В понедельник я обнаружил, что Демон ко мне охладела; ее грязные пальцы наконец оставили в покое мою шею. Теперь взгляд ее сумасшедших глаз не отпускал Ладда Дивайна. И все это сделала одна-единственная поздравительная открытка, легкомысленно приписанная себе Ладдом. В колледже из Ладда вышла настоящая звезда футбола; наверное, потому, что с некоторых пор в школе ему только и приходилось, что без устали практиковаться в умении быстро бегать и уворачиваться.

История с днем рождения Бренды Демона имела и еще одно последствие. Во время большой перемены я, будто невзначай, поинтересовался у Демона, как прошел праздник. Она коротко взглянула на меня, словно в ее новом мире я лишь на ноту отстоял от состояния полной невидимости.

— О, было очень весело, — ответила она, и ее взгляд вернулся к будущему футбольному чемпиону. — Собрались все мои родственники. Был пирог и мороженое.

— А подарки? Подарки были?

— Угу. — Демон принялась грызть свой грязный ноготь, при этом сальные волосы упали ей на глаза. — Мамочка и папуля подарили мне аптечку первой помощи, тетя Грета — перчатки, которые сама связала, а моя кузина Чили — засушенный венок из лесных цветов, который нужно повесить над кроватью на счастье. — Здорово, — проговорил я. — Это настоящее… Я едва это не пропустил. Теперь нужно было быстро отмотать пленку обратно.

— Кузина Чили? — переспросил я. — А как ее фамилия?

— Парселл. Вернее, раньше она была Парселл. До тех пор, пока не вышла замуж за фермерского парня и аист не принес им ребеночка.

Демон вздохнула.

— Правда, Ладд самый красивый в школе? Иногда мне кажется, что Бог просто обожает над нами насмехаться.

Прошел сентябрь; наступившее утро было уже октябрьским. За одну ночь холмы оказались расписаны золотом и пурпуром, будто над ними поработал какой-то трудолюбивый художник. Днем по-прежнему было тепло и даже жарко, но утром хотелось надеть свитер. Стояло бабье лето, когда в витринах зеленной лавки выставляют корзины, полные спелых плодов и овощей, а на тротуаре под ногами нет-нет да и попадется шуршащий палый лист.

У нас в классе прошел урок «Покажи и расскажи», на который каждый должен был принести что-нибудь важное и интересное, а потом рассказать остальным, что это такое и почему оно представляет ценность. Я принес несколько выпусков «Знаменитых чудовищ», зная наперед, что при виде такого сокровища Луженая Глотка взорвется, как шутиха, отчего я надолго укреплю свою репутацию героя Сопротивления. Дэви Рэй принес сорокапятку «Я тусуюсь» и фотографию электрогитары, на которой он мечтал научиться играть, как только его родители смогут оплачивать уроки. Джонни принес свои наконечники для стрел, аккуратно завернутые в вату и рассортированные по отдельным ящичкам металлической коробки для рыболовной наживки.

Без всякого сомнения, коллекция Джонни казалась нам настоящим чудом, над которым нужно было трястись. Наконечники были маленькие и большие, светлые и потемнее: глядя на них, хотелось думать о временах, когда леса еще были нетронутыми, единственным источником света в них были индейские костры, а Зефир существовал лишь в воспаленном мозгу какого-нибудь бесноватого шамана, бившегося в конвульсиях. Джонни собирал эти наконечники, сколько я его знал, то есть со второго класса. В то время когда мы, остальные, только бегали, прыгали и предавались легкомысленным играм, совершенно не обращая внимания на пыльные осколки прошлых эпох, попадавшиеся нам под ноги, Джонни не терял времени зря: он обшаривал лесные тропинки и русла ручьев в поисках изящных остроконечных предметов для пополнения своей чудесной коллекции. К описываемому моменту у него собралось около сотни экземпляров. Он часто и любовно чистил и полировал свои наконечники — никакого щелока или мыла, это было равносильно оскорблению, — перебирал их, любовался ими и снова тщательно прятал в коробку для рыболовной наживки и снастей. Иногда я представлял себе, как Джонни в своей комнате в одиночестве перебирает свое богатство, наверняка раздумывая при этом, какой была жизнь в Адамс-Вэлли двести лет назад. Может, Джонни представляет четырех приятелей-индейцев, у которых есть четыре собаки и четыре быстрых коня. Индейцы жили в вигвамах, в одной деревне, и любили посидеть кружком и поболтать о жизни, о школе и прочих вещах. Я никогда не спрашивал Джонни, о чем он думает, глядя на свои наконечники, но ведь могло быть так, что он думал об этом, верно?

В день, когда должен был состояться урок «Покажи и расскажи» — которого я вот уже неделю дожидался с тайным содроганием, пытаясь угадать, что же принесет нам похвастаться Демон, — я встретился со своими друзьями перед началом занятий на обычном месте, у школьного забора. Мы оставили наши велосипеды вместе с десятками других, приковав их за рамы персональными цепочками с замками. Некоторое время мы стояли на солнышке, которое в это прохладное утро только-только начинало пригревать.

— Давай покажи, — попросил Джонни Бен. — Не томи, покажи скорее, очень хочется посмотреть.

Как ни странно, трясшийся над своими сокровищами, словно над редкостными драгоценностями, Джонни всегда с удовольствием демонстрировал их желающим. Вот и на этот раз его не пришлось дважды просить.

— Вот, нашел в прошлую субботу, — сказал он, разворачивая комочек ваты и демонстрируя на свету его содержимое. — Если присмотреться, можно увидеть, что этот наконечник делали в спешке. Видите, какие неровные и грубые сколы? У человека не было времени, чтобы думать о красоте и симметрии. Ему просто был нужен наконечник для новой стрелы, чтобы пойти и добыть себе еду.

— Судя по его размеру, этот парень вряд ли сумел раздобыть что-то больше суслика, — заметил Дэви Рэй.

— Наверное, это был неудачный наконечник, — предположил Бен. — И охотник выпустил эту стрелу просто так, наудачу, даже не проследив, куда она улетела.

— Может, и так, — согласился Джонни. — А может быть, этот наконечник сделал мальчик, который только учился делать стрелы.

— Если бы каждый раз, чтобы добыть еду, мне нужно было делать наконечники и стрелы, — заявил я, — то я бы очень скоро ноги протянул от голода.

— Сколько у тебя здесь наконечников, Джонни? — У Бена явно чесались руки покопаться в коробке Джонни, и его удерживало только уважение перед древностью. — А какой у тебя из них самый любимый?

— Сейчас покажу. — Достав из заветного отсека комок ваты, Джонни принялся осторожно разворачивать его. Когда с ватой было покончено, Джонни показал нам свой лучший наконечник, свою гордость.

Черный, гладкий, почти идеально правильной формы.

Я помнил, откуда он взялся.

Этот наконечник Дэви Рэй нашел в лесной чаще во время нашего печально знаменитого похода с ночевкой.

— Здорово красивый, — восхищенно протянул Бен. — Блестит, будто его маслом смазали, да?

— Я только помыл его под струей воды, не полировал, ничего такого. Он сам так блестит.

Легко потерев наконечник смуглыми пальцами, Джонни положил его на ладонь Бена.

— Пощупай, — сказал Джонни. — На нем не чувствуется ни одного скола, такой он гладкий.

Подержав наконечник в руке, Бен передал его Дэви Рэю, а тот мне. На идеально гладкой поверхности наконечника имелся всего один скол, казалось, что лежавший на ладони овальный предмет тает, сливаясь с кожей. Стоило слегка сжать руку — трудно было сказать, где кончается наконечник, а где начинается плоть.

— Интересно, какой охотник его сделал? — проговорил я.

— Да, хотелось бы мне знать. Тот, кто его делал, никуда не торопился. Тот, кто его делал, хотел, чтобы его наконечник вышел лучше всех, что только бывают, чтобы снаряженная им стрела летела точно в цель, пусть ему и не удастся найти ее. Потому что для индейцев наконечники были больше чем просто наконечники; часто они заменяли деньги, а кроме того, служили показателем того, сколько усердия и терпения ты готов вложить в свою работу. По наконечникам можно было судить о том, что ты за охотник, насколько ты хорош, какой у тебя стиль: много дешевых наконечников или всего полудюжина, но самого высшего сорта, на которые можно положиться. Хотелось бы мне узнать, кто сделал этот наконечник.

В голосе Джонни звучало искреннее желание.

— Думаю, это был вождь, — сказал я. — Уверен в этом.

— Вождь? — Глаза Бена стали круглыми как блюдца. — Откуда ты знаешь?

— Кори приготовил для нас новую сказку, — объяснил ему Дэви Рэй. — В которой нет и единого слова правды, все враки с начала до конца.

— Нет, конечно же, это был вождь! — упрямо продолжал я. — Самый молодой вождь из всех, что когда-то были у племени! Ему было всего двадцать, а до него вождем был его отец!

— Ой, мама! — Сидевший под деревом Дэви подтянул к груди колени и обхватил их руками. — Если бы у нас в городе проводился конкурс на лучшего трепача, то ты, Кори, наверняка бы отхватил там первый приз!

Джонни тоже улыбнулся, но в его глазах горел неподдельный интерес.

— Рассказывай дальше, Кори. Давайте послушаем историю этого вождя. Как его звали?

— Я не знаю. Может, его звали… Бегущий Олень, я еще…

— Нет, это неподходящее имя, какое-то девчоночье! У вождя должно быть имя воина. Вроде «Большое Грозовое Облако»!

— Большое Грозовое Хныканье! — хихикнул Дэви Рэй. — Эх, Бен, тебя опять понесло.

— Вождя звали Раскат Грома, — сказал Джонни; он глядел мне прямо в глаза и не обращал внимания на пререкавшуюся парочку. — То есть не совсем так. Его звали Пять Раскатов Грома. Потому что он был высок, силен, мрачен и…

— Косоват, — подал голос Дэви Рэй.

— У него была дубинка, которой он разил как молнией, — закончил Джонни, и Дэви Рэй прикусил язык.

Я помолчал, глядя на наконечник, который поблескивал на моей ладони.

— Давай, Кори, — тихо, но настойчиво повторил Джонни. — Расскажи нам историю вождя по имени Пять Раскатов Грома.

— Вождь Пять Раскатов Грома, — задумчиво проговорил я, чувствуя, как в мозгу у меня соединяются воедино различные фрагменты истории, и тихо, то сжимая, то разжимая ладонь с наконечником стрелы, я объявил:

— Он был ирокез.

— Кри, — поправил меня Джонни.

— Кри, — согласился я. — Он был из племени кри, и до него вождем у кри был его отец, который погиб на охоте. Отец ушел охотиться на оленей и пропал, а потом его нашли умирающим на камнях — он сорвался с утеса и разбился. Старый вождь умер, но он успел рассказать своему сыну о том, что видел Первоснега. Да, именно это и сказал Пяти Раскатам Грома старый вождь перед смертью. Он видел Первоснега так близко, что отчетливо разглядел его белоснежную шкуру и рога, огромные и раскидистые, словно ветви дуба. Старый вождь сказал, что до тех пор, пока в этих лесах будет жить Первоснег, в них всегда будет много зверей и удачная охота. Если Первоснега кто-нибудь убьет, то придет конец и всему лесу, а вместе с ним, может быть, — и всему миру. После этого старый вождь умер, а Пять Раскатов Грома стал новым вождем, преемником своего отца.

— Мне всегда казалось, нужно быть воином, чтобы стать вождем, нужно сражаться, — сказал мне Дэви Рэй.

— А кто сказал, что Пять Раскатов Грома был мирным индейцем? — ответил я. — Всем была известна его воинственность. Ему пришлось сразиться с целым отрядом храбрецов, которые тоже хотели стать вождем. Просто дело было в том, что мир он предпочитал драке. Он отлично знал, когда лучше решать споры мирно, а когда дракой. У него был характер. Именно поэтому его звали не «Один Раскат Грома» и даже не «Два Раската Грома». Пять Раскатов Грома не часто удавалось вывести из себя, но уж если это случилось, тогда берегись! Его гнев напоминал Пять Одновременных Раскатов Грома.

— Скоро звонок, — сказал Джонни. — А что было дальше?

— Он был вождем… гм… довольно долго. Пока ему не исполнилось шестьдесят лет. Тогда он умер, а его место занял его сын Мудрый Лис.

Я оглянулся на школу: дети уже потянулись на уроки.

— Все потому запомнили Пять Раскатов Грома, что при нем все племена жили в мире. Перед смертью он взял в руки лук и выпустил в сторону леса свою лучшую стрелу, — чтобы люди нашли ее через сто лет. После того как Пять Раскатов Грома умер, люди из племени кри вырезали его имя на скале и похоронили его на тайном индейском кладбище.

— Вот как? — хихикнул Дэви Рэй. — А где это кладбище?

— Не знаю, — признался я. — Это тайна.

Друзья улыбнулись. Зазвенел звонок, возвещавший начало занятий. Я вернул наконечник Пяти Раскатов Грома Джонни, и Джонни снова завернул его в вату и спрятал в коробку для наживки. Поднявшись с мест, мы пошли к дверям школы, вздымая башмаками облака пыли.

— Как ты думаешь, может быть, вождь Пять Раскатов Грома действительно был? — спросил меня Джонни перед самой дверью.

— Само собой, был такой индеец! — подал голос Бен. — Раз Кори говорит был, значит, точно был.

Дэви Рэй издал звук, словно пустил ветры, хотя я был уверен, что строить насмешки у него сейчас и в мыслях не было. У него была особая роль в нашей компании — роль вечно сомневающегося и задиры, — роль, которую он играл очень хорошо. Я отлично знал, кем был Дэви Рэй на самом деле; ведь в конце концов, именно он дал жизнь Пяти Раскатам Грома.

И тут я услышал крик Ладда Дивайна:

— Убери от меня эту воробьиную голову! Несколько девчонок завизжали, потом закричал кто-то другой:

— О Господи!

Так Демон представила на общее обозрение свое сокровище.

Как я и предсказывал, демонстрация киночудовищ всему классу привела Луженую Глотку в колоссальное возбуждение. Мой альбом она запустила через весь класс с такой яростью, в сравнении с которой гнев Пяти Раскатов Грома мог показаться детской забавой. Луженая Глотка вопросила, известно ли моим родителям, чем я забиваю себе голову, каким мусором? После чего она пустилась в пространные разглагольствования: как жаль, что все чистое и прекрасное в этом мире так быстро приходит в упадок, уже пришло в упадок, и почему мне в голову не приходит почитать какую-нибудь книжку поприличней этого безобразия с чудовищами? Я тихо сидел за партой и молча внимал поучениям Луженой Глотки, как и подобало в моем положении. Но стоило классной приблизиться ко мне на шаг, как Демон открыла свою коробку — и зрелище четырех отрезанных воробьиных голов с выковырянными глазами, по которым ползали муравьи, заставило Глотку поспешно вернуться на свою кафедру.

Наконец закончился и этот день. В три часа прозвенел звонок, и мы радостно покинули школу до следующих занятий. В классе осталась Луженая Глотка, крики которой уменьшились до эха скрипучего шепота в наших ушах. По школьному двору стелились клубы пыли, школьники спешили воспользоваться дарами свободы. Как обычно, Дэви Рэй подначивал Вена;

Джонни поставил свою рыболовную коробку, чтобы отомкнуть свой велик, я тоже был занят сложной системой цепочек, с помощью которых Ракета крепился в забору.

Дальнейшее произошло очень быстро. Обычно такие вещи так и происходят.

Они появились из клубов пыли. Я почувствовал их прежде, чем увидел, и покрылся мурашками.

— Все четыре сосунка тут, все как один! — раздался первый зловещий шепоток.

Моя голова повернулась назад со скоростью кнута, потому что я узнал этот шепот. Дэви Рэй и Бен прекратили возню. Джонни тоже поднял голову, и его глаза потемнели от страха.

— Вот мы их и накрыли, — проговорил Гоча Брэнлин, из-за спины которого выглядывал Гордо. Их улыбки напоминали бритвенные разрезы; черные велики были при них. — Ты только посмотри на этих щенков. Гордо!

— Точно, щенки и есть.

— А что это такое?

Молниеносным движением Гордо выхватил у меня из рук журнал, который я принес показать. Обложка, на которой Граф Дракула Кристофера Ли шипел от бессильной ярости, разорвалась на две половинки.

— Гляди, что за дерьмо! — толкнул локтем в бок своего братца Гоча; Гордо мерзко захохотал, кивая на изображение стройной женщины-робота из «Метрополиса». — Настоящая порнуха!

— Все видать до ее долбаных титек! — заявил Гордо. — Дай-ка мне взглянуть! — Он вырвал у Гочи страницу, но тот не захотел расставаться с добычей — и моя собственность исчезла в их злобных ладонях, словно разъеденная кислотой. У Гочи осталась большая половина, остальное — часть груди в блестящей одежде, — варварски скомканное и скрученное, отправилось в карман грязных джинсов его братана. Гордо заверещал от притворной обиды.

— Ты, извращенец, ну-ка верни обратно! — Он решительно вступил в сражение за остатки журнала, однако Гоча твердо был намерен отстоять свое приобретение. В следующее же мгновение изуродованные остатки журнала сдались. Измятые страницы с изображениями мрачных и сияющих видений, героев и злодеев и фантастических пейзажей — все шлепнулось в пыль подобно летучей мыши, случайно попавшей на свет.

— Ты порвал его! — пронзительно завопил Гоча и так сильно пихнул братца в грудь, что у того изо рта вылетел фонтан слюны. Гордо с маху грохнулся в пыль на спину. Сам не свой от гнева, с перекошенным лицом, Гордо поднялся и сел. Его взгляд был понятен всем и каждому, но только не Гоче, который стоял над братом с занесенным кулаком, словно Годзилла над Гидрой.

— Ну что, мало тебе? — вопросил Гоча. — Вставай и полудишь еще!

Гордо и не думал двигаться с места. Его локоть опирался на фотографию Кинг-Конга, разрывающего скользкие кольца гигантского змея. Эти монстры так и не узнали покоя. Лицо Гордо было пугающе неподвижным и злым. Любой другой мальчишка, с которым обошлись так неожиданно безжалостно, от такого сильного удара в одно мгновение пришел бы в себя. Глядя на эту картину, я понял, что у Брэнлинов так же редки слезы, как на нашем школьном дворе зубы дракона, что все непролитые слезы и затаенные обиды превращали Гордо и Гочу именно в то, чем они были: в животных, неспособных покинуть свои клетки, как бы сильно они ни били свои жертвы и как бы далеко ни заезжали в их поисках на своих черных велосипедах.

Возможно, поразмыслив, я бы нашел в себе силы пожалеть их, но они не оставили мне времени.

Мигом подхватив ящичек для наживки, Гоча спросил, больше для проформы:

— А тут у нас что такое?

Джонни не успел ответить, не успел ничего сделать, даже не успел протянуть руки, чтобы защитить свое сокровище. Когда Гоча откинул защелку и поднял крышку, Джонни издал жалобный хныкающий звук. Здоровенная грязная лапа забралась внутрь и стала выгребать ватные комочки.

— Эй, приятель! — крикнули Гордо. — Погляди, что тут прячет этот скупердяй! Наконечники для стрел!

— Без балды, козлиная морда! — подхватил клич брата Гоча и, забыв на несколько минут о взаимной вражде, помог брату подняться. Они принялись перебирать коллекцию Джонни, выхватывая ватки и со смехом разбрасывая их по сторонам; страшно было смотреть на то, как Брэнлины рвутся добить свою жертву.

— Отдайте, — подал голос Джонни. Нечего было надеяться, что это могло остановить Брэнлинов раньше, не остановило это их и в тот раз.

— Эти наконечники мои. Отдайте, — повторил Джонни; на его щеках блестели пот и слезы.

Но что-то в голосе Джонни заставило Гочу поднять лицо и взглянуть вверх.

— Ты что-то бормочешь, черномазый?

— Я сказал, что это мои наконечники, и я хочу… чтобы вы их мне отдали.

— Он хочет, чтобы ему отдали их обратно! — каркнул Гордо.

— Ты, маленький кучерявый сучонок, ты опять хочешь неприятностей? — В правой руке Гоча держал пригоршню наконечников. — Ты, гад, пошел плакаться шерифу и попросил у него, чтобы тот заставил нашего папочку надрать нам задницу? Это ведь ты та самая сволочь, что на нас накапала?

Эта тактика на ни йоту не отвлекла Джонни от поставленной цели.

— Я хочу, чтобы вы вернули мои наконечники, — твердо повторил он.

— Эй, Гоча! Сдается мне, что этот индейский ублюдок хочет свои долбаные наконечники обратно!

— Ребята, — начал я, — почему бы нам не… — Но через мгновение Гоча уже дышал мне в лицо, его руки стискивали отвороты моей рубашки, а моя голова была больно прижата к чугунным прутьям ограды.

— Маленький сосунок. — Гоча издал ртом противный всасывающий звук. — Маленький извращенец, сосунок.

Я заметил, как в фаре Ракеты на миг появился золотой глаз — он оценивал сложившуюся ситуацию, — потом глаз так же моментально исчез.

— Эй ты, на, держи свои наконечники, сквочий сын. — С этими словами Гоча швырнул пригоршню наконечников в пыль школьного двора. Джонни явственно дрожал, словно его насквозь пробрал озноб. Он молча смотрел, как рука Гочи снова исчезла в рыболовной коробке, как появилась оттуда, как очередная пригоршня наконечников полетела, разбрасываемая щедрой рукой сеятеля, словно это была дешевая, ничего не значащая щебенка.

— Сучонок, сосунок, сосунок, сосунок! — твердил мне в лицо Гордо, стискивая мою шею своей паучьей лапой, с которой могла сравниться разве что стальная проволока. От возбуждения у него текло из носа; от него несло горелым маслом и какой-то тухлятиной.

— Перестань, — прохрипел я. Дыхание, которое доносилось до моих ноздрей, тоже не было французской парфюмерией.

— Давай, давай, лей слезки — хнык-хнык! — Гоча принялся насмешливо подхныкивать, одновременно горсть за горстью продолжая вынимать из коробки коллекцию Джонни и разбрасывать ее по двору. — Хнык-хнык!

— Хватит! Прекрати это сейчас же! — заорал что есть мочи Дэви Рэй.

И сразу в пальцах Гочи появился тот самый — наконечник стрелы, гладкий и черный, почти идеальной формы. Даже тупой Гоча понимал, что он держит в пальцах что-то особенное, потому что он на мгновение прервал свои движения сеятеля и пристально рассмотрел черный наконечник.

— Не надо, — с мольбой в голосе прошептал Джонни. Что бы там ни увидел Гоча в черной глуби наконечника, может, самого вождя Пять Раскатов Грома, это видение пришло и ушло, канув в вечность. Широко размахнувшись, Гоча махнул рукой, его пальцы разжались — и черный наконечник понесся в воздухе. Пролетев по баллистической кривой, крутясь и переворачиваясь, наконечник скрылся в траве и полыни у мусорных бачков. Я услышал, как Джонни захрипел, словно его пнули в живот.

— Что скажешь о таком полете, ты, сквочий… — начал Гоча, но не успел договорить, потому что в следующее мгновение Джонни бросился вперед, и когда расстояние между ним и Гочей сократилось как раз до дистанции удара, не преминул этим воспользоваться и впечатал стремительный прямой правой в подбородок Гочи Брэнлина.

Покачнувшись, Гоча мигнул, на его лице отразилась сильная боль. Из его рта вывалился язык, на котором отчетливо видна была кровь. Отбросив в сторону злополучную коробку, Гоча прохрипел:

— А вот теперь ты труп, негритянское отродье!

— Задай ему, Гоча! — заорал Гордо.

Джонни не следовало начинать драку. Я знал это, а также я знал, что он и сам это понимает. Кулаки Брэнлинов однажды уже уложили его в больницу. До сих пор у Джонни кружилась голова и ему приходилось глотать таблетки; к тому же он был гораздо ниже Гочи.

— Беги, Джонни, беги! — закричал я.

Но Джонни уже отбегал свое.

Гоча, шатаясь, двинулся на него. Первый же удар попал Джонни в плечо и отбросил его назад; от второго кулака в лицо Джонни уклонился и тут же всадил что есть силы свой кулак Гоче в ребра.

— Драка! Драка! — раздались со всех сторон крики парней и девчонок, что еще оставались к тому времени на дворе.

Что было силы я оттолкнул от себя Гордо. Чтобы удержаться на ногах, Гордо пришлось разжать руки, сомкнувшиеся у меня на горле: взмахнув пятернями в воздухе, он случайно коснулся руля Ракеты.

— Мать твою! — заорал он ни с того ни с сего, поднес к физиономии руку и посмотрел на палец. Между большим и указательным пальцами, в белой ложбинке мясистой плоти, действительно обильно потекла кровь.

— Эта дрянь меня укусила! — раздался над моей головой его оскорбленный крик, будто он имел в виду дефектный винт, или заусенец, или что-то такое. Впоследствии я тщательно осмотрел Ракету и не нашел в нем ни одного изъяна. Чтобы пнуть Ракету, Гордо повернулся ко мне задом. И вот тут во мне заговорил Пять Раскатов Грома.

Он сказал мне то же самое, что сказал недавно Джонни: с меня хватит.

Я никогда не был пинчером. Если Гордо хотел, чтобы его пнули, то мне этого было более чем достаточно. Отступив на шаг и чувствуя, как в жилах бурлит кровь, я пнул его в зад с такой силой, что от его воя со всех деревьев на милю вокруг поднялись вороны. Кружась, он заплясал, изображая сумасшедшую джигу. Джонни и Гоча, сцепившись, катались по земле, вокруг них клубилась пыль, их кулаки взлетали и падали. Дэви Рэй и Бен уже были готовы ввязаться в драку, если бы Гоча оседлал Джонни и молотил его кулаками почем зря. Но ситуация не была столь однозначной: Джонни успешно оборонялся. Извиваясь как змея, он вырывался и уклонялся, и его мокрое лицо было бледным от пыли. Гоча ухватил Джонни рукой за волосы, но тот сумел освободиться. Гоча врезал Джонни кулаком в подбородок, но в глазах Джони не отразилось и тени боли. Но вскоре пришло время Джонни: он бился с отчаянием человека, которому нечего терять, кроме своего достоинства. Удары уравновесились; Гоча стал хрипеть и крякать от боли и крутиться, как раздавленный дождевой червяк.

— Драка! Драка! — несся отовсюду веселый клич. И вот уже круг зевак собрался вокруг Джонни и Гочи, выясняющих в пыли отношения.

К тому времени Гордо погнался за мной с палкой в руке.

Меня совсем не радовала перспектива того, что мозги из моей головы вот-вот выбьют или вместо меня пострадает Ракета. Я прыгнул в седло, ловко поднял подножку и, налегая на педали, покатил прочь, мечтая только об одном — оставить между собой и злобными Брэнлинами как можно большее расстояние. Я подумал, что, может быть, Гордо отвернет от меня, даст мне возможность ловким маневром выбить из его руки палку. Но я оказался не прав. Вскочив на своего черного скакуна, Гордо пустился за мной вдогонку, оставив Гочу сражаться в одиночку.

У, меня не осталось времени, чтобы хоть что-то прокричать Дэви Рэю или Бену. В любом случае они вряд ли услышали бы хоть что-нибудь сквозь рев толпы, распаленной видом крови. Я сам не свой понесся от Гордо через двор, к школьным воротам и дальше — к бесконечным городским улицам. Оглянувшись, я увидел налегавшего на педали Гордо. Его голова была низко наклонена к рулю, ноги работали как сумасшедшие, а глаза видели только одно: жертву — меня. Решив повременить с воротами, я пустил Ракету в новый круг по двору, надеясь, что друзья хоть как-то мне помогут.

Но Ракета не позволил мне сделать это.

Он полетел вперед к воротам. Руль будто приварили к раме. У меня не осталось другого выбора: только гнать все вперед и вперед по выбоинам тротуаров и щербатым улицам, чувствуя, что со мной творится что-то странное.

Ход стал чудовищно легким, таким легким и быстрым, что я едва мог удерживать ноги на педалях. По правде сказать, мои тапочки не раз и не два слетали с педалей, которые продолжали крутиться самостоятельно. Цепь Ракеты продолжала с пощелкиваниями перематываться через звездочки.

Ракета несся вперед и вперед, а я, сидевший на нем седок и его хозяин, не делал ничего, только держался в седле, вцепившись в руль своего взбесившегося коня. Наша скорость нарастала, в моих ушах свистел ветер. Я вновь оглянулся через плечо; подобный неотвратимому всаднику Апокалипсиса, Гордо по-прежнему висел у меня на хвосте.

Он хотел добраться до моей шкуры и не собирался останавливаться до тех пор, пока эта самая шкура не окажется в его руках.

На школьном дворе Гоче с трудом удалось оторвать от себя Джонни и подняться на ноги. Прежде чем Гоча прицелился и нанес новый удар, Джонни врезал ему в коленную чашечку, они снова очутились в пыли под восторженные крики зрителей. Чуть успокоившись, Дэви Рэй и Бен оглянулись в поисках меня, но Ракета исчез, и вместе с ним исчез и черный велосипед Гордо.

— Вот черт! — только и мог сказать Бен.

Велосипед Гордо был быстрым, чертовски быстрым. Гордо мог обогнать на нем любой велосипед в Зефире. Но Ракета не был похож на остальные велосипеды. Ракета мог нестись, словно гончая из самого ада; иногда я с ужасом думал, что будет, если цепь соскочит со звездочки. Мы пролетели мимо дворника, сметавшего палую листву с тротуара. Мы пролетели мимо двух леди, беседовавших на чьем-то дворе. Мне до смерти хотелось остановиться, но стоило только надавить на тормоза, как Ракета издавал высокий шипящий звук, отказываясь слушаться меня, своего повелителя. На следующем перекрестке я попытался свернуть направо, к дому. Но Ракета хотел другого и взял влево. Когда мой велосипед обогнул угол на такой скорости, что наклон превысил сорок пять градусов, я заорал от страха; при этом переднее колесо проскочило ровнехонько между двумя здоровенными выбоинами в асфальте. Я был на волосок от смерти, я слышал за спиной ее дыхание. Но Ракета снова был на тротуаре, и ветер опять свистел в моих ушах и дуге руля.

— Чего ты добиваешься? — заорал ему я. — Что ты хочешь? Куда ты меня везешь?

Но кричать было бесполезно — Ракета взбесился. Вновь оглянувшись, я убедился, что Гордо все еще держится у меня за спиной; его лицо стало пунцовым, а дыхание со свистом вырывалось из легких.

— Лучше остановись, недоносок! — заорал он мне в спину. — Я ведь все равно тебя поймаю!

Не поймаешь, если Ракете по силам такая гонка. Каждый раз, когда я пытался заставить Ракету свернуть к дому, тот отказывался повиноваться. У моего велика была впереди собственная цель, и мне оставалось лишь послушно повиноваться, с ужасом ожидая ее появления.

Сражавшиеся в клубах пыли на школьном дворе снова поднялись на ноги. Гоча, который не имел привычки связываться с кем-то, кто мог дать сдачи, к тому времени продемонстрировал свои слабые стороны: он бил наудачу, не целясь, он не был вынослив, поэтому к этому моменту уже шатался как пьяный. Джонни же был неутомим: словно балетный танцор, он приседал и уклонялся от ударов, подскакивал как на пружинках, заставляя Гочу раз за разом промахиваться и терять силы. Когда же Гоче это наконец надоело и он бросился вперед, словно стопудовый бульдозер, решив покончить со всеми своими проблемами раз и навсегда, уклоняться пришлось только постороннему маленькому мальчику. В результате Гоча не встретил неприятеля в намеченной точке и растянулся в пыли, запутавшись в собственных ногах.

Его и без того избитый подбородок пребольно стукнулся о каменистую землю. Но Гоча нашел в себе силы подняться снова. Снова бросившись в атаку, он опять не нашел перед собой ничего: Джонни уже был в другом месте, где стоял, выставив перед собой кулак, на который Гоча налетел всей своей мощью, словно на копыто лукавого дикого Пана.

— Стой на месте, черномазый! — не заорал, а захрипел он. — Стой на месте, ты, негритянский ублюдок!

Грудь Гочи тяжко вздымалась, его щеки были красными, словно пара свежих отбивных.

— Хорошо, — согласно кивнул Джонни, из носа которого обильно текла кровь, а на подбородке сверкала здоровенная ссадина. — Давай, иди сюда.

Гоча рванул в атаку. Джонни сделал молниеносный финт влево. Дэви Рэй рассказывал потом, что смотреть на это было все равно что живьем увидеть в бою самого Кассиуса Клея. Гоча ринулся налево, а Джонни, вложив всю оставшуюся силу в правую руку, врезал прямой в левую скулу противника, от чего голова Гочи жутко дернулась назад. В тот миг, по словам Бена, глаза Гочи закатились так, что видны были только белки. Но у Джонни оставался для Гочи еще один удар Грома: шагнув вперед, Джонни так врезал Гоче по зубам, что все, даже стоявшие в десяти метрах, услышали, как со звуком пистолетного выстрела из суставов Джонни вылетели две костяшки.

Гоча не издал ни звука. Даже не всхлипнул. Просто упал на землю, как большое подрубленное дерево. Так он лежал, истекая кровью. Один из передних зубов выскользнул из его губ, после чего в тяжкой, гнетущей тишине Гоча затрясся и зарыдал.

Никто не предложил ему помощь. Кто-то засмеялся. Кто-то презрительно фыркнул:

— Рева-корова, позови мамочку! Бен хлопнул Джонни по спине. Обняв Джонни за плечи, Дэви Рэй сказал ему:

— Ты показал ему, кто здесь крутой, верно? Джонни стряхнул с плеча руку. Утерев нос тыльной стороной ладони, он крякнул и опустил руку от нестерпимой боли (вскоре доктору Пэрришу придется вставить в выбитые костяшки пальцев две спицы). Родители Джонни зададут ему перцу. Они в конце концов поймут, зачем он столько времени проводил в своей комнате; долгими летними днями он читал книгу за три с половиной доллара, заказанную по почте и присланную прямо из издательства. Книга называлась «Основы рукопашного боя», автор Шугар Рэй Робинсон.

— Никакой я не крутой, — ответил Джонни и, наклонившись к Гоче, спросил:

— Помочь?

К сожалению, я не был знаком с теорией рукопашного боя Шугара Робинсона. Подо мной был только Ракета, а позади только безжалостный преследователь — Гордо. Когда Ракета внезапно повернул на лесную тропинку, я с ужасом понял, что близится наш последний раунд.

Ракета не слушался тормозов, отказывался даже отзываться на мои отчаянные попытки повернуть руль. Если теперь мой велосипед окончательно спятит, я слечу с него вверх тормашками. Привстав в седле, я приготовился нырнуть в кусты.

Однако когда Ракета прорвался сквозь кущу деревьев на опушке, направо от нас открылась большая прогалина, полная подлеска, кустов и всяческого мусора, и со скоростью, от которой волосы поднялись дыбом у меня на затылке, мой велик понесся прямиком туда.

Мне показалось, что я пронзительно заорал. Я точно намочил штаны и так крепко вцепился в руль, что кисти у меня болели после этого еще дней пять.

Содрогнувшись так, что зубы у меня жутко щелкнули, а позвоночник превратился в прут, готовый переломиться, Ракета приземлился на другой стороне поляны, удачно перемахнув мусорный овраг. Этот прыжок обошелся недешево и самому Ракете: его рама загудела, покрышки заскользили по ковру из листьев и сосновых игл. Мы с ним, обессилев, рухнули на землю. Я видел, как рвется ко мне сквозь путаницу кустов и кучи мусора Гордо, как перекосилось от страха его лицо, когда он наконец увидел, что перед ним нет дороги, что впереди только глубокий овраг с разной дрянью на дне. Гордо нажал на тормоза, но скорость его была слишком велика, чтобы остановиться вовремя. Заскользив на боку, черный велосипед Гордо утянул вниз своего хозяина; по пути он перевернулся и в конце концов упал на кусты полыни и чертополоха.

Овраг вовсе не был так глубок. Там совсем не торчали шипы и колючки и почти не было острых корней. Гордо мягко приземлился на кучу дикого винограда и прочей растительности; ниже под растениями, по счастью, оказались драные подушки, крышки мусорных баков, несколько алюминиевых коробок от сладких пирогов, рваные рубашки, носки, ковры и все такое прочее. Гордо с минуту побарахтался в путанице дикого винограда, пытаясь выбраться из-под своего черного велосипеда. Он был не из тех, кто позволял собой помыкать.

— Жди меня наверху, маленький урод. Жди меня там, если жизнь дорога…

Внезапно он вскрикнул от страха.

Потому что в овраге он был не один, там был кто-то еще.

Гордо приземлился прямо на голову этого кого-то, когда оно поедало остатки кокосового крема из коробки, украденной с подоконника кухни близлежащего домика не более получаса назад.

Это был Люцифер, который совершенно не желал делиться сокровищами из своей мусорной кучи, и он был очень, очень зол.

Вскочив на заросли дикого винограда, обезьяна оскалилась и бросилась на Гордо, выпустив из-под хвоста струю жидкого вонючего дерьма.

Гордо оставалось только бороться за свою жизнь. Зловредная обезьяна впилась в его щеки, руки и уши так больно, что кожа там мгновенно покрылась синяками, потом почти оторвала Гордо палец. При этом она верещала, как иерихонская труба, и воняла, что авгиевы конюшни, не желая покидать свой любимый овраг и убираться восвояси. Спастись бегством решил сам Гордо; но Люцифер не отставал ни на дюйм. Он несся позади пришельца в свой мусорный мир, вереща, плюясь и испражняясь. В один высокий прыжок оседлав голову Гордо, Люцифер вырвал оттуда клок обесцвеченных волос; он напоминал слона, оседлавшего императора.

Я поднял Ракету и забрался в седло. Мой велик вновь стал послушным, его боевой дух испарился. Пока я пробирался вокруг оврага в поисках тропинки, я с содроганием представил, на кого будет похож в ближайшие дни Гордо, какой станет его рожа, искусанная Люцифером и изъеденная ядом дикого плюща, из зарослей которого Гордо пришлось выпутываться как из объятий самого зла. Он превратится в ходячего урода. Если, конечно, он сможет ходить после подобного приключения.

— Ты, парень, знаешь свое дело, — сказал я Ракете.

Побежденный черный велосипед остался лежать на дне оврага. В любом случае на то, чтобы отмыть его, после того как его достанут оттуда, придется извести не один флакон шампуня.

Я покатил обратно. Драка в школьном дворе уже закончилась, но три человека все еще бродили по школьному двору. Один из них держал под мышкой коробку для рыболовной наживки.

Мы разыскали и собрали большую часть наконечников для стрел. Но не все. Около десятка оказалось втоптано в землю. Так сказать, пошли в жертву. Среди них был и гладкий черный наконечник вождя Пять Раскатов Грома.

Из-за пропажи наконечника Джонни заплакал. Он сказал, что не станет больше его искать, потому что такая, видно, у него судьба. Он сказал, что если не он, то кто-нибудь другой наверняка найдет его, лет этак, скажем, через десять — двадцать или того больше. Как бы то ни было, наконечник Пяти Раскатов Грома потерян для него навсегда. Джонни был его хранителем на короткое время, до тех пор пока наконечник не оказался нужен вождю на его поле Счастливой Охоты.

Мне всегда было интересно, что именно имел в виду преподобный Лавой, когда говорил о «чести». Теперь я это понял. Отдать что-то, что тебе дороже всего на свете, и чувствовать себя от этого счастливым, вот что означает «честь».

Итак, честь для Джонни была чем-то священным. Сам же я в ту пору еще не знал того, что моя честь вскорости тоже будет подвергнута испытанию.