В конце октября отец купил мне велосипедную проволочную корзину, которую мы прикрепили к Ракете. Поначалу мне казалось, что велик с корзиной — это круто. Так продолжалось до тех пор, пока мне не дали понять, что корзина нужна для того, чтобы выполнять разные мамины распоряжения и помогать ей. Примерно в то же время мама прилепила к доске объявлений у церкви бумажку, в которой было написано, что у Мэкинсонов всегда можно купить свежую домашнюю выпечку, сдобу, торты, пирожные и прочее. Точно такое же объявление мама повесила у парикмахерской. Вскоре начали поступать первые заказы, и не прошло и нескольких дней, как мама по локти перепачкалась в муке, яйцах и сахарной пудре, с головой уйдя в работу.

Как я скоро выяснил, причиной такой перемены в нашем быту было то, что отцу сократили рабочие часы в молочной. Наши доходы уменьшились, и нам пришлось искать новые пути для заработков, хотя все это вроде бы меня и не касалось. Дела «Зеленых лугов» шли из рук вон плохо, заказов существенно поуменьшилось. Многие клиенты «Зеленых лугов», покупавшие продукты в молочной с незапамятных времен, решили, что подобные услуги им больше не нужны. Причиной стал новый супермаркет, с недавних времен появившийся в Юнион-Тауне. Двери супермаркета были открыты под аккомпанемент духового оркестра колледжа Адамс-Вэлли, прошедшего маршем по улицам города. Громадина-супермаркет под названием «Деликатесы от Большого Поля» без труда мог поглотить наш малюсенький «Пигли-Вигли» подобно тому, как кит глотает спасательную шлюпку. В супермаркете имелись секции для всего, что только способен представить себе истинный гастроном. Молочная секция представляла собой отдельное государство в государстве, а собственно молоко, как и было предсказано, продавалось в полупрозрачных пластиковых бутылках, которые не нужно было мыть и возвращать в магазин. Пластиковые бутылки были баснословно дешевы, и в связи с этим «Большой Поль» продавал молоко по таким ценам, от которых «Зеленые луга» затрещали по швам. Перемены в бизнесе привели к тому, что обычный маршрут моего отца становился все короче и короче. Людям пришлись по нраву нововведения супермаркета вообще и новые пластиковые бутылки с молоком в частности, бутылки, которые можно было не задумываясь выбрасывать. Кроме всего прочего, «Большой Поль» был открыт до восьми часов вечера, что само по себе было неслыханно.

Водрузить корзину на Ракету было равносильно тому, как использовать вольных морских альбатросов для доставки почты, но я стойко перенес все беды. Я исполнял свои обязанности и день за днем развозил пирожные и сдобу нашим клиентам, чувствуя, как время от времени Ракета подо мной сжимается в безмолвном протесте, тем не менее покорно продолжая осторожно нести своего седока. Ни один пирожок ни разу не упал у нас за все время нашего совместного труда.

Чтобы отблагодарить доктора Лизандера за то, что он уделил Рибелю столько внимания, мама решила специально испечь для него и его жены пирог с тыквой — который удавался у нее лучше всего — и угостить их бесплатно. Когда пирог был готов, она положила его в коробку, перевязала коробку веревочкой, и, положив коробку с пирогом в корзину Ракеты, я покатил к дому доктора Лизандера. По пути к дому ветеринара я встретил братьев Брэнлинов. Гоча поприветствовал меня легким кивком головы, а Гордо, на ободранной Люцифером голове которого все еще красовалась повязка, метнулся в ближайший переулок, мелькнув, как черная молния. Добравшись до цели, я слез с велосипеда, поднялся на крыльцо ветеринара и постучал в дверь. Через минуту мне открыла миссис Лизандер.

— Вот, мама испекла это специально для вас и доктора, — сказал я, вручая ей наш подарок. — Это пирог с тыквой.

— О, как это мило.

Миссис Лизандер взяла у меня из рук коробку и осторожно понюхала ее.

— Ах, Боже мой, ведь это со сметаной?

— Нет, только сухое молоко, так мне кажется. Я знал это наверняка. На кухне у мамы было полно банок из-под сухого молока «Пет Милк».

— Мама только что его испекла. Он очень свежий.

— Передай маме, что я очень благодарна ей, она очень добра, но, Кори, к несчастью, ни я, ни мой муж не едим молочных продуктов. На молоко и все молочное у нас с ним аллергия.

Миссис Лизандер смущенно улыбнулась мне.

— Благодаря аллергии мы и познакомились. Мы встретились в клинике в Роттердаме: в то время у нас обоих были красные и распухшие лица.

— Извините, миссис Лизандер, мне очень жаль, но ни я, ни мама ничего об этом не знали. Тогда, может быть, вы кому-нибудь отдадите этот пирог? Моя мама печет отличные пироги с тыквой, самые лучшие, все об этом знают.

— Я уверена, что лучше этого пирога не сыщешь на всем свете. Прекрасный пирог.

Пьеркрасный, вот как сказала миссис Лизандер.

— Стоит мне оставить пирог на кухне, как Франц обязательно доберется до него ночью и отведает кусочек. Он у меня настоящий сластена. Он не выдержит такого соблазна, а потом дня на два или на три покроется сыпью и будет весь чесаться и не сможет надеть вообще никакой одежды. Так что лучше он даже не услышит запаха этого пирога, иначе он будет ходить голый, как этот Верной Такстер.

Представив дока Лизандера в «костюме» Вернона, я рассмеялся.

— Хорошо, мэм. Я отвезу пирог обратно. Мама придумает, как с ним поступить. Я попрошу ее сделать для вас что-нибудь другое, без молока.

— В этом нет необходимости. Она и так была достаточно добра к нам.

Я кивнул, но задержался в дверях, потому что вспомнил кое-что, о чем хотел спросить доктора Лизандера.

— Что-то еще, Кори? — спросила меня миссис Лизандер.

— Могу я увидеть доктора? Всего на минутку, я не задержу его надолго.

— Он только-только прилег отдохнуть. Он опять всю ночь слушал музыку по радио.

— Он слушает радио по ночам?

— Да, специально для этого он купил себе коротковолновый приемник. Иногда Франц почти до рассвета слушает иностранные радиостанции. Может быть, мне что-нибудь ему передать?

— Э-э-э… лучше я сам поговорю с ним когда-нибудь потом.

Я хотел спросить у дока Лизандера только, не нужен ли ему помощник для дневной работы. За последнее время, наблюдая за работой доктора Лизандера, я проникся к нему уважением, решив, что служба ветеринара — очень важное занятие. По сути дела, ничего не мешало мне быть одновременно и ветеринаром, и писателем. Потому что ветеринары всегда будут пользоваться спросом, точно так же, как никогда в нашем мире не упадет спрос на молочников.

— Я как-нибудь еще зайду, — сказал я миссис Лизандер и, повернувшись, упаковал обратно коробку с тыквенным пирогом в корзинку Ракеты. Потом сел в седло и покатил к дому.

По дороге обратно я крутил педали лениво и задумчиво. Ракета вел себя немного нервно, но я отнес его беспокойство на счет неудобной корзинки, портившей его скоростные формы, от которой ему, наверное, становилось так же тоскливо, как гончей от ошейника. Солнце пригревало, и холмы сверкали осенней позолотой. Через неделю листва в лесах станет коричневой, хрупкой и умрет окончательно. Стоял один из чудесных осенних дней, когда, оглядываясь по сторонам, инстинктивно ощущаешь, что торопиться никуда не следует, что нужно замедлить шаг и насладиться красотой, что дарует тебе природа, может быть, последний раз в этом году, потому что такое просто не может продлиться долго.

Я снова улыбнулся, представив себе дока Лизандера, расхаживающего по городу голышом, как Верной Такстер. Вот это действительно будет незабываемое зрелище! До сих пор я слышал, что у людей бывает аллергия на табак, траву, собак и кошек, тростник и пыль. Дед Остин страдал аллергией на лошадей; одна-единственная лошадь могла довести его до такого состояния, что от кашля и непрекращающегося чихания он не мог устоять на ногах, и именно по этой причине он перестал ходить на Брендивайнскую ярмарку, которая приезжала в наш городок каждый раз в ноябре. Бабушка Сара часто повторяла, что у дедушки Джейберда сильная аллергия на любую работу. Как я теперь догадывался, аллергия у людей могла принимать самые неожиданные формы и страдать они могли от контакта с чем угодно. Стоит только подумать о чем-то, и обязательно найдется кто-нибудь, у кого откроется на это аллергия. Например, док Лизандер не переносит ничего молочного, наверное, даже мороженого, вот бедняга! Ни ему, ни его жене не доступны прелести бананового пудинга или хорошо взбитого молочного коктейля. Случись со мной что-нибудь подобное, я бы, наверное, давно уже спятил…

Вдруг мне вспомнился Вернон.

Верной, стоящий перед своей чудесной железной дорогой, занимающей целую комнату в особняке его отца. Верной на фоне миниатюрного Зефира.

Знаешь, что мне кажется ?

Я вспомнил, как зажегся в маленьких окошках свет, как затеплились на улочках тоненькие спичечки-фонари.

Мне кажется, что когда ты найдешь «сову», которая не пьет молоко, то найдешь и убийцу.

Я что есть силы надавил на тормоз. Неожиданность моего поступка изумила даже Ракету. Велосипед послушно замер у тротуара.

Он опять всю ночь слушал музыку по радио, сказала миссис Лизандер.

Я с трудом сглотнул. Ощущение было такое, что я только что проглотил несколько ложек сухого молока.

Иногда Франц почти до рассвета слушает иностранные радиостанции.

— О Господи, только не он, — прошептал я. — Ну почему им должен был оказаться док Лизандер?

Автомобиль промчался рядом со мной так близко, что едва не содрал мне с ноги кожу, потом резко свернул, перегородив мне дорогу. Это был темно-синий приземистый «шевроле» со здоровенной вмятиной на правом боку, ближе к капоту, и пятнами ржавчины, разбросанными вокруг вмятины, словно мертвые листья ядовитого плюща. На зеркале под лобовым стеклом болталась белая кроличья голова. Мотор под капотом «шевроле» фырчал и взрыкивал от клокотавшей энергии, переполнявшей его внутренности, и весь автомобиль имел какой-то неспокойный, дерзкий и драчливый вид.

— Эй, пацан! — крикнул мне из-за покрытого синим же мехом руля водитель. — Ты, что ли, Мэкинсоново отродье?

В голосе водителя бурлило неуемное раздражение, его красные от пьянства и беспутной жизни глаза были наполовину прикрыты веками — да что там говорить, это был сам Донни Блэйлок во всей своей мерзкой красе. Его физиономия была вся сплошь покрыта красными струпьями и пятнами раздражения, словно Донни только что тащили лицом по камням, густо напомаженные бриллиантином волосы свисали липкими сосульками.

— Я тебя запомнил, — хмыкнул он. — По халупе Сима. Маленький недоносок.

Я почувствовал, как Ракета подо мной задрожал. Неожиданно для всех нас велик рванулся вперед и гулко врезался передней шиной в борт «шеви», как терьер, решившийся помериться силами с доберманом.

— Суешь нос куда не следует, — продолжил свою обвинительную речь Донни. — Какого хрена? А ведь нам пришлось из-за тебя подергаться, понял, стервец ты малолетний!

— Я не хотел ничего плохого, сэр, — отозвался я. Ракета чуть попятился и снова с размаху въехал в борт «шеви».

— Нечего прикидываться «тише воды, ниже травы». Большое Дуло будет рад повидаться с тобой, приятель. Хочет поговорить с тобой насчет носа, который ты суешь куда не следует, и твоего лягушачьего рта, который ты не знаешь, когда следует держать на замке. Давай-ка полезай в машину.

Если бы мое сердце смогло забыться хоть чуточку быстрее, то наверняка поднялось бы к самому горлу и выскочило изо рта на свет Божий.

— Я сказал, полезай в машину. Быстро.

Внезапно вскинув правую руку, Донни наставил ее в мою сторону. В руке Донни сжимал пистолет, дуло смотрело мне прямо в лоб.

Ракета снова налетел на «шеви». Ракета спас меня тогда от Брэнлина, но против этого грязного, сильного и вонючего урода с пистолетом в придачу он ничего не мог поделать. — Сейчас снесу твою поганую башку к чертям, — угрожающе прорычал Донни.

Половина моего сознания была напугана до смерти, другая половина ничего не соображала от ужаса. Пистолетное дуло было огромным, как пушечный ствол. С таким было невозможно спорить. Аргумент был выше всяких убеждений. Когда я слезал с Ракеты и забирался в «шеви», в голове у меня раздавался эхом предупреждающий крик мамы, но что я мог в тот момент поделать?

— Щас прокатимся, — бросил Донни и, наклонившись через меня — при этом обдав меня душным зловонием затхлого пота и самогонного виски, — крепко захлопнул дверцу с моей стороны. Потом нажал на педаль газа. Зарокотав по его команде, «шеви» перевалил через чей-то палисадник, вырвался на прямую и покатил по дороге. Я оглянулся на брошенного Ракету, который показался мне особенно маленьким и жалким. На заднем стекле «шеви» пластмассовая гаитяночка тряслась в танце живота.

— Сидеть тихо! — бросил Донни, и я не посмел его ослушаться, потому что пистолет сделал меня самым послушным мальчиком на свете. Подошва Донни крепче прижала педаль газа. Движок «шеви» взвыл, и мы кошмарным демоном пронеслись по Мерчантс-стрит и свернули к мосту с горгульями.

— Куда вы везете меня? — отважился я спросить.

— Скоро увидишь.

Стрелка спидометра приблизилась к шестидесяти милям. Мы пронеслись мимо горгулий, разинувших рты будто от удушья. Движок «шеви» завывал как буря, и на дороге, извивавшейся мимо озера Саксон, мы добрались наконец-таки до семидесяти миль в час. Я что есть силы вцепился в подлокотники, а Донни только ухмыльнулся. На полу автомобиля у меня под ногами перекатывались пустые бутылки, источавшие кислый и едкий запах самогонки, от которого у меня слезились глаза.

Лес по обе стороны дороги слился в две желтые стены, меж которыми передние шины «шеви», визжа, закладывали вираж за виражом, следуя извивам пути.

— Я жив, мать вашу! — заорал Донни.

Может, и так, но лично мне он показался ходячим мертвецом. Его глаза налились кровью и заплыли, подбородок был покрыт неровным частоколом недельной щетины, его одежда была мятой и грязной, словно он не раздеваясь спал в ней несколько дней кряду, причем выбирая для этой цели исключительно курятники. Скорее всего он беспробудно пьянствовал несколько суток подряд.

— Я следил за тобой, ублюдок! — орал он мне в лицо. — Подстерег тебя! Да, сэр, старина Донни умеет красться как лис, если это ему нужно, если ему надо унести из курятника самую жирную цыпку.

Говоря это, он заложил такой крутой вираж, что мои глаза чуть не выскочили из орбит от ужаса.

— А этот сукин сын жирдяй говорит, что я придурок! Эта жирная задница еще не раз убедится, что, хитрее и умнее Блэйлоков в округе никого не сыщешь!

Пистолет, скорость и бродивший в крови самогон делали Донни в собственных глазах умнее да Винчи, Коперника и Эйнштейна вместе взятых, этаким самородным конгломератом всех земных гениев, скатанным заскорузлой скалкой домашнего хлебопека.

Не успел я глазом моргнуть, как озеро с гранитными утесами осталось далеко позади.

— Давай, давай, Большой Дик! — орал Донни, с визгом вписываясь в очередной поворот и лишь слегка касаясь ногой тормоза. «Шеви» замедлил ход ровно настолько, чтобы можно было свернуть направо с торной дороги на грязный проселок между деревьями. Донни снова дал газу, и мы стрелой пролетели пятьдесят ярдов, разделявшие Десятое шоссе и небольшой белый домик с крыльцом, закрытым раздвижными экранами. Я знал, что это был за домик. Под зеленым пластиковым навесом все так же стоял на приколе красный «мустанг», но ржавый «кадиллак» куда-то пропал. Кусты роз по-прежнему были на своем месте, все в шипах и без единого цветка.

— Эгей! — крикнул Донни, с треском и скрежетом остановив Большого Дика едва ли в футе от крыльца дома мисс Грейс и ее дурных девушек.

«Господи, помоги мне!» — пронеслось у меня в голове. К чему все клонится?

Не выпуская из руки пистолет, Донни Блэйлок выбрался из машины. Остановившись перед дверцей, он просунулся внутрь и еще раз продемонстрировал мне уродливое тупорылое дуло своей пушки.

— Советую сидеть тихо и дожидаться меня! Не вздумай сбежать, потому что я все равно тебя выслежу и пристрелю как собаку! Понятно?

Я кивнул. Донни Блэйлоку случалось убивать людей. Ходили слухи, что он убил человека. По крайней мере одного точно. Так говорил мистер Доллар. Я не сомневался, что в теперешней ситуации Донни без раздумий претворит в жизнь свою угрозу, поэтому мой зад остался на сиденье, словно приклеенный к нему вечным клеем. Покачиваясь, Донни доплелся до двери белого домика и замолотил в нее кулаком. Изнутри что-то пронзительно прокричали в ответ. Пинком ноги распахнув дверь, Донни ворвался внутрь как бешеный бык.

— Где она? Где эта чертова телка? — кричал он.

Я попал в чудовищную переделку, сомневаться в этом не приходилось. Где-то в глубине моего парализованного страхом разума зародилась далекая, как воспоминание о давно минувших днях, мысль о том, что док Лизандер ни в коем случае не мог быть убийцей того несчастного, что утонул в озере Саксон. Это наверняка было делом рук Донни Блэйлока, потому что мистер Доллар сам слышал это от мистера Сима Сирса. Донни Блэйлок — вот кто настоящий убийца, но никак не доктор Лизандер!

Через тридцать секунд после того, как он скрылся в доме, Донни Блэйлок снова появился снаружи. Теперь он был не один. Он тащил за собой за светлые волосы упиравшуюся девушку. Девушка что было сил отбивалась, вопила и осыпала Донни ругательствами.

Это была не кто иная, как Лэнни, та, что в памятный день показала мне свернутый трубочкой язык.

— Полезай в машину! — заорал Донни, толкая девушку на капот «шеви». На Лэнни был красный туго обтягивающий топ и темно-розовые джинсы, а из серебристых туфель на ее ногах осталась только одна.

— Полезай в машину сейчас же, а то я не знаю что с тобой сделаю!

— Отпусти меня, сволочь! Отпусти меня, сукин ты сын! Из дверей домика наконец вылетела огненноволосая могучая мисс Грейс, в белом свитере и джинсах такого солидного размера, что в них вполне мог поместиться амбар. С перекошенным от ярости лицом она замахнулась над головой сковородкой, явно собираясь огреть ею Донни по лбу. Грохнул выстрел: бах! Все произошло мгновенно. Мисс Грейс вскрикнула и схватилась рукой за плечо. На белой шерсти свитера быстро растеклось ярко-красное пятно, точно распустилась роза. Продолжая кричать, мисс Грейс упала на колени.

— Стрелять в меня вздумал, идиот проклятый! Тупой проклятый идиот!

Из домика выскочили две новые девушки, обе брюнетки: одна толстушка, другая больше тощая, чем стройная. Бросившись к мисс Грейс, они опустились рядом с ней на колени, а третья девушка, блондинка, кричала с крыльца:

— Все, хватит, я вызываю шерифа! Сию минуту ему звоню!

— Дура набитая! — заорал в ответ от машины Донни. — Мы давно купили твоего шерифа! Со всеми потрохами!

Распахнув дверцу с моей стороны, он толкнул внутрь Лэнни. Я торопливо перебрался на заднее сиденье, потому что Лэнни, стремясь выбраться из машины на волю, тотчас принялась биться и вырываться как кошка.

— Затихни, сука! — крикнул ей Донни и с размаху залепил левой раскрытой пятерней оплеуху, да так сильно, что голова Лэнни развернулась, и я, только миг назад глядевший ей в затылок, увидел миловидное лицо, сейчас искаженное от злости, страха и боли. Из разбитой губы в уголке ее рта заструилась кровь.

— Если не хочешь получить еще, закрой рот! — предупредил ее Донни, быстро обошел машину и забрался за руль. Мотор «шеви» ожил с оглушительной пальбой и треском. Я решил, что наступил самый лучший момент, чтобы выпрыгнуть наружу и дать тягу, но Донни, заметив мое движение в зеркале, моментально наставил свою пушку точно мне в голову. Если бы я вовремя не пригнулся, то он заехал бы мне пистолетом прямо в лоб и, может быть, я на самом деле воспарил бы к праотцам.

— Сидеть, сволочи! Не дергаться, ясно, мать вашу? — сам не свой прорычал Донни и, перекинув передачу, тронулся с места, заложив крутой поворот, который снова вынес нас на Десятое шоссе.

— Ты спятил, Донни, совсем обезумел, — всхлипывала на сиденье передо мной Лэнни. — Ты хоть сам-то это понимаешь? Сколько я просила тебя оставить меня в покое?

— Ни хрена!

— Клянусь, Донни, я не стану этого терпеть. Мисс Грейс…

— Что мисс Грейс? Что? Что может мне сделать эта старая кобыла? Пусть только стукнет, я ей мозги вышибу к черту!

Лэнни попыталась открыть дверцу машины и выскочить на дорогу. Но было уже поздно: «шеви» вырвался на шоссе и Донни вдавил в пол газ. Шины завизжали по асфальту, и мы снова взяли путь на Зефир. Рука Лэнни лежала на ручке двери, но сделать она ничего не могла: мы неслись со скоростью миль пятьдесят в час, не меньше.

— Ну что же ты замерла, прыгай, — осклабился Донни. — Что, кишка тонка?

Пальцы Лэнни разжались. Она отпустила ручку двери.

— Я сообщу о тебе куда следует! И добьюсь, чтобы тебя упекли в тюрьму, — Как я испугался, гляди, даже коленки дрожат. Ухмылка Донни стала еще шире.

— У тех, у кого следует, нет времени возиться с такой уличной мелочовкой, как ты.

— Ты совсем спятил от виски, понятно, Донни? Лэнни наконец оглянулась назад, потому что заметила в машине меня.

— Какого черта ты тащишь с собой мальчишку?

— Это семейное дело. А теперь заткнись и будь куколкой.

— Чтоб тебя черти забрали, чтоб ты сдох. — Лэнни смачно сплюнула прямо на пол машины, но Донни только рассмеялся.

Мы снова промчались через мост с горгульями. Промелькнул брошенный Ракета. На корзинке устроилась ворона и клювом пыталась разорвать коробку, чтобы добраться до пирога. Какое унижение! Донни промчался через Зефир, ни разу не сбросив скорость ниже шестидесяти миль; потревоженная палая листва еще долго крутилась за нами следом. Пронзив городок насквозь, мы вылетели с другой стороны его на Шестнадцатое шоссе и помчались в сторону Юнион-Тауна.

— Так ты украл этого мальчишку с улицы? Лэнни еще не успокоилась.

— Точно, ты его украл! Тебя пристрелят за это, Донни! Тебе это с рук не сойдет, точно тебе говорю!

— Мне плевать. Ты теперь будешь жить со мной. А на остальное мне начхать.

— Я не стану жить с тобой!

Лапа Донни схватила Лэнни за подбородок и стиснула ее щеки. «Шеви» бросило к обочине, у меня перехватило дыхание, когда деревья рванулись к нам навстречу. Резко крутанув руль, Донни снова выправил машину и вернул ее на середину дороги. Езду по полосам он, похоже, не признавал, все это время мы держались только средней разделительной линии.

— Больше никогда не говори такого, ясно? Если хочешь, чтобы твоя смазливая мордашка осталась в порядке, никогда больше не говори такого!

— Сейчас умру от страха!

Лэнни попыталась вырваться, но Донни держал крепко. Его пальцы были точно из железа.

— Мне очень не хочется делать тебе больно, детка. Бог свидетель, я хочу заботиться о тебе.

Рука Донни разжалась и отпустила лицо Лэнни, но отпечатки его пальцев так и остались на ее щеках.

— Я не твоя детка! Я говорила тебе об этом еще год назад! У меня нет желания связываться ни с тобой, ни с твоими окаянными братьями!

— Но деньги наши ты берешь, разве не так? И под бок пускаешь, верно? — Я профессионалка! — отозвалась Лэнни с некоторой долей гордости. — Я никогда не любила тебя, как ты это не уразумеешь? Ты мне даже не нравишься! В жизни я любила только одного парня, но он сейчас на небесах!

— На небесах? — В голосе Донни ясно слышалась насмешка. — Этот слизняк гниет сейчас в аду.

Глаза Донни на мгновение метнулись к зеркалу заднего вида. Я заметил, как глаза сына Большого Дула сузились.

— Это что за хреновина? — прохрипел он. Я моментально оглянулся назад. На большой скорости нас догоняла машина, настигала с каждой секундой. Черный автомобиль. Черный, как пантера.

— Нет, — затряс головой Донни. — Я не мог так надраться!

Лэнни тоже оглянулась назад; ее разбитая нижняя губа припухла.

— Что там такое?

— Машина. Ты видишь ее?

— Какая машина?

Ее карие глаза не замечали на дороге позади нас ничего. Но я все видел. Видел отчетливо и ясно, гораздо лучше, чем на картинке или в кино. И Донни тоже видел. Я это понял по тому, как затряслись его руки на руле, отчего «шеви» завилял на дороге. Черный автомобиль настигал нас неуклонно, словно рок. Еще через мгновение я различил языки пламени, которыми был разрисован его капот. За круто скошенным назад лобовым стеклом я заметил силуэт водителя, пригнувшегося к рулю. Создание за рулем черной машины неотрывно глядело нам в след, мечтая только об одном: догнать нас.

— Что за чертовщина! — прохрипел Донни, стискивая пальцами меховой руль так, что побелели костяшки. — Неужто я с катушек срываюсь?

— Наконец-то до тебя дошло! Уже за одно то, что ты увез меня силой, тебя полиция по головке не погладит, а ко всему прочему ты еще и ранил мисс Грейс! А если бы ты ее убил?

— Заткнись, сука!

Крохотные бисеринки пота вдруг разом высыпали на Донни. Его глаза продолжали, как заводные, скакать от зеркала заднего вида к извивавшейся впереди дороге. Мы вошли в крутой поворот. На мгновение черный автомобиль позади нас скрылся за деревьями, но еще через миг я увидел, как неудержимая, будто сама судьба, Полуночная Мона вылетела на дорогу и устремилась за нами. Сквозь тонированное лобовое стекло «шеви» солнце казалось тусклым неярким кружком. Донни разогнался до семидесяти; Полуночная Мона настигала нас, делая не меньше девяноста миль в час.

— Вот то место, где это случилось, — проговорила вдруг Лэнни, указывая на ничем не примечательные деревья у обочины. — Здесь убили моего парня.

Ее рука указывала в лес, где не было видно ничего примечательного, только кустарник и густой подлесок; разве что два стоящих рядом дерева-близнеца, оба высохших и каких-то полумертвых, с зияющими у подножия глубокими уродливыми выбоинами. Ветви деревьев были спутаны друг с другом, словно, предчувствуя близкую смерть или умерев, деревья продолжали крепко обнимать друг друга.

Я повернулся к Лэнни и, еще раз приглядевшись к ее светлым волосам, сразу же вспомнил ее.

Эта самая светловолосая головка покоилась на плече Малыша Стиви Коули, давным-давно, на парковке у «чертова колеса».

— Смотри вперед! — вдруг заорала в смертельном ужасе Лэнни и схватилась за руль, когда громадный радиатор мощного грузовика внезапно заслонил все лобовое стекло Большого Дика. Донни, чье внимание снова было поглощено Полуночной Моной, неуклонно выраставшей у нас за спиной, заорал как резаный и резко крутанул руль в сторону. Огромные, выше моего роста, колеса грузовика пронеслись мимо нас, могучий басовитый гудок наполнил все вокруг грозным предупреждающим ревом. Я обернулся — и вовремя: я увидел, как Полуночная Мона и грузовик на мгновение слились, после чего Мона вылетела из-под заднего бампера грузовика как ни в чем не бывало и продолжала свою гонку, предоставив грузовику, тупому и упрямому, словно бык, тащиться своей дорогой. — Черт, мы едва не столкнулись с ним! — потрясенно выдохнула Лэнни и оглянулась назад, причем по выражению ее лица я все так же с уверенностью мог сказать, что никакой черной машины позади нас она не замечала.

Но я-то все знал. И Донни тоже все знал. Малыш Стиви Коули летел на выручку своей девушке.

— Если он хочет со мной поиграть, то черт с ним, я не прочь! — заорал вдруг Донни, и его нога вдавила в пол педаль газа.

Движок «шеви» завыл из последних сил, машина пугающе затряслась, и все, что не было прикреплено винтами и не прикручено, затрещало и зазвенело. — Этот козел никогда не побьет меня! Черта с два!

— Какого дьявола ты так гонишь? — крикнула Лэнни. — Притормози, а то всех нас отправишь на тот свет!

Но Полуночная Мона, похожая на черный реактивный истребитель, привыкший противопоставлять скорости только скорость, почти настигла нас. Водитель выделялся темным силуэтом позади руля. «Шеви» завилял из-за плохого сцепления, обливавшийся потом Донни заскрежетал зубами и, вцепившись в руль, продолжал смертельную гонку по извилистой дороге, опасной как гремучка. Свистел ветер, ревел мотор, перекрывавший все это голос Лэнни требовал Донни сбросить ход, но среди этой какофонии я не слышал от Полуночной Моны ни звука.

— Ну, давай, сукин сын! — рычал Донни. — Раз я уже прикончил тебя! Если нужно, я прибью тебя дважды!

— Ты спятил! — Бледная Лэнни вцепилась в ручку на переднем щитке и расширенными от страха глазами уставилась на нашего безумного водителя. — Я не хочу умирать!

Я летал с одной стороны заднего сиденья к другой в зависимости от того, куда «шеви» закладывал на полной скорости очередной вынимавший душу крутой вираж, во время которого Донни боролся с рулем из последних сил, оставшихся в его измученном тяжким ужасом теле. Мысли прыгали у меня в голове, но определенная цепочка рассуждений все же выстраивалась; летая по кабине «шеви», как мешок с грязным бельем, я понял, что именно Донни Блэйлок, и никто другой, убил Малыша Стиви Коули. О том, как это случилось, я мог только догадываться: две машины, одна синяя, другая черная, гнали так, что чертям было тошно, по этой дороге. Под высокой октябрьской луной из их выхлопных труб било пламя. Быть может, они гнали «колесо к колесу», словно колесницы в фильме «Бен Гур», и вот тогда-то Донни заставил Большого Дика подло вильнуть в сторону, так что правое переднее крыло его ударило Полуночную Мону. Или, может быть, машина Малыша Стиви просто вышла из-под контроля, ее занесло, или, может быть, лопнула шина. И вот Полуночная Мона оторвалась от земли и взмыла в своем последнем полете, грациозная, как черная бабочка, и понеслась сквозь серебристую тьму, а едва коснувшись земли, взорвалась всей своей неутоленной мощью. Я почти слышал, как злобно хохотал Донни Блэйлок, уносясь в ночь от горящих руин искореженного металла и стекла.

И этот злобный смех не грезился мне, я его слышал.

— Я с тобой покончу! — орал Донни; его глаза блестели уже совершенно безумным огнем, а волосы поднялись на голове дыбом и развевались как змеи-щупальца Медузы Горгоны. С первого же взгляда становилось ясно, что он готов переступить последнюю черту.

Неожиданно Донни вдавил в пол педаль тормоза. Лэнни закричала, я тоже. Даже Большой Дик и тот закричал вместе с нами.

Полуночная Мона, расстояние от которой до нашего заднего бампера составляло не более пяти футов, с маху врезалась в нас.

Чувствуя, как глаза вылезают мне на лоб, я увидел, как разрисованный красно-желтыми языками пламени капот Моны вырывается из обивки заднего сиденья. Потом неторопливо, как в замедленной киносъемке. Полуночная Мона стала заполнять собой пространство «шеви». Я почувствовал запах горящего масла и обожженного металла, сигаретного дыма и одеколона «Английская кожа». На краткий миг единственного удара моего сердца позади сидел молодой парень с глазами голубыми, как плавательные бассейны, с руками, стискивавшими руль, с зажатым в зубах окурком «Честерфильда». Острый подбородок его грубоватого, но симпатичного лица был гордо и упрямо выставлен вперед, словно нос Летучего Голландца. Я почувствовал, как у меня на голове шевелятся волосы.

Полуночная Мона пронеслась сквозь нас, словно паровоз сквозь облако тумана. Черный автомобиль пронзил собой все — и передние сиденья, и капот, и двигатель, при этом рука сидящего за рулем парня поднялась и почти прикоснулась к щеке Лэнни. Я увидел, как она неожиданно побледнела, подскочила на месте и закрутила головой. Донни скривился и, втиснувшись в сиденье, заорал как насмерть раненный волк. Завертев руль то в одну сторону, то в другую, он попытался избавиться от наконец загнавшего его призрака, которого Лэнни упорно не замечала. Затем Полуночная Мона оторвалась от переднего бампера, блеснула красными рубинами тормозных огней и пыхнула в лицо Донни выхлопом. «Шеви» закрутился, скрипя тормозами и вереща шинами, будто из леса на дорогу вырвалась толпа пьяных баньши во всей своей ночной дикости и принялась за свой шабаш.

Я почувствовал удар и услышал скрежет; незримая сила кинула меня на переднее сиденье, на котором сидела Лэнни, меня прижало к нему, словно придавило в спину утюгом.

— Господи! — услышал я сдавленный крик Донни; на этот раз он ни над кем не смеялся. Зазвенело стекло, в брюхе «шевроле» что-то неотвратимо сломалось, этот звук смешался с треском ломающихся кустов и молодых деревьев на краю леса. Наконец «шеви» остановился, зарывшись носом к кучу красной глины.

— Ик-ик-ик! — не переставая, икал Донни, словно несчастный пес со сломанной лапой. Я почувствовал во рту привкус крови, мой нос болел так, словно его вдавили в лицо. Я заметил, как дико крутит по сторонам головой Донни; кончики его волос мгновенно поседели.

— Я прикончил его! — завизжал он высоким и совершенно чужим голосом. — У-убил эту сволочь! Полуночная Мона наконец сгорела! Вы видели, как валил из нее дым?

Качая головой, Лэнни смотрела на Донни, взгляд ее мигавших глаз был расфокусирован, на лбу быстро вздувалась красная шишка.

— Так это ты… убил… — с трудом ворочая языком, прошептала она.

— Да, я убил его! Убил как собаку! Сшиб с дороги как распоследнего слабака! Хрясь — он улетел в кусты! Хрясь! — и нет его! Хрясь! — Донни залился истерическим смехом и стал выбираться из машины прямо через окошко с водительской стороны. Его лицо распухло и все взмокло то ли от пота, то ли от слез, а вытаращенные глаза были совершенно безумными; весь перед его джинсов был темным и влажным. Выбравшись из машины, Донни принялся ходить кругами.

— Папаша! — звал он. — Помоги мне, папаша!

Потом Донни забормотал, всхлипывая, уже совершенно непонятное, он принялся взбираться на кучу красной глины, направляясь к недалекому лесу.

Я услышал щелчок.

Открыв бардачок «шеви», Лэнни достала оттуда пистолет и сняла его с предохранителя. Потом отвела большим пальцем взвод и прицелилась в едва державшуюся на ногах фигуру, мотавшуюся из стороны в сторону, в человеческие останки в мокрых штанах, которые рыдали и отчаянно звали своего папашу.

Рука Лэнни дрожала. Я увидел, как напрягся ее палец на курке.

— Лучше не надо, — прошептал я.

Палец не слушался меня.

Но рука ее вняла разуму. Дуло пистолета рывком сдвинулось на дюйм, и вслед за грохотом выстрела вылетевшая из ствола пуля с сочным звуком вонзилась в красную глину. Лэнни продолжала жать на курок; раз за разом она выпустила четыре пули, четыре раза с чавканьем впившиеся в склон красного холма.

Вскочив на ноги, Донни Блэйлок побежал к желтой стене леса. Первые же сучья поймали его в свои объятия: несколько секунд он бился, пытаясь высвободиться, и разорвал о сучья рубашку. Потом он побежал дальше, рваный подол рубашки вился за ним как флаг, но ему и дела до это было мало. Мы слышали, как он во все горло смеется и плачет. Эти ужасные звуки длились и длились до тех пор, пока он не исчез в глубине леса.

Опустив голову, Лэнни спрятала лицо в ладонях. Ее спина начала вздрагивать. До моих ушей донеслись тихие, похожие на стоны всхлипывания. Я осторожно дотронулся до своего носа, который, как мне казалось, я только что засунул в раскаленную печь.

Нос болел, и тем не менее я отчетливо различал в салоне «шеви» легкий запах одеколона «Английская кожа».

Внезапно Лэнни в испуге подняла голову. Ее рука дотронулась до испачканной потеками туши щеки.

— Стиви? — прошептала она, и ее голос был полон надежды.

Я уже говорил, что время года как нельзя лучше подходило для призраков. Собираясь с силами, призраки пользовались теми частицами плоти, что еще оставалась в их распоряжении, чтобы бродить по октябрьским полям и дорогам и говорить с теми, кто хотел их выслушать.

Лэнни скорее всего никогда больше не увидится со Стиви. Не видела она его и тогда. Быть может, если она что-то и почувствовала, то сама себе не поверила, иначе в будущем ее ожидал тот же желтый дом с комнатами, обитыми мягким войлоком, куда теперь суждено было отправиться Донни.

Но я был уверен в том, что она слышала голос Стиви. Отчетливо и ясно. Или, может быть, просто почувствовала запах его кожи, вспомнила прикосновение.

Мне хотелось верить, что для нее этого было достаточно.