На свете нет ничего более способного совместить необычайный восторг и ужас, чем белый лист бумаги. Вам страшно потому, что наконец-то вы остались целиком и полностью наедине с самим собой, а впереди у вас толь ко тропы, скрытые под этой заснеженной равниной, а восторг потому, что теперь никто, кроме вас, не сможет выбрать в этой пустоте верное направление и даже вы сами не сможете сказать, куда, стоит только начать, вас заведут следующие часы, дни или месяцы мучительно сладкого труда.

Усевшись за машинку с намерением писать рассказ на конкурс, я почувствовал такой испуг, что руки мои отнялись и все, на что я был способен в первые пять минут, это настучать на верху листа свое имя. Сочинять рассказ для себя или сочинять рассказ для всего мира, рассказ, который сможет прочитать каждый и всякий, у кого только будет охота, — это два абсолютно разных зверя: первого можно сравнить с мирным, привычно удобным пони, второй — дикий и необъезженный жеребец. Тут ты уже не удовлетворишься тихой, нетряской прогулкой, тут хватай повод покрепче и мчи «сам не знаю куда» и моли Бога, чтобы тебя не выкинули из седла.

Некоторое время я просто сидел перед чистым листом бумаги и мы с ним смотрели друг на друга. В конце концов я решил написать рассказ о мальчике, который убежал из дома, чтобы увидеть настоящий большой мир. Я успел настучать две страницы, когда наконец понял, что все это совершенно не то, что нужно. Все это была не правда. Тогда я начал писать рассказ о мальчике, который нашел на свалке волшебную лампу. Этот рассказ тоже отправился в мусорную корзину. Следующей была история об автомобиле-призраке. Все шло хорошо до тех пор, пока гоночная машина моего воображения не врезалась в глухую стену, разлетевшись вспышкой пламени.

За окном в листве звенели цикады. Где-то во тьме изредка взлаивал Рибель. По улице мимо нашего дома с урчанием проехала машина, и все снова стихло. Я задумался о сне, в котором видел миссис Нэвилл, вспомнил, что она мне сказала: «Представь себе, будто ты просто рассказываешь своим друзьям очередную историю».

И все будет очень легко.

«Но как это сделать? — спросил я себя. — Как, если я собираюсь писать о том, что было на самом деле?»

Может, написать о мистере Скалли и зубе Старого Мозеса? Нет, это не пойдет. Мистер Скалли не обрадуется гостям, которые зачастят к нему из любопытства. Хорошо… тогда, может быть, стоит написать про Леди и Человека-Луну? Нет, я их почти не знаю, это будет неприлично Тогда о чем же? Что, если мне написать…

., об утопленнике в машине, покоящемся на дне озера Саксон?

Что, если я напишу рассказ о том, что случилось с нами, со мной и отцом, в то утро? Напишу, как выкатившийся из леса автомобиль свалился в озеро прямо у нас на глазах, как отец выскочил из нашего пикапа и бросился на помощь водителю? Я напишу обо всем, что я почувствовал и увидел в то мартовское утро перед восходом солнца? А что, если… что, если… я напишу про человека в шляпе с зеленым пером, который следил за нами с опушки леса?

Да, я мог развернуться, у меня почти все было готово. Я начал прямо со слов отца, с которыми он разбудил меня:

«Кори? Пора подниматься, сынок. Скоро выезжаем». Не прошло и нескольких минут, как я уже сидел рядом в нашем грузовичке, пробиравшемся по тихим предутренним улицам Зефира. Я вспомнил, о чем мы разговаривали с отцом в то утро: о том, кем я собираюсь стать, когда вырасту. Но потом предрассветная идиллия нарушилась, из леса прямо перед нашим носом выскочил автомобиль, и, чтобы избежать столкновения, отец резко крутанул руль, после чего неизвестный автомобиль свалился с красного гранитного утеса прямо в бездонные воды озера Саксон. Я вспомнил, как отец со всех ног бежал к озеру, как сжалось мое сердце, когда я увидел, что он бросился в воду и плывет к машине. Я отлично помнил, как машина тонула в озере, как бурлил вокруг нее воздух. Я помнил, как, оглянувшись зачем-то к лесу, я заметил на опушке фигуру в длинном темном плаще, поля которого разлетались на ветру. На голове человека была шляпа с зеленым…

Минуточку.

Все было совсем не так. Я наступил на зеленое перышко и потом уже обнаружил его на подошве своего кеда, измазанного грязью. А потом я решил, что этому перу просто неоткуда было взяться, кроме как из-под шляп ной ленты. Так я и должен буду все записать, не отступая от истины ни на йоту. До самой ночи наводнения я, по сути дела, не видел человека в шляпе с зеленым пером. Поэтому, решив быть честным сам с собой и с будущими читателями, я напечатал все так, как оно было: всю правду о зеленом перышке, о том, как я нашел его, и остальное. Я решил умолчать о домике мисс Грейс и о Лэнни и все о заведении с дурными девушками, потому что маме наверняка не понравился бы этот кусок.

Добравшись до конца, я перечитал рассказ, решил, что некоторые фразы можно улучшить, и потому, не поднимаясь из-за машинки, перепечатал свое произведение заново. Некоторые предложения звучали по-настоящему здорово, в них чувствовалась подлинная жизнь, другие же казались мертвыми и сухими, и сделать их реальными и выразительными было не так-то просто. В конце концов, трижды пропущенный сквозь мой «Рой-ял», рассказ было готов к тому, чтобы предстать на суд постороннего человека. Рассказ занял две страницы через два интервала, ни больше ни меньше. Это был мой шедевр.

Через несколько минут в мою комнату вошел отец, одетый в свою полосатую пижаму, с еще влажными после душа волосами, и я показал ему напечатанные страницы.

— Что это такое? — спросил он, поднося мое творение к свету настольной лампы. — «Перед восходом солнца», — прочитал он заголовок и вопросительно посмотрел на меня.

— Это рассказ, который я хочу послать на литературный конкурс, — ответил я. — Я его только что закончил.

— Вот как? Я могу его прочитать?

— Конечно, сэр.

Отец начал читать. Я неотрывно следил за выражением его лица. Когда повествование добралось до места, где из леса нам наперерез выкатывается неизвестный автомобиль, его челюсти чуть сжались. Потом отец прислонился к стене, и я понял, что он добрался до места, где описывалось, как он плывет к тонущей машине. Я видел, как медленно напрягаются и расслабляются его пальцы.

— Кори! — позвала мама. — Пойди посади Рибеля на цепь!

Я двинулся к двери, но отец остановил меня:

— Задержись на минуту. — И его взгляд вернулся к первым абзацам.

— Кори! — снова позвала мама от телевизора.

— Мы разговариваем, Ребекка! — ответил маме отец и положил страницы с рассказом на мой письменный стол. Потом повернулся и взглянул на меня. Лицо отца было наполовину скрыто в тени.

— Ну, как рассказ? — спросил я. — Тебе понравилось?

— Это не похоже на то, о чем ты обычно пишешь, — тихо ответил отец. — Обычно это истории о привидениях, ковбоях, космических полетах. Почему ты решил написать именно такой рассказ?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Просто я решил… что если уж писать о чем-то, то о том, что случилось на самом деле.

— Значит, все, что ты здесь написал, правда? И то, как ты заметил человека среди деревьев?

— Да, сэр.

— Тогда почему ты не рассказал об этом раньше? Почему ты не сказал ничего ни мне, ни шерифу Эмори?

— Не знаю. Может быть, потому, что не был до конца уверен в том, что действительно кого-то видел.

— Но теперь ты уверен? Прошло почти полгода с того дня, как все это случилось, и вдруг ты почувствовал уверенность? Хотя должен был сразу обо всем рассказать шерифу, но решил промолчать?

— Да… я думаю, что должен был так поступить. Я хочу сказать, мне показалось, что я увидел там какого-то человека, но я не был до конца в этом уверен, потому что испугался. На нем было темное пальто или плащ с развевающимися полами, и он…

— Значит, это был мужчина, — перебил меня отец. — Ты заметил его лицо?

— Нет, сэр. Лицо я не разглядел.

Отец покачал головой. Желваки на его скулах снова напряглись, на виске пульсировала жилка.

— Господи, зачем мы вообще оказались на этой дороге у озера! Сейчас я бы просто проехал мимо и не стал бы никого спасать. Потому что этот человек… этот человек, что утонул в своем автомобиле и сейчас покоится на дне озера, не дает мне покоя ни днем ни ночью.

Отец крепко зажмурился. Когда снова открыл глаза, они были полны слезами и мукой.

— Кори, никто не должен больше видеть этот рассказ, я требую этого. Ты понял меня, Кори?

— Но, сэр… я хотел отдать его на конк…

— Нет! Господи, ни в коем случае! Рука отца сильно стиснула мое плечо.

— Слушай меня внимательно! Все полгода назад началось — все тогда же и закончилось. И этот твой рассказ сейчас… в общем, не нужно опять все вытаскивать наружу и ворошить у всех на виду!

— Но я написал правду! — чуть не плакал я. — Все так и было.

— Может, это правда, — ответил отец, — но это та правда, которую мы видим в ночном кошмаре. В городе никто не пропал, шериф потратил не один день, чтобы в этом убедиться. В полицейские участки округа, да и всего штата, тоже не поступали заявления об исчезновении мужчины с татуировкой, которую я видел у утопленника. Ни одна жена или мать в окрестности не обратилась в полицию с заявлением о пропавшем муже или сыне, ни одна семья. Ты понимаешь, что это означает, Кори?

— Нет, сэр, — признался я.

— Это означает, что человека, утонувшего в озере Сак-сон, никогда не существовало, — объяснил мне отец срывающимся и полным боли голосом. — Никто его не ищет, и никому даже не интересно, что с ним случилось. Когда я видел его в последний раз в машине, быть может, уже забитого до смерти, да и скорее всего уже мертвого, он и на человека-то едва был похож. Он покоится на дне озера, под огромной толщей воды, а не на кладбище, как это принято у добрых христиан. И сегодня я — последний человек на земле, который согласится снова увидеть, как его машина опускается в темную воду Саксона, как он навсегда исчезает в его глубинах. Ты знаешь, что стало со мной после того, как я побывал в этом озере?

Я потряс головой.

Отец снова молча взял со стола мой рассказ, потом аккуратно положил страницы на место, рядом с пишущей машинкой.

— Я знал о том, что в этом мире есть место злу и жестокости, — сказал он, не глядя на меня, потому что его взгляд был устремлен на что-то, что находилось далеко за пределами моей комнаты. — Жестокость — это неразрывная часть нашей жизни, но только не моей жизни, потому что мне всегда удавалось обходить жестокость стороной. Жестокость всегда обитала где-то по соседству, но только не рядом со мной. Может быть, ее место было в другом городе. Помнишь, когда я был пожарником, мы поехали на вызов тушить машину, что разбилась и сгорела на полдороге в лесу между Зефиром и Юнион-Тауном?

— Это была машина Малыша Стиви Коули, — ответил я. — Полуночная Мона.

— Точно. На дороге остались следы. Было очевидно, что в том, что машина Коули разбилась, виноват другой водитель, который заставил Коули съехать с дороги или просто его столкнул. Причем сделал это специально, скорее всего потому, что хотел убить Коули. После того как Полуночная Мона врезалась в дерево, ее бензобак взорвался, наверное, осветив лес на милю вокруг. Это было так жестоко, что я, увидев, во что может превратиться совсем молодой парень, что может остаться от его здорового и сильного тела, я… — Отец содрогнулся, быть может, оттого, что зрелище останков Малыша Коули все еще было очень свежо в его памяти. — У меня до сих пор в голове не укладывается, почему один человек может сделать такое с другим. Наверное, все дело в ненависти, но мне такая ненависть непонятна. Я не знаю, что за люди так поступают, как они становятся такими? Кем должен быть убийца, чтобы отнять у другого человека жизнь с легкостью, с какой прихлопываешь на окне муху? Что за извращенная и изуродованная душа должна быть у такого мерзавца? Глаза отца наконец нашли меня.

— Знаешь, как звал меня дедушка, когда мне было столько же лет, как тебе сейчас?

— Нет, сэр.

— Желторотик. Потому что я не любил ходить с ним на охоту. Потому что я не любил драться. Потому что я не любил многое, что, считается, должен любить мальчик. Отец заставлял меня играть в футбол. Из меня вышел никудышный футболист, но я делал то, о чем он меня просил, потому что хотел ему угодить. Он говорил мне: «Парень, ты ничего не добьешься в этой жизни, если не воспитаешь в себе инстинкт убийцы». Вот что он говорил мне: «Врежь им посильнее, сбей их с ног, покажи им, кто здесь по-настоящему крутой». А дело было в том… что я никогда не был крутым. Я и сейчас никакой не крутой. И все, чего мне всегда хотелось, это тихой и спокойной жизни. Вот и все. Просто спокойной жизни.

Отец подошел к окну и некоторое время стоял ко мне спиной, слушая, как звенят на улице цикады.

— Сейчас мне кажется, — снова заговорил отец, — что долгое время я только делал вид, что я сильный и решительный человек, хотя на самом деле был совершенной другой. Я вполне мог оставить машину с мертвецом за рулем преспокойно тонуть в озере и проехать дальше, глазом не моргнув. Но я не смог этого сделать, Кори, просто не смог. И вот теперь он зовет меня со дна озера.

— Он… зовет тебя? — потрясенно переспросил я.

— Да, он зовет меня.

Отец по-прежнему стоял ко мне спиной. Его руки были крепко стиснуты в кулаки и прижаты к бокам.

— Он говорит мне, что хочет, чтобы я узнал, кто он такой и его настоящее имя. Он хочет, чтобы я узнал, где его семья, нашел ее и передал тело им, чтобы они смогли предать его земле по всем правилам. Он хочет, чтобы я нашел человека, убившего его, и проследил, чтобы тот понес справедливое наказание. Он хочет, чтобы все люди узнали правду о нем, о том, за что и как он погиб. Он просто хочет, чтобы я не забывал о нем, и говорит, что покуда тот, кто так жестоко избил его, а потом еще более жестоко задушил струнен, ходит безнаказанно по земле, мне не будет от него покоя, пусть это продлится всю мою жизнь.

Отец повернулся ко мне. Я посмотрел на него и подумал, что теперь, после своего рассказа, он выглядит на сто лет старше, чем перед тем, как взял в руки две странички с рассказом.

— Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, я верил, что живу в волшебном городе, — мягко проговорил он, — к котором никогда и ничего не случится плохого. Мне хотелось верить, что все вокруг, мои соседи и остальные жители Зефира, — добрые, честные и открытые. Я хотел верить, что любой тяжкий труд в конце концов вознаграждается по заслугам и что каждый человек всегда держит слово, чего бы это ему ни стоило. Мне хотелось верить, что люди — истинные христиане каждый день недели, а не только по воскресеньям, что закон справедлив, а политики мудры, и если ты идешь по жизни дорогой прямой и ровной, то бытие твое будет легким и спокойным, потому что только этого ты в жизни и ищешь.

Отец улыбнулся, но на его улыбку было тяжело смотреть. Ни мгновение мне показалось, что я вижу в нем мальчика, скрытого под тем непроницаемым составом, который миссис Нэвилл назвала «патиной времени».

— Но в мире нет и никогда не было такого места, — продолжал отец. — Надеяться на это глупо. Но знать и понимать, верить и надеяться — это у людей в порядке вещей, и каждый раз, закрывая перед сном глаза, я слышу, как чело-иск со дна озера Саксон говорит, что я чертов глупец и всегда был им.

Я не знаю, что меня заставило, но я сказал ему:

— Может быть, Леди сумеет помочь тебе.

— Каким образом? При помощи гадальных костей? Свечей и прочей чертовщины?

— Нет, сэр. Я просто думал, что вам стоит с ней поговорить.

Он уставился в пол. Потом глубоко вдохнул, медленно, с шипением, выдохнул воздух сквозь зубы и ответил мне:

— Пора спать.

Отец направился к двери.

— Папа?

Отец остановился.

— Ты хочешь, чтобы я порвал свой рассказ? Он ничего не ответил мне, но я не ждал немедленного ответа. Он переводил взгляд то на меня, то на листки бумаги на письменном столе.

— Нет, — наконец отозвался он. — Рассказ отличный. Ведь все, что в нем написано, правда, так?

— Да, сэр, все правда.

— Ты очень старался?

— Да, сэр.

Он огляделся по сторонам, взглянул на чудовищ, прилепленных к стенам, и наконец его глаза остановились на мне.

— Ты уверен, что на конкурс лучше всего представлять именно этот рассказ? Тебе не хочется написать о приведениях или о пришельцах с Марса? — спросил он меня, чуть заметно улыбнувшись.

— Может, в следующий раз я напишу что-нибудь в этом роде, — ответил я ему. — Но не сейчас. Отец кивнул, закусив нижнюю губу.

— Тогда давай действуй, — сказал он. — Можешь отнести его на конкурс. — И вышел из комнаты.

На следующее утро я положил рассказ в конверт из манильской бумаги, оседлал Ракету и покатил к публичной библиотеке, которая находилась на Мерчантс-стрит, рядом с мэрией. В прохладной полутьме, где острые солнечные лучи, проникавшие сквозь ставни на высоких узких окнах, резали сумерки на широкие куски, а под потолком шелестели лопасти вентиляторов, я лично передал свой конверт — на котором написал коричневым карандашом «Короткий рассказ», — миссис Эвелин Пасмо, сидевшей за библиотечной стойкой.

— И о чем наш маленький рассказик? — сладким голоском спросила миссис Пасмо и ласково мне улыбнулась.

— Об убийстве, — коротко ответил я.

Улыбка миссис Пасмо мгновенно сделалась притворной — Кто входит в жюри в этом году?

— Я, мистер Гровер Дин, мистер Лайал Рэдмонд с факультета английского языка колледжа в Адамс-Вэлли, мэр Своуи и наша широко известная поэтесса миссис Тереза Эберкромби, редактор «Журнала».

Она взяла мой рассказ двумя пальцами, как тухлую рыбу Потом взглянула на меня поверх своих черепаховых очков.

— Да, мэм.

— Почему такой вежливый и приличный молодой человек не нашел темы лучше, чем убийство? Неужели на свете нет других, более приятных тем? Как… например, твоя собака, или твои лучшие друзья, или… — Миссис Пасмо нахмурилась, очевидно, смутившись из-за того, что список более приятных тем исчерпался так быстро. — Короче говоря, о чем-то, что может развлечь и поднять настроение?

— Нет, мэм. — ответил я. — Самым правильным мне показалось написать о утопленнике, который лежит на дне озера Саксон — Ах вот как.

Миссис Пасмо гадливо взглянула на конверт из манильской бумаги, лежавший на конторке.

— Я понимаю. А скажи, Кори, твои родители знают, что ты хочешь принять участие в конкурсе?

— Да, мэм. Мой отец вчера вечером прочитал этот рассказ и позволил принести его сюда.

Пожав плечами, миссис Пасмо взяла шариковую ручку и написала на конверте мое имя.

— Назови свой номер телефона, — сухо попросила она, и когда я исполнил ее просьбу, она приписала цифры ниже. — Так, хорошо, Кори, — суховато улыбнулась она. — Я прослежу, чтобы рассказ попал по назначению.

Поблагодарив миссис Пасмо, я повернулся и начал обратный путь ко входной двери. Прежде чем выйти за дверь, я еще раз оглянулся на миссис Пасмо. Она как раз трудилась над печатью конверта, как видно, спеша прочитать мой рассказ. Заметив, что я смотрю на нес, она быстро положила конверт справа от себя. Мне показалось хорошим знаком то, как она рвется ознакомиться с моим творчеством. Я вышел на солнечный свет, отомкнул Ракету от парковой скамейки и покатил к дому.

Лето заканчивалось, в этом не было сомнений. Утра становились прохладней — совсем немного, но ощутимо. Холодные ночи съедали большую часть дневного тепла. Цикады устали: их крылышки истерлись за длинные летние ночи, а смычки притупились так, что выходило только глухое пиликанье. Сидя на нашем крыльце, можно было глядеть на восток и любоваться одинокой смоковницей на далеком холме посреди леса: за одну-единственную ночь листва на деревьях холма пожелтела и опала, и теперь холм выделялся четким пятном посреди моря зелени. И самое плохое — плохое для нас, так преданных излюбленной летней свободе: радио и телевизор без конца, с мучительной настойчивостью, передавали рекламу о скидках в преддверии нового учебного года.

Время безжалостно утекало. Вот почему в один из вечеров я поднял давно уже волновавший меня вопрос. Потребовал решить его однозначно: «да или нет». Взял, так сказать, быка за рога. Бросился вперед очертя голову.

— Завтра ребята собираются в лес, в поход с ночевкой, можно мне пойти с ними? — Вот каким был вопрос, от которого за обеденным столом повисла тишина.

Мама взглянула на отца. Отец взглянул на маму. Никто из них даже и не думал посмотреть на меня.

— Ты сказал, что разрешишь мне пойти с ночевкой, если я погощу неделю у дедушки Джейберда, — напомнил я отцу.

Откашлявшись, отец принялся очищать свою тарелку от картофельного пюре.

— Что ж, — наконец заговорил он, — почему бы и нет. Можете устроиться на нашем заднем дворе. Возьмете палатку и разобьете настоящий лагерь, по всем правилам.

— Нет, я совсем не о том говорю. Мы хотим пойти в лес и там заночевать.

— Сразу за нашим домом начинается лес, — ответил отец. — Лес как лес, что вам еще нужно?

— Нет, сэр, — возразил я, чувствуя, как часто-часто бьется мое сердце, потому что такой разговор с моей стороны был по-настоящему смелым. — Мы хотим пойти туда, где настоящий лес, где не видно ни одного огонька, ни одного дома. Мы хотим, чтобы у нас был настоящий поход, с ночевкой, по всем правилам. А вернемся мы утром.

— О Господи, — тихим голосом проговорила мама. Отец хмыкнул и положил на стол вилку. Потом переплел пальцы и задумался, нахмурив брови, отчего поперек лба у него залегла складка. Все это, как я знал по прошлому опыту, было предшествием заключительного вердикта из одного твердого «нет».

— Значит, вы решили прогуляться в лес? — снова спросил отец. — И как же далеко вы собираетесь забраться?

— Я еще не знаю, — ответил я. — Думаю, что мы пройдемся, сделаем миль пять или шесть, потом выберем место, какое понравится, заночуем, а утром вернемся домой. Мы возьмем с собой компас, сандвичи, аспирин, рюкзаки и все, что надо для ночевки.

— А что вы будете делать, если кто-нибудь из вас сломает ногу или руку? — подала вдруг голос мама. — Или кого-то из вас укусит гремучая змея? Или если вы угодите в заросли ядовитого плюща или бог знает куда? Этом летом творится такое, что и представить страшно!

Я притих, потому что мама набрала полную скорость.

— Что ты будешь делать, Кори, если на вас нападет ягуар? Господи, да столько всего может случиться, сотня разных вещей, и никто вам не сможет помочь!

— С нами ничего не случится, мама, — ответил я. — Мы уже не дети и можем сами о себе позаботиться.

— Вы еще не такие взрослые, чтобы одним отправиться в дикий лес! Вы еще дети, что бы ты ни говорил, Кори! Ты собираешься забраться на несколько миль от дома, а что будет, если ночью начнется буря с громом и молниями? Что вы будете делать, если у кого-нибудь из вас разболится живот? Ты понимаешь. Кори, что если в лесу с вами случится беда, то ты не сможешь позвонить по телефону или просто позвать на помощь! Том, что же ты молчишь: скажи ему, что этот их поход ни в какие ворота не лезет!

Отец поморщился, самая тяжелая часть семейных дел всегда выпадала на его долю.

— Давай, Том, — продолжала гнуть свое мама. — Мы же решили, что он никуда не пойдет до тех пор, пока ему не исполнится тринадцать.

— Год назад, мама, ты говорила, что я никуда не пойду, пока мне не исполнится двенадцать, — подал голос я.

— Хватит умничать, Кори! Том, скажи ему сейчас же! Я дожидался решительного и заключительного «нет». Вот почему моему удивлению не было предела, когда отец наконец произнес:

— А где вы возьмете компас?

Мама в ужасе взглянула на отца. Я почувствовал, как в моей груди зажглась искра безумной надежды.

— Компас даст нам отец Дэви Рэя, — ответил я. — Он ходит с ним на охоту.

— Компас может разбиться, ведь верно. Том? — снова подала голос мама. — Компасы ведь разбиваются? — спросила она у отца.

Отец не сводил с меня глаз, его лицо было серьезным, скулы окаменели.

— Поход в лес с ночевкой — это не детская забава, Кори. Я знаю много взрослых мужчин, которые за последние несколько лет заблудились в нашем лесу. Они, как никто другой, расскажут тебе, что значит провести ночь на мокрых листьях сплошь исцарапанному о шипы и сучья кустов, без подушки, одеяла и зубной щетки. Как тебе это понравится, Кори?

— Мы решили пойти, — ответил я, — и я постараюсь, чтобы все прошло хорошо.

— Ты уже договорился с другими ребятами? — спросил отец. — У вас уже есть план?

— Да, сэр. Мы все твердо решили идти, конечно, если остальным ребятам тоже разрешат родители.

— Том, он еще ребенок! — воскликнула мама — Может, ему лучше отложить поход до следующего года?

— Нет, — возразил отец. — Кори уже не ребенок Может быть, он еще молод, но он уже способен принимать правильные решения и отвечать за свои поступки У мамы было беспомощное и несчастное лицо, она было открыла рот, чтобы пуститься в дальнейшие споры, но отец приложил к губам палец, приказывая ей молчать.

— Мы с Кори договорились, — сказал он ей — А в этом доме человек держит свое слово.

Глаза отца снова встретились с моими глазами — Позвони приятелям Кори, Ребекка. Если их родители скажут, что отпускают своих ребят, то и мы отпустим Кори. Но прежде, Кори, мы должны договориться, куда вы пойдете и когда вернетесь; мы заключим еще один договор, а именно: если ты не вернешься к сроку, ты просидишь дома неделю день в день. Договорились?

— Договорились! — крикнул я и бросился к телефону Отец сказал мне вслед:

— Подожди, не торопись. Доешь сначала. Сразу же после этого события начали развиваться с невероятной скоростью. Родители Бена не возражали против похода. Предки Дэви тоже дали «добро». К сожалению, Джонни не удалось вырваться с нами, хотя он не пожалел сил, чтобы убедить родителей, что он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы провести ночь в лесу. Мой отец, вставший на сторону Джонни, тоже старался, но решение уже было принято. Джонни все еще принимал таблетки от головокружения, и его родители побоялись отпустить его из-под своего крылышка на всю ночь. Так Брэнлины еще раз ограбили Джонни.

Таким образом, в солнечный полдень пятницы, нагруженные рюкзаками с сандвичами, флягами с водой, средством от москитов, средствами первой помощи при змеиных укусах, фонариками и картами местности, я, Дэви Рэй и Бен начали путь к вожделенному лесу. Все мы попрощались со своими родителями, погладили по головам наших псов, проверили велосипеды и смазали их цепи. Дэви, на голове у которого была охотничья шапка, принес компас своего отца На нас были налеты длинные штаны и зимние ботинки, чтобы защитить ноги от острых шипов и змеиных укусов Мы были хорошо подготовлены для долгого серьезного похода, входя в лес, мы смело, словно пионеры-первопроходцы, подставляли свои лица обжигающим лучам солнца. Прежде чем деревья сомкнулись за нашими спинами, до меня донесся последний клич моей встревоженной мамы:

— Кори, у тебя с собой достаточно туалетной бумаги? Я пригнул голову и нашел в себе силы, чтобы как ни в чем не бывало крикнуть в ответ, что, мол, «да, у меня достаточно бумаги для совершенно различных ситуаций», Я представил себе Даниэля Буна, мать которого задаст ему на прощание аналогичный вопрос.

Поднявшись на холм, мы вышли на поляну, откуда состоялся наш памятный полет, ознаменовавший начало лета. По другую сторону поляны начинался настоящий лес, густая зеленая чаша, перед которой мог спасовать и сам Тарзан. Оглянувшись, я посмотрел на раскинувшийся внизу Зефир; вместе со мной остановились Дэви Рэй и Бен. Все шло по плану: и наш поход, и будто подтверждавшие его продуманность ровные квадраты городка внизу, перекрестки, аккуратные крыши домов, тротуары, цветники и подстриженные лужайки. Еще шаг — и нам предстояло ступить во владения дикой природы, в настоящее хитросплетение всяческих неожиданностей, в подлинный мир, где нет места ни безопасности, ни покою; иными словами, только теперь, когда отступать стало некуда, я наконец действительно понял, во что впутался.

— Что ж, — наконец произнес Дэви Рэй. — Думаю, нам лучше двигать.

— Да, — поддержал его Бен, — давайте, парни, двинули.

— Ага, — отозвался я.

Мы стояли на опушке, а ветерок охлаждал наши мокрые шеи, покрытые потом. Перед нами шелестел ветвями лес. В голове у меня пронеслась мысль о многоглавой гидре, которая гипнотизирует свою жертву тихим шипением, как в «Язоне и аргонавтах».

— Все, пора, — сказал Дэви и шагнул вперед Оторвав взгляд от Зефира, я устремился за ним, потому что у него был компас и следовало держаться его спины Закинув за плечи свой рюкзак и заправив в штаны выбившуюся рубашку, Бен испустил воинственный клич «Держись!», зашагал за нами — и наш поход начался.

Лес впустил нас в себя и замкнул свои лапы за нашими спинами. Должно быть, он много сотен лет ждал зеленых юнцов, таких, как мы. Теперь, когда мы вступили во владения дикой природы, наша судьба зависела только от нас.

Довольно скоро рубашки стали мокры от пота. Взбираться на склоны холмов и спускаться между деревьями было нелегкой задачей в густую августовскую жару. Запыхавшийся Бен первым запросил у Дэви Рэя пощады. Остановившись, он решил отдышаться.

— Змеиная нора! — заорал Дэви, указывая на что-то прямо у ног Бена, — и еще через миг мы снова неслись во весь опор. Наш бег проходил по безграничному зеленому царству, полному сладчайших россыпей дикой земляники и черники: в результате мы время от времени, конечно, делали вынужденные остановки для того, чтобы снять пробу Отведав ягод, мы снова пускались в путь, следуя указаниям компаса и солнца — повелителей наших судеб. На вершине очередного холма мы нашли плоский валун, на котором с удобством расположились отдохнуть. Однако, присмотревшись к царапинам на камне, мы потрясенно обнаружили, что уселись не на что-нибудь, а на индейские ведовые знаки, выбитые охотниками на удачу. Мы благоговейно вздохнули, но с разочарованием убедились, что с тех пор мы были не первыми, кто побывал здесь: у подножия валуна валялись предательская обертка от печенья в шоколаде «Мун-пай» и осколки бутылки «Сэвэн-ап». Мы отправились дальше, еще больше углубившись в лес, решительно намеренные найти такое место, где на мох еще не ступала нога человека. По пути нам попалось пересохшее русло ручья, и мы двинулись по ровному удобному маршруту, хрустя мелкой галькой. Затем наше внимание привлек дохлый опоссум, облепленный мухами: несколько минут мы созерцали эту картину Дэви Рэй пугал Бена, делая вид, что подберет дохлятину с земли и бросит Бену на голову, но мне удалось отговорить приятеля от такой мерзкой проделки, и Бон вздохнул с облегчением. Еще через полчаса пути там, где деревья поредели, а из земли повсюду торчали белые узкие камни, напоминавшие кости динозавров, Дэви Рэй снова зачем-то остановился. Он поднял с земли и показал нам черный наконечник стрелы превосходной, почти идеальной формы. Наконечник Дэви Рэй аккуратно положил в карман, чтобы пополнить им коллекцию Джонни.

Солнце клонилось к закату. Мы здорово вспотели, наша одежда была пропитана потом, москиты настойчиво вились вокруг наших лиц и лезли в глаза. Я никогда не мог понять, чем глаза так привлекают москитов; видимо, причина та же самая, что и в случае огня и мотыльков; как бы то ни было, но не раз и не два нам приходилось тереть слезившиеся глаза, вынимая оттуда горемычных летунов. По мере того как солнце опускалось к горизонту, а воздух холодел, москитов становилось все меньше и меньше. Мы стали подыскивать место для ночлега, и, как вскоре выяснилось, для этого было самое время Разбить лагерь оказалось не так-то просто.

Мам и пап с нами не было, и некому было накормить нас ужином Не было рядом ни телевизора, ни радио, ни простого электрического света, что стало особенно очевидным, когда небо на востоке начало темнеть. Мы понятия не имели о том, как далеко забрались от дома: последние два часа пути нам уже не попадались следы цивилизации.

— Пора притормозить, — сказал я Дэви Рэю и указал на видневшуюся в стороне неплохую полянку, однако у разгоряченного Дэви были другие планы.

— Давай пройдем еще немного, — попросил он. Я понял, что желание узнать, что кроется за гребнем следующего холма, не дает ему остановиться и неудержимо влечет вперед. Мне и Бону не оставалось ничего другого, как шагать за Дэви следом — как я уже говорил, он был нашим вожаком, потому что компас был только у него.

Вскоре лучи наших фонариков разогнали сгущавшиеся вокруг сумерки. Что-то затрепетало перед моим лицом и унеслось прочь: возможно, это был крупный мотылек или летучая мышь. Через минуту в стороне от нас в ветвях, очевидно, испуганный нашим приближением, пронесся кто-то еще. При каждом новом неожиданном звуке Бон вздрагивал и тревожно спрашивал:

— Что это? Что это было?

Никто из нас не мог ответить ему хотя бы приблизительно. Наконец темнота вернула разум даже Дэви Рэю — остановившись, он посветил фонариком по сторонам и объявил:

— Разбиваем лагерь здесь.

По моему мнению, да и по мнению Бена тоже, для остановки было самое время, потому что ноги уже отказывались нас нести. Освободив от рюкзаков измученные плечи, мы сбросили свой груз на ковер из сосновых игл и принялись собирать хворост для костра. Нам не пришлось много трудиться, потому что вокруг было полно сосновых сучьев и шишек; и все это добро дружно заполыхало от одной спички. Не прошло и получаса, как у нас уже был готов приличный костер, по всем правилам обложенный голышами, в точности так, как учил меня отец. В пляшущих красных языках пламени мы с аппетитом принялись за припасенные сандвичи, состряпанные для нас нашими матерями, чувствуя себя первопроходцами.

Весело трещал костер. Бен вытащил из своего рюкзака пачку сосисок, которыми его снабдила мама. Мы наломали моментально палочек и со вкусом принялись жарить их на костре. Вне освещенного круга от нашего костра стояла непроглядная тьма, в которой не обитало ничего, кроме поблескивавших светляков на деревьях. Дыхание ветра шевелило вершины, и где-то наверху, между листвой, при желании можно было разглядеть полоску Млечного Пути, пересекавшую небо.

В лесном уединении наши голоса звучали особенно тихо, потому что окружающий мир требовал уважения. Мы поболтали о бедственном положении, в котором оказалась наша младшая лига, и поклялись, что из кожи вон вылезем, но затянем к себе Немо на следующий сезон. Потом разговор перешел на Брэнлинов, которым, по общему мнению, надо было обязательно начистить сопатки за то, что они испортили лето Джонни. Мы поговорили о том, сколько миль до нашего дома: пять-шесть, на чем упорно настаивал Дэви, или не меньше дюжины, ну уж никак не меньше десяти, по мнению Бена. Следующей темой были наши родители: они наверняка волновались, но никто не спорил о том, что подобный опыт только пойдет родителям на пользу. Мы были уже не малыши из начальной школы, пришла пора им понять, что наше детство почти закончилось.

Где-то вдали заухала сова. Некоторое время Дэви Рэй воодушевленно рассказывал нам о новых похождениях Первоснега, который, должно быть, бродил где-то в том же лесу, что и мы, слышал те же самые звуки, что и мы, и чувствовал те же запахи. Наверняка олень слышал эту сову. Бен завел нудный разговор о том, что скоро начнется школа и что там нас ждет, но на него шикнули, чтобы он не портил настроение. Лежа на спине, мы смотрели, как гаснут угли костра, потом принялись глядеть на звезды, разговаривая о том, какой он, наш Зефир, и что за люди в нем живут. Наш городок воистину волшебный, согласились мы. Печать волшебства лежит и на нас, потому что мы тут родились.

Чуть позже, когда костер совсем погас и от него остались только переливы мелких искр, сова умолкла, а теплый нежный ветерок принес сладковатый дух дикой вишни, мы стали охотиться в небе за длинными яркими полосками падающих звезд, что с шипением проносились над нами и рассыпались искрами золота и лазури. Но и это шоу скоро закончилось. Мы молча лежали, думая каждый о своем. Наконец Дэви Рэй сказал:

— Слышь, Кори? Может, расскажешь нам какую-нибудь историю?

— Не знаю, — отозвался я. — Что-то ничего не идет в голову.

— Подумай, может, что-нибудь проклюнется, — не унимался Дэви Рэй. — Хорошо, Кори? Мы подождем, если нужно.

— Да, Кори, — подхватил Бен. — Только чтобы не слишком страшно, а то мне опять будут сниться кошмары.

Я немного подумал и начал так:

— Надеюсь, вы, парни, слышали, что где-то неподалеку был лагерь для пленных фашистов? Недавно отец рассказал мне об этом. Он сказал, что в самой чаще нашего леса был секретный лагерь для фашистов. Там держали самых страшных убийц, самых отъявленных маньяков из отборных частей, таких кошмарных типов, самое зверье Лагерь находился в той же стороне, что и авиабаза, только тогда там не было никакой авиабазы.

— Ты правду говоришь? — осторожно прошептал Бон — Ты просто болван! — крикнул Дэви Рэй — Он же вешает нам лапшу прямо с ходу!

— Может, и вешаю, — ровным голосом отозвался я, — а может, и нет.

Дэви Рэй промолчал.

— И вот однажды, — продолжал я, — в лагере начался пожар, и нескольким фашистам удалось убежать в лес. Они здорово обгорели, их лица превратились в кошмарные маски, но они все равно бросились прямо в лес и — Ты вычитал это в «Триллере», верно? — спросил меня Дэви Рэй.

— Нет, — отозвался я, — мне рассказал отец, я же говорю. Это случилось очень давно, прежде чем мы родились, но все было на самом деле. Фашисты убежали в лес, но держались все вместе. У них был вожак — здоровенный детина по имени Бруно, весь в шрамах, с головы до ног, с обожженным лицом и все такое. Они нашли пещеру и стали в ней жить, но в лесу не было еды, и когда кто-нибудь из них умирал, они разрывали его тело на части и варили и…

— Господи! — выдохнул Бон.

— ..ели, а Бруно, тот всегда брал себе мозги Он разбивал череп камнем, как гнилой орех, и черпал из него мозги горстями и ел, а сукровица стекала ему на грудь.

— Меня сейчас вырвет! — прохрипел Дэви Рэй и издал губами отвратительный звук. Потом дико захохотал, Бен засмеялся вместе с ним, хотя и потише.

— Прошло довольно много времени, года два, наверное, и в пещере остался только Бруно, который сделался невероятно сильным и хитрым, гораздо хитрее, чем раньше, — продолжал рассказывать я. — На его лице остались страшные ожоги, следы того пожара, который помог ему вырваться на волю. Он был настоящим уродом, один его глаз был поднят почти ко лбу, а другой свисал под подбородком.

Последняя моя фраза вызвала новый приступ утробного смеха.

— Так вот: прожив эти два года в пещере и питаясь мозгами и мясом своих товарищей-фашистов, Бруно совершенно спятил. Он испытывал постоянный голод и больше всего на свете желал одного — человеческих мозгов, которые стали для него самым главным лакомством.

— Вот супер! — выкрикнул Бен.

— Он хотел добыть мозги и съесть их и мог думать только об этом, — вещал я тем временем своей аудитории, состоявшей из двух друзей. — Он был здоровенный мужик, футов семи ростом, весил три сотни фунтов, и у него был острейший охотничий нож, которым он вскрывал черепа: одним махом сносил крышку черепа и жрал мозги еще теплыми. Бруно разыскивали целые отряды полиции и армейские подразделения, но так и не сумели поймать. Вместо Бруно они находили его жертв — лесников и охотников со вскрытыми черепами и выеденным мозгом. Однажды Бруно напал на избушку самогонщиков, перебил их всех и съел их мозги, и только тогда всем стало понятно, что Бруно подбирается все ближе и ближе к Зефиру.

— И тогда власти вызвали Джеймса Бонда или Бэтмена, чтобы они разобрались с ним! — торопливо предположил Дэви Рэй.

— Нет! — мрачно покачал головой я. — Некого было звать на помощь. Были только полицейские и солдаты. Каждую ночь Бруно бродил по лесу с лампой и своим охотничьим ножом, такой уродливый и страшный, что от одного его вида люди застывали на месте, парализованные страхом, будто перед Медузой Горгоной. Тогда он подходил к ним и — ежик! — вскрывал череп и ел мозги прямо теплыми, держа человека за шею, человек на землю и упасть не успевал!

— Спорим, — хихикнул Бен, — ты сейчас скажешь, что, по слухам, Бруно до сих пор живет в этом лесу и по-прежнему лакомится на ужин человеческими мозгами?

— Нет, это не так, — ответил я, подводя итог своей повести. — Полиция и армия в конце концов выследили Бруно, окружили и расстреляли в упор: так нашпиговали пулями, что он стал похож на швейцарский сыр. Но охотники иногда рассказывают, что иногда, особенно темными ночами, до сих пор видят, как кто-то огромный бродит в чаще с лампой.

Это я произнес особенно тихо и зловеще, леденящим душу шепотом. Никто не засмеялся — ни Дэви Рэй, ни Бен.

— До сих пор его призрак скитается по нашему лесу в поисках жертв: Бруно так и не насытился своим любимым лакомством. На ходу он водит лампой из стороны в сторону. Стоит кому-то попасть под луч этой лампы — все, человек парализован. Блеск ножа Бруно лишает жертву воли: человек поднимает глаза, видит лицо призрака — и несчастному уже нет спасения, он не может ни убежать, ни двинуть рукой или ногой. Когда Бруно найдет вас, главное — не смотрите ему в лицо! — Я предостерегающе поднял палец. — Потому что если человек хоть раз увидит лицо Бруно, то сходит с ума и тоже не может больше ни о чем думать: только о том, как бы вскрыть кому-нибудь голову и выесть его мозг! — проорал я последнее слово и вскочил. Бен завопил от страха вслед за мной, а Дэви Рэй снова только покатился со смеху.

— Эй, я же просил меня не пугать! — обиженно протянул Бен.

— Тебе не стоит бояться встречи со стариной Бруно, — с хохотом выдавил Дэви Рэй, — всем известно, что у тебя нет никаких мозгов, поэтому можешь смело…

Внезапно Дэви Рэй замолчал и напряженно уставился в лесную темноту.

— Что ты там увидел? — по-прежнему весело спросил я.

— Эй, Дэви, не дури! — тревожно крикнул Бен. — Перестань пугать нас, это глупо! У тебя ничего не выйдет!

Но Дэви Рэй страшно побледнел. Я мог поклясться, что услышал, как на голове Дэви Рэя с шелестом поднимаются волосы и скрипит кожа головы.

— Го… го… го… — заикаясь, начал Дэви, потом поднял руку и указал ею во тьму.

Повернувшись, я вгляделся в ту сторону, куда указывал Дэви Рэй. Я услышал, как позади меня захрипел Бон. Волосы зашевелились у меня на голове, сердце подпрыгнуло и забилось как сумасшедшее, понеслось галопом.

Петляя между деревьями, к нам приближалось пятно света.

— Го… го… Господи всемогущий! — наконец прохрипел Дэви Рэй.

Мы были поражены тем страхом, от которого хочется вырыть в земле нору и забраться в нее, только чтобы где-то спрятаться. Пятно света между деревьями двигалось очень медленно, явственно приближаясь к нам. Неожиданно я понял, что пятно разделилось на два. Мы одновременно упали на животы и прижались к сосновым иглам так плотно, как это было возможно. Еще через мгновение страх наконец отпустил меня: я понял, что вижу перед собой автомобильные фары. Машина приближалась к нам, и некоторое время казалось, что она вот-вот проедет прямо через наш лагерь, но потом фары резко отвернули от нашей стоянки, и мы заметили, как зажглись тормозные огни. Водитель вел машину по извилистой лесной дороге, которая, как оказалось, проходила всего в ярдах пятидесяти от нашего лагеря. Еще через несколько минут ночная машина исчезла за деревьями.

— Вы видели? — прошептал Дэви Рэй.

— Само собой! — шепотом отозвался Бен. — Мы же не слепые, черт побери!

— Интересно, кто это разъезжает по ночам по лесу и что ему здесь нужно? — спросил Дэви Рэй и оглянулся на меня. — Может, пойдем и разведаем, а, Кори?

— Это, наверное, самогонщики, — ответил я. Мой голос еще дрожал от страха. — Думаю, не стоит к ним соваться.

Но Дэви Рэй уже взял свой фонарь. Его лицо еще не приобрело свой естественный цвет, но глаза уже сверкали живым любопытством.

— Я буду не я, если не узнаю, что тут творится! А вы, трусы, можете дожидаться меня здесь, если хотите!

Поднявшись на ноги, он осторожно двинулся в ту сторону, куда укатила машина, но, увидев, что мы не собираемся следовать за ним, Дэви остановился.

— Вы, парни, на самом деле, что ли, испугались? Вот уж не думал, что вы такие салаги.

— Можешь идти куда хочешь, — отозвался Бен, — я остаюсь.

Я поднялся на ноги. Если у Дэви Рэя хватает духу пойти выслеживать ночных самогонщиков, то хватит и у меня — остаться на месте значит опозориться навеки. Кроме того, мне самому до смерти хотелось узнать, кто разъезжает в лесу по ночам.

— Пошли! — шепотом сказал мне Дэви. — Только смотри под ноги, чтобы сучья не хрустели!

— Я здесь один не останусь, вот уж дудки! — зашипел нам вслед Бен и тоже вскочил. — А вы просто спятили, ясно! Какого дьявола вас куда-то несет, вот болваны!

— Несет, куда нужно, — гордо ответил Дэви Рэй. — А теперь все молчок — идем тихо и ни звука, лады?

Мы осторожно покрались вперед, передвигаясь от дерева к дереву; мы старались держаться дороги, по которой только что проехала машина и о которой мы и понятия не имели, когда выбирали место для ночной стоянки. Дэви Рэй светил только себе под ноги, чтобы никто нас не заметил. Внезапно мы почувствовали, что выбираемся на дорогу; мы сразу свернули в лес, за деревья, и пошли рядом с дорогой, чтобы не сбиться с пути. Где-то опять заухала сова, вокруг нас крохотными огоньками мелькали светляки. Так мы прошли вдоль дороги не меньше двухсот ярдов. Неожиданно Дэви Рэй, который шел впереди, остановился и прошептал свистящим шепотом:

— Вот они!

В тот же миг мы увидели машину на дороге. Машина стояла на месте, но фары ее по-прежнему горели, а мотор работал. Мы моментально упали на колени прямо на сосновые иглы и затаились. Не знаю, как у других, но у меня сердце билось со скоростью миля в минуту. Автомобиль стоял с включенным мотором: если кто-то сидел за рулем, то этот человек не торопился выходить.

— Мне нужно отлить! — вдруг прошептал Бен. Дэви Рэй толкнул его локтем в бок и грозным шепотом приказал заткнуться и терпеть.

Минут через пять я заметил еще два пятна света, приближавшихся к нам, на этот раз с противоположной стороны. Вторая машина — черный «кадиллак» — подкатила к первой и остановилась, почти бампер к бамперу. Дэви Рэй взглянул на меня: его зрачки были расширены, а по выражению лица было понятно, что он в полном восторге, потому что на этот раз мы действительно вляпались во что-то настоящее и серьезное. Лично мне было наплевать на то, что происходило на дороге; больше всего на свете мне хотелось убраться из этого места, от тайной ночной встречи тех, кого я, ничуть не сомневаясь, считал самогонщиками. Дверцы первой машины открылись, и на дорогу выбрались два человека.

— Господи, — прошептал Дэви Рэй.

Стоявшие на дороге мужчины были одеты в обычную одежду, но на головах у них были белые остроконечные колпаки с прорезями для глаз. Маски полностью скрывали лица. Один из мужчин был повыше и потолще, над ремнем джинсов свисало большое пузо, другой низенький и нетолстый. Толстяк курил, было непонятно что, сигарету или сигару: то и дело приподнимая маску, делал затяжку и выпускал дым из угла рта. Когда открылась дверца «кадиллака», я чуть не задохнулся, увидев, что на дорогу выбрался не кто иной, как сам Бодин Блэйлок. Это точно был он, ошибки не было: я отлично его запомнил, когда он смотрел на меня через стол на той ферме, тайном игорном притоне, куда меня привозил дедушка. «Твой дед останется со мной, потому что он мой с потрохами», — вот что сказали мне тогда глаза Блэйлока.

Другой мужчина, худой, с блестящими черными волосами и упрямо торчавшим вперед подбородком, выбрался из «кадиллака» с правой стороны; на нем были узкие черные штаны и красная ковбойка. Поначалу я было решил, что это Донни Блэйлок, но у Донни никогда не было такого подбородка. Черноволосый открыл заднюю дверцу «кадиллака», и вся машина закачалась, когда тот, кто в ней сидел, принялся выбираться наружу.

То была гора о двух ногах.

Рубаха в красную клетку и перед комбинезона были туго натянуты на его необъятном брюхе. Когда человек-гора наконец выпрямился, в нем оказалось не меньше шести с половиной футов роста. Он был почти совершенно лыс. Его яйцевидную лысину обрамлял венчик седых волос, а лицо было украшено остроконечной бородой. Он пыхтел как паровик и был похож на красную морщинистую маску.

— Куда это вы так вырядились, ребята, на маскарад? — прорычал он голосом, похожим на скрежет бетономешалки. Утробное гы-гы-гы, последовавшее за этим, можно было сравнить разве что с хлопками разрсгулированного двигателя. Вслед за Бодином засмеялись и его спутники. Парочка в масках неуверенно переступала с ноги на ногу.

— Парни, вы похожи на мешки с дерьмом, — проговорил человек-гора, двинувшись вперед.

Я мог поклясться, что его ладони размерами не уступали лопатам, а башмаками он запросто мог бы давить молоденькие деревца.

— Мы хотим сохранить полное иког… никог… инкогнито. — пробормотал пузан в маске.

— Черт, Дик! — заревел бородатый монстр, разражаясь новым приступом хохота. — Только законченный идиот не узнает твой жирный зад и твое пивное пузо!

«Говорил горшку котелок: уж больно ты черен, дружок», пронеслось у меня в голове.

— Мистер Блэйлок, нам не хотелось бы, чтобы вы упоминали наши имена, — взволнованно подвывая, торопливо заметил тот, кого назвали Диком, — и в тот же миг я, вздрогнув, понял, что передо мной не кто иной, как мистер Дик Моултри, а человек-гора — это сам Блэйлок Большое Дуло, грозный глава семейного клана Блэйлоков.

Очевидно, до Бена это тоже дошло.

— Давайте убираться отсюда, — свистящим шепотом прошипел он, но Дэви Рэй оборвал:

— Заткнись, придурок!

— Ну что ж, — продолжал тем временем Блэйлок, уперев лапы в могучие бедра. — Рядитесь хоть в мешки из-под муки, мне плевать, только капусту платите. Итак, деньги на бочку!

— Деньги при нас, сэр, — отозвался мистер Моултри, вынимая из кармана перетянутый резинкой тугой рулончик и демонстрируя его старшему Блэйлоку.

— Пересчитай, чтоб я видел, — пророкотал Большое Дуло.

— Хорошо, сэр. Пятьдесят… сто… сто пятьдесят… двести… Счет продолжался до четырехсот долларов.

— Забери у них деньги, Вэйд, — рыкнул Большое Дуло. Мужчина в красной ковбойке бросился исполнять его приказание.

— Минутку, сэр, — подал наконец голос второй человек в маске. — Сначала бы мы хотели увидеть товар. Мы можем посмотреть?

Этот человек говорил неестественно низким, грубым и глухим голосом, но я точно знал, что где-то слышал этот голос.

— Бодин, дай этим парням то, за чем они приехали, — приказал своему сыну Большое Дуло. Вытащив ключи из зажигания «кадиллака», Бодин обошел машину кругом и стал возиться в багажнике. Большое Дуло не сводил глаз с человека с фальшивым голосом. Я был благодарен судьбе, что не я сейчас оказался объектом этого пристального внимания, потому что сила взгляда Большого Дула была такова, что от него размягчалось и плавилось железо.

— Самый лучший товар, парни, — пророкотал Большое Дуло. — То, что вам нужно, я в этом не сомневаюсь.

— Другого и не ожидали, мистер Блэйлок. Цена ведь тоже не маленькая.

— Может, хотите проверить качество? — усмехнулся Большое Дуло, обнажив ряды крепких зубов. — На твоем месте, паренек, я бы выбросил цигарку.

Неизвестный в маске, голос которого показался мне ужасно знакомым, послушно сделал последнюю затяжку и выбросил окурок в кусты, как раз туда, где мы прятались. Окурок упал на сосновые иглы всего в двух футах от моей руки — я увидел, что это те самые сигарки с пластиковыми мундштуками, с которыми не расставался мистер Гаррисон, наш городской почтальон.

Тем временем Бодин открыл багажник. Достав что-то из машины, он с силой захлопнул багажник и вернулся к людям в масках с небольшим деревянным ящичком в руках. Бодин нес ящик очень осторожно, словно новорожденного младенца, которого ни в коем случае нельзя уронить.

— Можно нам взглянуть? — спросил мистер Гаррисон тоном, которого я от него никогда не слышал.

— Покажи ему: он имеет право видеть, за что платит деньги, — приказал сыну Большое Дуло, и Бодин, аккуратно освободив защелку ящичка, открыл крышку и продемонстрировал людям в масках содержимое. Само собой, мы понятия не имели, что там находилось, потому что снизу нам ничего не было видно, но мистер Моултри заглянул внутрь и удовлетворенно присвистнул под маской.

— То, что надо, я так понимаю? — спросил Большое Дуло.

— Все в порядке, мистер Блэйлок, — ответил мистер Гаррисон. — Когда они поймут, что случилось, то будут бить чечетку, как черти на сковородках в аду.

— Я положил туда дополнительно парочку на всякий случай, — усмехнулся Большое Дуло, и я подумал, что именно так, наверное, выглядит сам Сатана. — Для надежности, чтобы у вас, парни, не вышло сбоя. Закрывай коробок, Бодин. А ты, Вэйд, забери у них наши деньги.

— Господи, Дэви, по мне что-то ползет! — придушенно прошептал Бен.

— Заткнись, ты, балбес!

— Я правду говорю — по мне что-то ползет!

— Вы ничего не слышали? — настороженно вскинул голову мистер Моултри, заставив меня всего похолодеть.

Стоявшие на дороге замолчали, очевидно напряженно прислушиваясь. Мистер Гаррисон держал обеими руками ящичек, а Вэйд стискивал в кулаке деньги. Голова Блэилока Большое Дуло медленно поворачивалась из стороны в сторону, его раскаленные глаза проникали в самую чащу. «Угу», — где-то неподалеку крикнула сова. Бен испустил тихий испуганный вой. Я изо всех сил прижался лицом к сосновым иглам, чувствуя, как совсем рядом со мной тлеет окурок сигары, выброшенный мистером Гаррисоном.

— Я ничего не слышу, — наконец сказал Вэйд Блэйлок и передал отцу деньги. Сняв резинку, Большое Дуло еще раз пересчитал свернутую в рулончик пачку, при этом он то и дело облизывал нижнюю губу. Наконец он упрятал банкноты в карман рубашки.

— Лады, парни, — удовлетворенно пророкотал Большое Дуло, обращаясь к людям в белых масках. — На этом, джентльмены, наши дорожки вроде как разбегаются. В следующий раз, когда вам снова потребуется особый товар, вы знаете, где меня найти.

С этими словами он втиснулся обратно на заднее сиденье «кадиллака», при этом Бодин предупредительно держал перед ним дверцу открытой.

— Огромное вам спасибо, мистер Блэйлок. Что-то в голосе мистера Моултри заставило меня подумать о вертлявой псине, старающейся угодливо лизнуть руку грозного хозяина.

— Мы высоко ценим внимание, которое вы…

— Пауки-и-и-и!

Весь лес замер от неожиданности. Земля на миг задержала свое вращение. Невидимая сова онемела. Млечный Путь у нас над головами мигнул и загорелся еще сильнее, чем прежде.

— Пауки! — снова завопил Бен и стал кататься по подстилке из сосновых игл, стряхивая с себя незримых недругов. — Они на мне повсюду!

От ужаса у меня перехватило дыхание. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лежа рядом со мной, Дэви Рэй с открытым ртом смотрел на извивавшегося и орущего Бена. Пятеро мужчин на дороге, застыв в разнообразных позах, стояли, все без исключения повернувшись в нашу сторону. Мое сердце колотилось так, что было слышно в сотне шагов. Прошли три бесконечные секунды — и рев Большого Дула наконец разнес ночную тишину в клочья:

— Хватайте их!

— Бежим! — выкрикнул Дэви Рэп, моментально вскочив на ноги. — Бежим, если жизнь дорога!

Бодни и Вэйд рванули к нам через кусты; их тени в перекрещивающемся свете фар были невероятных размеров. Дэви Рэп уже несся в обратную сторону, туда, откуда мы недавно пришли.

Крикнув Бену «Беги, идиот», я припустился вслед за Дэви. Вскочив на ноги, Бен еще несколько секунд отряхивался, смахивая с себя невидимую нечисть и испуганно взвизгивая. На бегу глянув через плечо, я увидел, как протянулись к Бону руки Вэйда, как поймали вместо своей жертвы пустой воздух, потому что, взяв с места отличную скорость, Бен мигом обставил меня.

— Стоять, маленькие ублюдки! — заорал нам в спину Бодин Блэйлок. — Все равно вам не уйти!

— Хватайте их! — командовал с дороги Большое Дуло. — Ни дайте им смыться!

Дэви Рэй во всем и всегда был самым быстрым из нас, и тут я вновь отдал ему должное. Он оставил меня позади через несколько секунд гонки. И — что самое главное — оставил без фонаря. Я бежал не разбирая дороги, все время слыша позади хриплое дыхание Бодина. Еще раз оглянувшись, я увидел, что Бен бежит в другую сторону от нас, по пятам преследуемый Вэйдом. Участвовали ли в погоне мистер Моултри и мистер Гаррисон, я не знаю. Рука Бодина Блэйлока протянулась ко мне, нацеливаясь на мой воротник. Пригнувшись, я рванул в другую сторону. Не ожидая от меня такого маневра, он поскользнулся на сосновых иглах. Набирая ход, не разбирая дороги, я летел навстречу тьме и неизвестности.

— Дэви Рэй! — позвал и через минуту, потому что потерял яз виду свет его фонаря. — Где ты?

— Я тут. Кори! — откликнулся он, но с какой стороны донесся его голос, я так и не смог разобрать. Позади меня снова трещали кусты под ногами Бодина. Я бежал, не смея ни на миг остановиться, чувствуя, как пот заливает мое лицо.

— Кори! Дэвид Рэп! — раздался зов Бена откуда-то справа.

— Черт возьми, да поймаете же вы их, наконец! — ревел в ярости Большое Дуло.

Оказаться в лапах у этого чудовища и его окаянного отродья, по моему тогдашнему мнению, было самым страшным из всего на свете, что можно было представить. Более того, то, что только что произошло на дороге, наверняка было противозаконным, и теперь Блэйлоки всеми силами хотели сохранить это в тайне. Я решил крикнуть Бену, но не успел открыть рот, как моя левая нога заскользила на сосновой шишке — я неожиданно полетел на спину и шлепнулся на ковер из сосновых игл словно мешок с отрубями. Мгновенно отреагировав, я откатился в сторону под куст, перевитый диким плющом, и затаился там, едва переводя дыхание, трепеща от страха и чувствуя тошноту, от которой едва не лезли наружу только что съеденные сосиски. Я тихо лежал на животе, чувствовал, как саднит царапина на подбородке, и ждал, что из темноты вот-вот вынырнут ко мне сильные злые руки и схватят за шиворот. Я с ужасом услышал, как неподалеку от меня треснула под чьим-то ботинком сухая ветка. Затаив дыхание, лежал и прислушивался к стуку собственного сердца. В абсолютной тишине леса стук моего сердца, как показалось мне тогда, мог сравниться с грохотом и звоном ударов металлической кувалды в китайский гонг; если Бодин не слышал ничего, то определенно он был глух как тетерев.

Внезапно над моим левым ухом загрохотал его голос так неожиданно, что я чуть не подскочил.

— Эй, вылезай-ка, пацан! Я тебя вижу!

Еще секунда, и я так бы и сделал — голос Бодина звучал очень убедительно. Я едва не рванул наутек, но вовремя понял, что тьма, в которой я находился, была той же самой, в которой находился и сын Большого Дула. Поэтому, стиснув зубы, я промолчал и остался лежать неподвижно.

Еще через несколько секунд голос Бодина раздался подальше:

— Вам не спрятаться от нас, маленькие ублюдки! Даже не надейтесь от нас спрятаться, мы все равно вас найдем! Лучше сразу вылезайте, а то хуже будет!

Он уходил от меня прочь. Я выждал еще две минуты, прислушиваясь, как перекликаются в лесу Блэйлоки. Судя по всему, и Бену, и Дэви Рэю удалось ускользнуть, а Большое Дуло теперь сходил с ума от злости.

— Вы найдете мне этих проклятых пацанов, понятно? Даже если для этого вам придется бродить по лесу всю ночь! — орал он на своих сыновей, которые отвечали ему покорно и односложно:

— Хорошо, сэр. Мы найдем их, сэр.

Я решил, что настала пора потихоньку убираться, пока они действительно не принялись прочесывать лес. Пока ситуация позволяла, я на четвереньках пополз в глубь леса, вздрагивая при каждом звуке.

Я понятия не имел, куда ползу. Я знал одно: все силы надо потратить на то, чтобы положить между собой и Блэйлоками как можно больше миль непроходимого леса. Несколько минут я решал, не вернуться ли к лагерю, чтобы разыскать там ребят, но отказался от этой затеи, так как опасался, что Блэйлоки нашли место нашего ночлега и устроили там засаду. Я поднялся на ноги и двинулся в темноту. Встреча с ягуаром или гремучками представлялась мне менее опасной, чем то, что могли сотворить со мной двуногие звери, бродившие вдоль дороги. Я прошел, может быть, с полчаса, потом мне на пути попался большой валун. Усевшись на него, я при свете звезд обмозговал свое положение: рюкзак со всем содержимым остался у нашего костра, который теперь находился неизвестно где. У меня не было ни воды, ни еды, ни фонарика, ни спичек, ни Дэви Рэя с его компасом.

Следующей моей мыслью была убийственная уверенность в том, что мама была права: мне стоило дождаться тринадцатилетия.