонкой и кривой как веточка. Мама наверняка не решится подойти к Рибелю, таким он стал страшным. Отец наверняка снова заведет разговор о том, что Рибеля нужно усыпить, чтобы он дальше так не мучился, но мне невыносимо было это слышать и даже думать об этом. Рибель был мой пес, и он все еще был жив.

Рибель совершенно ничего не ел, ни крошки. За последние дни он не выпил ни капли воды. Все время он сидел в своей клетке, потому что из-за своей изуродованной лапы он едва мог передвигаться. Мне ничего не стоило Ц5 пересчитать его ребра, все до единого: это было вдвойне страшно, потому что под пергаментной кожей можно было различить сломанные концы ребер. Я снова буду приходить днем из школы, и Рибель будет приветствовать меня, поднимая в мою сторону голову, и его хвост несколько раз двинется из стороны в сторону. Я покормлю его и выгуляю, а потом приглажу шерсть — стоило честно признаться, что от ощущения мертвой плоти под рукой у меня мурашки бежали по спине, — после чего Рибель снова впадет в прострацию, и я все равно что останусь один. Так будет продолжаться до тех пор, пока мой пес снова ненадолго не вернется к действительности, на какие-нибудь пять минут. Мои приятели все как один скажут, что Рибель так и не оправился после аварии, он все еще здорово болен и что лучше бы его усыпить. В ответ я спрошу, как бы они отнеслись к тому, если бы кто-то из них заболел и их усыпили бы, чтобы не возиться, и тогда они сразу заткнутся.

Вот так к нам в дом пришел призрак.

Приближался Хэллоуин. На полках у Вулворта появились картонные коробки с шелковыми маскарадными костюмами и пластиковые маски, блестящие повязки на голову и резиновые тыквы, ведьмины шляпы и резиновые пауки на капроновых паутинках. В прохладном воздухе возникло странное пугающее ощущение; над холмами повисла гнетущая тишина. Вокруг нашего дома бродили призраки, собираясь с силами для того, чтобы вволю порезвиться в октябрьских полях и поболтать с теми, кто согласится их слушать. Из-за моего повышенного интереса к различным чудовищам мои приятели и даже родители пребывали в полной уверенности, что Хэллоуин мое любимое время года.

Они были правы. Хотя и ошибались в причинах моей любви. По их мнению, в Хэллоуин я выпускал на волю скелет из шкафа, отпускал на волю ночные страхи, ненадолго устанавливая мир с завернутыми в белые простыни привидениями, обитавшими в покинутом доме на ведьминском холме. Но все было не так. Они ошибались. Все, что я чувствовал в те дни приближения Хэллоуина, — это притихший октябрьский воздух, в котором собирались на шабаш не десятицентовые гоблины, но неведомые могущественные силы. Эти силы невозможно было объять разумом обычного человека, у них не было названия; то был не Всадник без Головы и не воющие на луну оборотни или скалящие зубы вампиры. Эти силы были древни как мир и абсолютно чисты в своих зле или добре, составляющих их неотъемлемую сущность. Вместо того чтобы искать под своей кроватью гремлинов, я видел ночные армии, точившие мечи и топоры и острившие наконечники пик, пригодных для того чтобы помериться силой с клубящейся туманной мглой. Воображение рисовало мне шабаш на Лысой Горе во всей его неприкрытой дикости и отчаянной ярости, прервать который способен лишь хриплый крик петуха, возвещающий о приходе рассвета. Демоны в ненависти, печальном презрении и разочаровании все как один отворачивали укрытые капюшонами лица от восходящего солнца и разбредались по своим смердящим норам, ступая в такт гимну «Хор Светлейших». Я видел влюбленных, чьи сердца неизменно были разбиты, которые старались держаться тени, брошенных и рыдающих сирот, и женщину в белом, которая хотела только одного — добра незнакомцу.

И вот в один из таких тихих и прохладных вечеров в преддверии Дня Всех Святых я пришел к загончику Рибеля и увидел, что там кто-то стоит.

Рибель спокойно сидел у задней стены, его истерзанная шрамами голова была склонена набок. Не отрываясь, он глядел на одинокую фигуру, стоявшую напротив за металлической сеткой. Эта маленькая фигурка — мальчик, я сразу узнал его, — казалось, разговаривала с моим псом. Я даже различил негромкое бормотание. Прикрывая за собой дверь, я неосторожно скрипнул петлями: подскочив на месте, испуганный мальчик сорвался с места и бросился в лес, словно перепуганный кот.

— Эй! — крикнул я ему вслед. — Подожди!

Он и не думал останавливаться. Он несся по палой листве будто испуганная лань, не производя ни шелеста, ни звука. Лес расступился перед ним и принял его в свои объятия.

Под порывами ветра о чем-то переговаривались деревья. Поднявшись, Рибель обошел кругом свой загончик, приволакивая искалеченную лапу. Он остановился около меня, лизнул мою руку своим мертвенно-холодным языком и ткнулся мне в ладонь носом, скорее напоминавшим кусок льда. Подняв ко мне морду, он попытался облизнуть мне лицо, но я был не в силах дальше это выносить и отвернулся от запаха мертвечины, исходящего у него из пасти. Рибель покорно вернулся на свое место. Не прошло и минуты, как он снова впал в свой привычный транс, его взгляд замер на чем-то находящемся у меня далеко за спиной, чего я не смогу увидеть никогда. Несколько раз слабо вильнув хвостом, он коротко проскулил.

Я понял, что замерзаю, и, оставив Рибеля одного, вернулся в дом.

Той же ночью я проснулся от мучительного стыда за то, что не позволил Рибелю лизнуть меня в лицо. Это было одно из тех знакомых всем нам непереносимых переживаний, которые начинаются где-то в груди и постепенно поднимаются к горлу, встают там комком и не дают возможности свободно жить. Я отказал в ласке своему псу, просто так, необъяснимо и жестоко. В своем эгоизме я молитвой прогнал от него смерть; теперь он продолжает существование между нашим миром и миром потусторонним, неприкаянный и бесприютный и здесь, и там. Я отказал ему, а ведь все, чего он хотел, — выразить свою преданность, лизнуть в лицо. В полной темноте поднявшись с постели, я натянул на голое тело свитер и вышел на улицу через заднюю дверь. Я поднял руку, чтобы включить на крыльце свет, но, услышав короткий лай Рибеля, донесшийся из сарая, замер в темноте.

За несколько лет я отлично изучил повадки Рибеля. Я понимал смысл и значение любого его рычания, поскуливания и лая. Любое движение его уха или хвоста были для меня знаком вопроса или восклицания. Я сразу же узнал этот его лай: то был счастливый лай, радостный и веселый лай, которого я не слышал с тех пор, как Рибель умер и снова воскрес.

Медленно и осторожно я прикрыл заднюю дверь. Замерев в темноте перед противомоскитной сеткой, я прислушивался к происходившему на улице и в сарае. Я слышал подвывание ветра. Я слышал скрип последних осенних цикад, самых несгибаемых скрипачей. Я слышал, как Рибель еще один радостно гавкнул.

— Хочешь быть моей собакой? — услышал я голос маленького мальчика.

Мое сердце сжалось. Кем бы он ни был, он старался вести себя как можно тише.

— Я очень хочу, чтобы ты стал моей собакой, — повторил мальчик. — Ты такой хороший.

Из своего укрытия я не мог видеть ни Рибеля, ни мальчика, разговаривавшего с ним. Я услышал стук двери загончика и понял, что Рибель скачет и ставит лапы на сетку, так же как он делал раньше, в лучшие времена, когда к его клетке подходил я.

Мальчик снова что-то зашептал Рибелю. Я не мог различить ни единого слова.

Но к тому времени я уже точно знал, кто такой этот мальчик и откуда взялся.

Я открыл сетчатую дверь. Я постарался сделать это как можно осторожней, чтобы не скрипнуть петлями. Тихий скрип скрылся за стрекотанием цикад. Но все, что мне досталось увидеть, было тенью опрометью бежавшего к лесу мальчика, в чьих вьющихся рыжеватых волосах поблескивала луна.

Ему было всего восемь лет. Ему было восемь лет три года назад, и он останется таким на веки вечные.

— Карл! — крикнул я ему. — Карл Бэллвуд! Это был тот самый мальчик, что жил когда-то в самом конце нашей улицы и приходил поиграть с Рибелем, потому что его мама не разрешала ему завести собственную собаку. Это был тот самый мальчик, который задохнулся от дыма в своей постели во время пожара, начавшегося от искры в неисправной электропроводке, теперь он спал на Поултер-хилл под тяжким надгробным камнем с надписью «Нашему любимому сыну».

— Карл, постой! — крикнул я.

Мальчик оглянулся на бегу. На мгновение я заметил его бледное лицо, перепуганные глаза, в которых блеснул загнанный лунный свет. Мне показалось, что он не добежал даже до опушки леса. Его просто не стало, как будто никогда не было.

Беспокойно скуля, Рибель снова принялся кружить по клетке, мучительно волоча за собой искалеченную лапу. Время от времени он смотрел на лес с тоской и любовью, которых я не мог больше вынести. Я остановился перед дверью загона. Задвижка в моей руке была холодна.

Рибель был моей собакой. Моей собакой.

На заднем крыльце вспыхнул свет. Заспанный отец спросил:

— Кто это тут кричал, Кори?

Торопливо выкручиваясь, я ответил, что услышал, как кто-то возится в мусорных бачках. События последних недель лишили меня возможности свалить всю вину на Люцифера, потому что несчастная обезьянка погибла. В начале октября ее выследил и застрелил из дробовика Джазист Джексон. Заряд крупной дроби буквально разнес Люцифера в клочья. Люцифер, видите ли, повадился лакомиться спелыми тыквами с участка Джексонов. За тыквами ухаживала жена Джазиста, и тот не смог простить такое ночному грабителю. Я сказал, что в наших бачках, наверное, хозяйничал опоссум.

Утром за завтраком я не смог проглотить ни кусочка. В школе мой сандвич с ветчиной так и остался нетронутым. Дома за обедом я долго ковырял вилкой бифштекс, но так и не решился его отведать. Мама пощупала ладонью мой лоб.

— Голова нормальная, температуры нет, — сказала она, — но вид у тебя все равно какой-то скислый. Что с тобой, Кори? Мама всегда говорила «скислый», на манер южан.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил я. — Кажется.

— В школе все в порядке? — спросил отец.

— Да, сэр.

— Брэнлины больше не пристают?

— Нет, сэр.

— Но что-то все-таки случилось, верно? — продолжила допрос мама.

Я ответил им молчанием, говорить было нечего. Родители читали мои мысли с такой же легкостью, как проезжающий по дороге читает сорокафутовый транспарант «ПОСЕТИТЕ РОК-СИТИ».

— Хочешь поговорить?

— Я…

Подняв голову, я поглядел на нашу старую кухонную люстру, такую уютную и привычную. За окном на улице стояла темень. Ветер шелестел ветвями вязов, лик луны скрылся за облаками.

— Я натворил тут кое-что, — продолжил я, торопясь выговориться прежде, чем слезы стиснут мне горло и зальют щеки, — кое-что плохое.

Я рассказал родителям, как вымолил для Рибеля жизнь и прогнал от него смерть и как теперь об этом сожалею. Я поступил необдуманно и дурно, потому что смерть для Рибеля, страдавшего от невыносимых ран, стала бы избавлением. Если бы я запомнил Рибеля таким, каким он был, веселым и игривым, с радостными блестящими глазами, так было бы лучше для всех, а теперь мне осталось лишь полумертвое тело, в котором теплилась жизнь лишь благодаря моему эгоизму. Мне было жаль, что все так вышло, я хотел бы повернуть время назад, но это было не в моей власти. Я поступил дурно, и теперь мне было ужасно стыдно.

Пальцы отца все крутили и крутили чашку с кофе. Это помогало ему сосредоточиться, разобраться во всем, все разложить по полочкам, когда о стольком нужно было подумать.

— Я понимаю тебя. — Никаких других слов я не ждал от него с большим восторгом. — К счастью, в этом мире нет ничего такого, что нельзя исправить. Все, что для этого нужно, это наше желание. Хотя иногда это дается с большим трудом. Иногда для того чтобы исправить ошибку, нужно многим поступиться, вытерпеть боль, и тем не менее ты все равно должен сделать это, потому что иного пути нет.

Взгляд отца остановился на мне.

— Ты знаешь, что нужно сделать? Я кивнул:

— Нужно отвести Рибеля обратно к доктору Лизандеру.

— Я тоже так думаю, — кивнул отец.

Мы решили, что на следующий день так и сделаем. Той же ночью, в поздний час, я достал кусок гамбургера, который припас для Рибеля. Этот гамбургер порадовал бы всякую собаку. Я от души надеялся, что Рибелю понравится мясо, но он только понюхал гамбургер и снова, отвернувшись, уставился в лес, будто дожидаясь кого-то, кто вот-вот должен был оттуда появиться.

У моей собаки с недавних пор появился другой хозяин. Я немного посидел вместе с Рибелем, ежась на холодном ветру, пронизывавшем до костей и его, и меня. Где-то в глубине горла у Рибеля зарождался и умирал тихий скулящий звук. Я гладил его по голове, и он позволял мне делать это, но на самом деле находился где-то далеко. Я вспоминал, каким он был веселым щенком, сколько в нем было безудержной энергии, как неутомимо гонял он желтый мяч с маленьким колокочьчиком внутри. Я вспоминал, как мы частенько гонялись друг за другом и, как истинный джентльмен-южанин, Рибель всегда уступал победу мне. Я вспоминал, как мы вместе летали летом над холмами. Все это теперь хранилось лишь в моей памяти, но, несмотря на это, было гораздо правдивей самой правдивой правды. Я поплакал. Да что там, я ревел как корова.

Потом, поднявшись на ноги, я повернулся к лесу.

— Ты здесь, Карл? — спросил я. Конечно, никто не ответил мне. Карл всегда был очень стеснительным мальчиком.

— Я согласен отдать тебе Рибеля, слышишь, Карл? — сказал тогда я. — Ты слышишь меня?

Ответа не было. Но Карл слышал меня, я знал это точно.

— Можешь прийти и забрать его, слышишь, Карл? Я хочу, чтобы у Рибеля был настоящий хозяин, которого он будет любить.

В ответ тишина. Молчаливая, внимательная тишина.

— Рибель любит, когда его чешут за ухом, — продолжил я. — Карл? — снова позвал я. — Ты ведь сумел пережить тот пожар, верно? И выжил? А Рибель… он тоже станет таким, как был раньше?

Только шелест ветра в ответ. Шелест ветра — и все, больше ничего.

— Я ухожу, — сказал тогда я. — И больше сегодня не буду выходить.

Сказав это, я оглянулся на Рибеля. Он не сводил взгляд с леса и время от времени тихо вилял хвостом.

Я вернулся в дом, тщательно запер за собой дверь и выключил на крыльце свет.

Далеко за полночь меня разбудил счастливый лай Рибеля. Я не стал подниматься с кровати, потому что знал, что увижу, если выйду на заднее крыльцо и взгляну на собачий загончик. Лучше пускай они познакомятся друг с другом наедине, я не стану их беспокоить. Я перевернулся на другой бок и снова погрузился в сон.

На другой день, когда мы снова приехали к ветеринару, отец и доктор Лизандер позволили мне немного побыть с Рибелем. Они знали, что нам нужно попрощаться. Он облизал мне лицо своим холодным языком. Я погладил его по изуродованной голове и почесал за остатками уха, понимая, что это не может продолжаться вечно. Доктор Лизандер уже приготовил форму, которую нужно было подписать, прежде чем все будет кончено, и отец держал наготове ручку, которой я должен был поставить свою решительную подпись.

— Отец? — спросил я. — Рибель ведь мой пес? Мой отец все понял.

— Да, по-другому и быть не может, — ответил он и протянул мне ручку.

И я подписал Дело № 3432, и, оставив его на столе доктора, мы с отцом уехали домой, а Рибель остался у дока Лизандера. Когда мы вернулись, я сходил в сарай взглянуть на собачий загончик. Он показался мне ужасно маленьким.

Уходя из сарая, я оставил дверь загончика открытой.