Мне и прежде приходилось не спать ночами, я знал, что такое долгое ожидание рассвета. Так было тогда, когда я простудился: у меня болело горло и я не спал всю ночь, каждая минута которой была для меня бесконечной мукой. Или когда у Рибеля были глисты и всю ночь он скулил и кашлял, а я сидел с ним. Ночь, которую я провел скрючившись на валуне, была ночью страха, раскаяния и страшного, невиданного неудобства; все это втиснулось в рамки бесконечных шести часов. Одно я понял наверняка: это был мой последний поход в лес с ночевкой. От любого звука я подскакивал на месте и всматривался в лесную тьму, видя плечистые силуэты там, где росли только тощие сосенки. Я готов был променять всю свою коллекцию «Нэшнл джиогрэфик» за пару сандвичей с арахисовым маслом и бутылку «Грин Лейбл». Незадолго до рассвета меня обнаружили москиты. Они были такие здоровенные, что при желании я вполне мог схватить парочку из них за ноги и добраться до Зефира по воздуху. Я был в отчаянном состоянии весь с головы до ног, от моей искусанной макушки до урчавшего от голода желудка.

В общем, у меня оказалось уйма свободного времени. Между прихлопыванием кровососов на щеках и шее и выслушиванием и разглядыванием темноты в ожидании крадущихся теней я имел отличную возможность поразмыслить о том, что находилось в деревянном ящике, за который мистер Моултри и мистер Гаррисон заплатили Блэйлокам такую кучу денег. Черт возьми, они отвалили им целое состояние! А если к этому делу причастны Блэйлоки, наверняка замышляются какие-то адские козни. Для чего мистер Моултри и мистер Гаррисон собирались использовать содержимое этого ящичка? Внезапно в моей памяти всплыли слова, те, что с усмешкой сказал мистер Гаррисон: Они и понять не успеют, что с ними случилось, когда уже будут бить чечетку в аду, словно черти на сковородках.

Что бы ни содержалось в этом ящике, оно наверняка было достаточно опасным или незаконным для того, чтобы вести сделку только в лесу под покровом ночи. Я не сомневался, что Блэйлоки не остановились бы ни перед чем, чтобы сохранить эту сделку в тайне, может быть, даже перерезали бы нам глотки, да и не только нам, но и мистеру Моултри и мистеру Гаррисону.

В конце концов прошла и эта ночь. На востоке всходило солнце, окрашивая небо в розовый и пурпурный цвета. Я решил, что пора идти дальше, на случай, если Блэйлоки еще не утихомирились и продолжают поиски. Вчера мы весь день шли вслед за солнцем, так что, сориентировавшись, я решил, что мой путь должен лежать на восток.

Первым делом я решил забраться на какую-нибудь возвышенность и посмотреть, в какой стороне лежит Зефир, или хотя бы озеро Саксон, или какие-нибудь шоссе или железные дороги. Я поднимался на несколько холмов, но и оттуда, к несчастью, был виден лес и только лес. Часа через два после рассвета я решил устроить небольшой привал. Над моей головой с ужасным ревом пронесся истребитель, так низко, что я отчетливо увидел, как под крыльями у него открылись люки и наружу выдвинулись шасси. Обдумав увиденное, я изменил направление маршрута на несколько градусов влево, взяв курс туда, где, по моим расчетам, находилась авиабаза. Я шел и шел вперед, а лес и не думал редеть, наоборот, он становился все гуще. Солнце начало припекать, земля под ногами была вся в выбоинах и колдобинах, и вскоре я здорово вспотел. Снова появились москиты и прочие кровососы, братья и сестры москитов, их двоюродные кузины и кузены, дядюшки и тетушки — и вся эта нечисть плотно занялась мной, завившись вокруг моей головы наподобие черной шали.

Примерно через полчаса надо мной пролетело целое звено истребителей, потом еще одно и еще — и довольно скоро я услышал доносившиеся откуда-то издали глухие бомбовые разрывы. Я мгновенно остановился, догадавшись, что нахожусь поблизости бомбового полигона. Осторожно взобравшись на гребень следующего холма, я увидел вдали, там, где, по моему мнению, должен был находиться северо-восток, поднимавшиеся столбы черного дыма и пыли. Это означало, что мне предстоит еще очень долгий и изнурительный путь к родному дому.

Желудок и солнце над головой подсказали мне, что время близится к полудню. По нашему с родителями договору я давно должен быть дома. Я представил себе, как сходит с ума мама, как потирает руки отец, которому не терпится снять с гвоздя ремень. Самым обидным было признаться самому себе, что ничуть не стал старше по сравнению с собой вчерашним.

Я двинулся дальше, по широкому кругу обходя полигон, на который сыпались бомбы. Последнее, о чем я мечтал, это чтобы на меня с неба свалилось несколько сотен фунтов мощнейшей взрывчатки. Окольная дорога оказалась непростой; мне приходилось продираться сквозь заросли покрытого шипами кустарника, разрывая свою одежду и кожу, но я, стиснув зубы, принял то, что выпало на мою долю. Я все еще паниковал и постоянно видел перед собой гремучих змей, в очертания которых складывалась любая тень. Как никогда я жалел, что не умею летать.

Потом совершенно неожиданно передо мной расступились деревья, заросли закончились и впереди открылась просторная зеленая поляна. На покрытой рябью поверхности маленького тихого пруда, в котором кто-то плескался, блестели солнечные лучи. Это была девушка. По всему было видно, что она только что вошла в воду, потому что голова ее еще была сухой, а мокрыми были только концы длинных золотистых волос. Она вся ровно и хорошо загорела; пока она весело плескалась, на ее руках и плечах поблескивали капли воды. Я хотел было ее окликнуть, когда она вдруг откинулась на спину и я увидел, что никакого купальника на ней нет. Она была абсолютно голой.

Мгновенно отступив за дерево, я затаился там, гораздо более испуганный видом обнаженной девушки, чем другими мыслями. Лежа на спине, она весело бултыхала в воде ногами, поднимая пузыри; ее маленькие груди были видны над поверхностью воды. На ней не было ничего, что прикрывало бы место между ее длинными и стройными ногами. Испытывая невероятный стыд от того, что подглядываю за недозволенным, я все-таки смотрел на нее, потому что мои глаза будто были прикованы к пруду силой могучего заклинания. Девушка перевернулась на живот и нырнула. Через несколько секунд она вынырнула примерно на середине пруда и, откинув мокрые волосы со лба, снова легла на спину и, медленно перебирая ногами, поплыла, глядя в голубые высокие небеса.

Как вы понимаете, ситуация сложилась куда как любопытная. Голодный, изнывавший от жажды, весь покрытый укусами охочей до крови нечисти и изодранный колючками, я стоял за деревом в диком лесу перед прозрачным маленьким прудом, в котором, буквально в двадцати футах от меня, плескалась прекрасная обнаженная золотоволосая девушка, а где-то в это самое время мои родители названивали шерифу и поднимали на ноги пожарную команду. Я не успел еще как следует разглядеть ее лицо, но то, что она старше меня, я знал наверняка: ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Девушка была высокой и стройной; в том, как она держалась на воде, в ее движениях не было неуклюжести ребенка, а только изящная, свободная и грациозная сила. Я посмотрел на противоположный берег пруда и заметил там одежду, кучкой лежавшую под деревом, от которого в лес уходила тропинка. Еще раз нырнув, девушка сильно плеснула ногами по воде, потом появилась на поверхности и быстро поплыла к берегу, к своей одежде. Когда ее ноги нащупали скользкое дно, она остановилась, встала во весь рост и побрела к берегу. В тот же миг истина наконец озарила меня.

— Подождите! — закричал я ей в спину.

Девушка обернулась, мгновенно покраснела. Руки ее взметнулись, чтобы прикрыть грудь, и она мигом присела в воду по горлышко.

— Кто здесь? Кто это был?

— Это я звал вас, — смущенно отозвался я, появляясь из своего укрытия. — Извините.

— Кто ты такой? Сколько ты там стоишь?

— Я только что вышел из леса, — ответил я, решив, что ложь в данном случае будет более желанной для нас обоих. — И ничего не видел.

Девушка потрясение смотрела на меня, чуть приоткрыв рот. Золотые волосы колыхались в воде вокруг ее прекрасных плеч. Ее лицо было освещено косыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь ветви деревьев; несмотря на испуг и гнев, она, без сомнения, была прекрасна, само олицетворение красоты. Это особенно меня поразило, потому что ее красота пронзила меня подобно разряду молнии. В мире есть многое, что мальчик моих лет может посчитать красивым: блеск лака на раме велосипеда, отливы чисто вымытой шерсти здоровой и полной сил собаки, верчение йо-йо, раз за разом поднимающегося по своей нити вверх и спускающегося вниз, желтый свет полной луны, сочная зелень луга, приятная полновесная уверенность в нескольких свободных часах впереди. Черты лица девушек, вне зависимости от их правильности, пропорциональности или притягательности, до той поры не входили в упомянутый список. Однако я на несколько минут забыл о пустом ноющем желудке, москитных волдырях и царапинах от злобных шипов. Лицо девушки было самым поразительным видением, когда-либо посещавшим мой разум. Глядя в ее глаза удивительного василькового цвета, я будто пробудился от долгого, ленивого и спокойного сна в мире, о существовании которого я даже не подозревал.

— Я заблудился, — наконец выдавил я из себя.

— Откуда ты идешь? Ты что там делал, подсматривал?

— Нет. Я пришел вон оттуда. — Я махнул рукой в глубь леса.

— Ври больше! — ответила мне девушка. — Там только лес, и ничего больше. Там, за этими холмами, никто не живет!

— Да, — согласно кивнул я, — там никого нет. Продолжая сидеть под водой, обхватив себя за плечи руками, она некоторое время молча рассматривала меня. Я видел, как успокаивается ее лицо, как испуг и гнев постепенно остывают, как смягчается ее взгляд.

— Значит, ты заблудился? — наконец повторила она. — А где ты живешь?

— В Зефире.

— Опять врешь! Зефир — по другую сторону равнины!

— Мы с друзьями вчера заночевали в лесу, — объяснил я. — Нас было трое. Кое-что случилось, у нас вышли неприятности, и я заблудился в темноте.

— А что такое случилось?

Я пожал плечами.

— Один человек за нами погнался.

— И ты думаешь, что я поверю тебе?

— Я говорю правду, клянусь.

— Значит, ты пришел сюда из самого Зефира ? Должно быть, ты валишься с ног от усталости?

— Да, мэм, так оно и есть.

— Давай-ка отвернись, — приказала она. — И не смей оглядываться до тех пор, пока я не разрешу тебе. Понял?

— Хорошо, — кивнул я и повернулся к ней спиной. Я слышал, как она с плеском выбралась из воды, и представлял ее всю, обнаженную с головы до ног. Тихо зашуршала одежда. Прошла минута-другая, и она сказала мне:

— Теперь можешь повернуться. Когда я увидел ее снова, на ней была розовая майка, джинсы и белые теннисные тапочки.

— Как тебя зовут? — спросила она, выжимая свои длинные волосы.

— Кори Мэкинсон.

— А меня Чили Уиллоу, — представилась она. — Ну что, пошли, Корп.

О, как чудесно было слышать свое имя из ее уст! Обежав вокруг пруда, я вслед за девушкой углубился по тропинке в лес. Чили была выше меня, ее походка сильно отличалась от той, как ходили мои девочки-одноклассницы. Ей не меньше шестнадцати, решил я. Я шагал за ней следом и вдыхал ее запах, который мог сравниться разве что с ароматом росы на свежескошенной траве. Я старался ступать только туда, куда наступала ее нога. Если бы у мен» был хвост, я бы наверняка вовсю им вилял.

— Я живу недалеко, тут, на опушке, — сказала мне Чили, и я отозвался из-за ее спины:

— Ясно.

У обочины грязной пыльной дороги стояла дощатая лачуга. Стены были обиты рубероидом, загон для цыплят справа был обнесен ржавой стальной сеткой, а слева, посреди заросшего по пояс травой двора, на чурбаках стоял ржавый автомобильный кузов. Жилье выглядело гораздо более жалким и запущенным, чем тот притон, в котором мой дедушка Джейберд спустил в покер свою последнюю рубашку. Шагая по лесной тропинке вслед за Чили, я уже обратил внимание на то, что ее джинсы были старенькими, обтрепанными и залатанными, а на майке в двух местах светились симпатичные дырки размером не меньше дайма. И вот теперь я увидел ее дом, по сравнению с которым последняя братонская лачуга выглядела дворцом. Поднявшись на крыльцо, Чили отворила отчаянно скрипевшую сетчатую дверь и крикнула в темноту внутрь дома:

— Мама? Смотри, кого я нашла в лесу!

Вслед за Чили я вошел в хижину. Внутри стоял запах крепких сигарет и зелени с огорода. За большим столом в кресле-качалке сидела женщина с шитьем на коленях. Она подняла на меня морщинистое лицо, кожа на котором была сожжена долгой работой на солнце, и взглянула васильковыми глазами своей дочери.

— Можешь выбросить его обратно, — отозвалась она. Игла в се руках снова принялась за работу.

— Он заблудился, — объяснила Чили. — И попросил меня о помощи. Говорит, что пришел из Зефира.

— Из Зефира? — переспросила женщина. Ее глаза снова обратились ко мне. На ней было застиранное голубое платье с желтыми вышитыми узорами на груди и резиновые пляжные шлепанцы. — Далековато же ты забрался от дома, паренек.

Голос женщины был низким и хриплым, словно солнце вместе с кожей высушило и ее легкие. На низеньком столике рядом с креслом-качалкой стояла пепельница, полная сигаретных окурков, дымилась лежавшая там наполовину выкуренная сигарета.

Да, мэм, — согласно ответил я. — Я хотел попросить у вас позволения позвонить моим родителям. Они волнуются, и я должен сказать им, что жив и здоров.

— У нас нет телефона, — ответила мне женщина. — У нас тут не Зефир.

— А, ясно. Тогда… можно я попрошу вас отвезти меня домой?

Мать Чили молча взяла из пепельницы сигарету и, сделав глубокую затяжку, положила сигарету обратно. Когда она снова заговорила, у се губ клубами вился сигаретный дымок.

— На грузовике уехал Билл. Но, по-моему, он вскорости должен вернуться.

Мне захотелось узнать, через сколько именно минут наступит это ее «вскорости», но спросить было бы невежливо.

— Можно мне попить? — обратился я к Чили.

— Само собой. И давай снимай-ка рубашку, она у тебя насквозь промокла. Пойдем со мной.

Вслед за Чили я пошел на маленькую бедную кухоньку, на ходу расстегивая пуговицы рубашки и отлепляя ее от тела.

— Где это ты так здорово весь исцарапался? — спросила меня в спину мать Чили, снова изрыгая изо рта клубы сигаретного дыма. — Тебе явно пришлось побродить по лесу. Эй, Чили, достань-ка йод и подлатай своего гостя.

— Хорошо, мама, — отозвалась Чили, и я, повесив грязную и мокрую рубашку на спинку стула, замер, дожидаясь наступления мгновения боли и блаженства.

Стоя ко мне спиной возле раковины, Чили накачала насосом в кувшин воду, которая блаженно булькала и плескалась во все стороны. Приложившись к полученной кружке с Фредом Флинстоуном на боку, я нашел, что вода тепловата и мутновата на вид. Глотнув воды, я обнаружил, что вкус у нее какой-то затхлый. Потом лицо Чили Уиллоу снова оказалось передо мной — и сладость ее дыхания напомнила мне об аромате роз. В ее руках были ватные тампончики и пузырек с йодом.

— Будет немножко больно, — предупредила она.

— Ничего, этот выдержит, — отозвалась из своей качалки ее мать.

Чили принялась за работу. По мере того как боль кусала меня, сначала острая и резкая, потом более глубокая и долгая, я морщился и задерживал дыхание. Стоически переживая болезненную процедуру, я глядел на лицо Чили. Ее волосы высохли и теперь падали на плечи золотистыми волнами. Она опустилась на колени, и красновато-коричневая ватка в ее пальцах оставляла красновато-коричневые следы на моей коже. Мое сердце забилось чаще. Ее васильковые глаза встретились с моими глазами, и она улыбнулась мне.

— А ты молодец, — проговорила она. Я улыбнулся ей в ответ, хотя мне было так больно, что я готов был заплакать.

— Сколько тебе лет, Кори? — поинтересовалась Чили.

— Двенадцать. — И сразу же вслед еще одна святая ложь:

— На самом деле мне уже почти тринадцать. Говоря это, я не сводил глаз с лица Чили.

— А сколько тебе? — спросил я ее.

— Мне? О, я уже почтенная леди. Мне шестнадцать.

— Ты еще учишься в школе?

— Один год отучилась, — ответила она. — С меня этого было довольно.

— Ты не ходишь в школу? — Я был потрясен таким известием. — Вот это да!

— Ну, положим, ее школа еще не окончилась, — отозвалась мать Чили, не прерывая своего шитья. — Школа тумаков, которые раздает жизнь, вот что я имею в виду.

— Ох, мама, — вздохнула Чили; в ее губках сердечком эти два слова звучали для меня как музыка.

Я позабыл о боли. Для такого мужчины, как я, боль была просто ничем. Я выдержу все что угодно, правильно сказала мама Чили. Я окинул взглядом мрачную полутемную комнату, обставленную старой и обшарпанной мебелью; когда я снова взглянул в лицо Чили, это было все равно что увидеть солнце после долгой ночной бури. Йод безжалостно жег, но прикосновения рук Чили были легки и нежны. Я подумал, что, должно быть, нравлюсь ей, иначе бы она не стала обращаться со мной так осторожно и заботливо. Я видел ее совсем голой. За всю свою жизнь я не видел обнаженных женщин, кроме мамы. Я знаком с Чили всего ничего, но что значит время, когда говорит сердце? Сейчас мое сердце говорило с Чили Уиллоу, которая мазала мне царапины и москитные укусы йодом и улыбалась. Мое сердце говорило ей:

Если бы ты была моей подружкой, я бы подарил тебе сотню светляков в бутылке из зеленого стекла, чтобы ты не сбилась в темноте с дороги. Я бы подарил тебе луг в диких цветах, среди которых не было бы двух одинаковых. Я бы подарил тебе свой велосипед с золотым глазом в фаре, чтобы он защищал тебя. Я бы написал для тебя рассказ, в котором ты была бы принцессой, и поселил бы тебя в замке из белого мрамора. Если бы ты сказала, что я нравлюсь тебе, я бы подарил тебе волшебство. Только скажи, что я тебе небезразличен. Только скажи…

— А ты храбрый парень, — сказала мне Чили. Где-то в дальнем, самом темном углу хижины заплакал ребенок.

— О Господи, — вздохнула мама Чили, откладывая шитье. — Опять Бубба проснулся.

Поднявшись из кресла, она двинулась в угол, откуда доносился плач, шлепая своими резиновыми тапками по дощатому полу.

— Сейчас я его покормлю, — сказала Чили, — пускай потерпит минутку.

— Ничего, не отвлекайся, я покормлю его. Билл скоро вернется, и на твоем месте я бы надела колечко — ты же знаешь, он от этого бесится.

— Да, знаю, — вздохнула Чили.

Глаза Чили потемнели, что-то в ее лице погасло. Она приложила ватку к последней царапине на моем плече и закупорила пузырек с йодом.

— Все, теперь ты здоров. Больница закрыта. Мать Чили вышла к нам, держа на руках младенца, которому не было еще, наверное, и года. Я остался стоять посреди комнаты, а Чили поднялась с колен и, повернувшись, прошла на кухню. Когда она вернулась, на безымянном пальце ее правой руки появилось тоненькое золотое колечко. Чили взяла у своей матери ребенка, уселась с ним в кресло-качалку и, покачиваясь, что-то тихо запела.

— Он постоянно хочет есть, — объяснила мне мать Чили. — Вырастет богатырем, это уж точно.

Сделав шаг к окну, она чуть отодвинула грязную занавеску.

— А вот и Билл. Он подкинет тебя до дома, паренек. Я услышал, как во дворе зарычал грузовик, затормозивший чуть ли не у самого крыльца. Дверь заскрипела и стукнула, закрывшись. В комнате появился Билл: он был высок и строен, у него были коротко стриженные волосы ежиком, карие глаза с тяжелыми веками, и ему было, наверное, все восемнадцать. На Билле были грязные джинсы и голубая рубашка с пятном машинного масла на груди, а в довершение всего он жевал спичку.

— А это кто такой? — первым делом поинтересовался он.

— Паренька нужно подвезти в Зефир, — ответила Биллу мать Чили. — Он заблудился в лесу.

— Обратно в Зефир я ни за что не потащусь! — отрезал Билл и цыкнул зубом. — Я только что чуть не изжарился в этом чертовом грузовике!

— Где ты был? — спросила Билла Чили, укачивая ребенка.

— Чинил тачку старика Уолша. И если вы думаете, что это было плевое дело, то лучше бы вам не злить меня.

Бросив взгляд на Чили, Билл прошествовал на кухню. Я видел, как его взгляд не остановился ни на ее лице, ни на золотых волосах, потому что он смотрел на нее и не видел, словно ее и не было здесь вовсе, и лицо Чили стало безжизненным и тоскливым.

— Деньги-то хоть привез? — подала голос мать Чили.

— Да, денег я привез. Вы что, держите меня совеем за идиота, думаете, я буду задарма ломаться в такую жарищу?

— У Буббы кончилось молоко! — подала голос Чили. Я услышал, как в кувшин полилась тухлая вода из носика насоса.

— Черт, — ругнулся Билл.

— Так ты отвезешь паренька в Зефир или нет? — снова спросила мать Чили.

— Нет, — ответил Билл.

— Подержи-ка. — Чили поднялась из кресла и передала ребенка матери. — Я сама отвезу его.

— Вот уж черта с два! — Билли снова вошел в комнату, держа в руке кружку с очередным Флинстоуном на боку, в которой плескалась вода. — У тебе больше нет прав, и потому я не дам тебе сесть за руль!

— Пойми, этому мальчику нужно…

— Не твое дело развозить пацанов по домам, — оборвал ее Билли, при этом его глаза снова смотрели на Чили и не видели ее. — Твое место в доме. Объясните ей, миссис Парселл.

— Я под чужие дудки не пою, — ответила мать Чили. Отстранив ребенка, которого протянула ей дочь, она снова опустилась в кресло-качалку, закурила новую сигарету и взялась за штопку.

Допив коричневатую воду из кружки до дна, Билли поморщился.

— Ладно. Черт с ним. Отвезу его на бензозаправку рядом с авиабазой. Там есть телефон, и он сможет оттуда позвонить своим родичам.

— Как ты смотришь на это, Кори? — спросила меня Чили.

— Я… — Моя голова до сих пор шла кругом от вида золотого колечка на руке Чили. Боль никак не отпускала мое сердце. — Это меня устроит. Вполне.

— Верно, пацан, соглашайся на то, что предлагают задарма, или отваливай, — подхватил Билл. — Мне ничего не стоит спустить твою задницу с крыльца.

— У меня нет денег, чтобы звонить из автомата, — сказал я.

— Пацан, ты вообще никуда не годишься, у тебя чертовски жалкий вид, — заявил Билл, возвращаясь с кружкой обратно на кухню. — Своих денег у тебя нет, а кроме того, ты пытаешься отнять деньги у меня. Мне работать надо, а не катать мальчишек по лесу!

Чили засунула руку в карман джинсов.

— У меня тут есть пара монеток, — сказала она, и на свет появился маленький пластиковый кошелек в форме сердечка. Пластик потрескался, сам кошелек был стареньким и затертым, из тех, что покупают маленьким девочкам у Вулворта за девяносто девять центов. Чили открыла защелку кошелечка. Я заметил внутри немного денег, в основном мелочь.

— Мне нужен всего дайм, — торопливо сказал я ей. Чили протянула мне дайм с головой Меркурия на орле, я взял у нее монетку и засунул в карман своих джинсов. Чили подарила мне улыбку, что само по себе стоило целого состояния.

— Счастливо добраться до дома.

— Теперь все будет в порядке, я не заблужусь больше. Я взглянул на личико ребенка и увидел, что у него такие же васильковые глазки, как и у Чили.

— Если идешь, то пошли.

Толкнув меня, Билл прошествовал к двери. На своих жену и ребенка он даже не взглянул. Он вышел на улицу, крепко хлопнув сетчатой дверью, и я услышал, как взревел мотор пикапа.

Я просто не мог оторваться от Чили Уиллоу. Позже, по прошествии многих лет, я услышал об «электричестве», о флюидах, что возникают между людьми, и узнал, что это означает; отец рассказывал мне, как это бывает у птиц и пчел, да и тогда я уже много что знал от своих одноклассников. Но все, что я знал в тот миг, была невыносимая тоска разлуки, а еще ужасное желание быть старше, выше, сильнее, мужественнее. Чтобы суметь поцеловать губы на этом милом лице и повернуть время вспять, чтобы никогда больше у нее не было от Билли ребенка. В тот момент я хотел сказать ей только одно: Ты должна была дождаться меня.

— Тебе пора домой, парень, — сказала мне миссис Парселл. Она внимательно рассматривала меня. Ее игла замерла над рваной пяткой носка, и я вздрогнул, потому что вдруг понял, что ей доподлинно известно, что творится у меня в голове.

Никогда больше мне не удастся ступить на порог этого дома. Никогда больше я не увижу Чили Уиллоу. Я точно знал это и потому пил ее глазами, пока мог.

На улице Билл надавил на гудок. Бубба снова заплакал.

— Спасибо, — сказал я Чили, снял со спинки стула свою мокрую рубашку и вышел наружу на солнце. Борта ядовито-зеленого пикапа Билла были погнуты, а кузов заметно заваливался на левую сторону. За лобовым стеклом на зеркале заднего вида болталась пара игральных костей из красного бархата. Когда я уселся рядом с водительским местом, пружины сиденья больно впились мне в зад. Два задних сиденья были сняты, а вместо них на полу машины стоял ящик с гаечными ключами и другими инструментами, валялись мотки проволоки. Несмотря на то что по случаю жары все окна были опущены, в кабине стоял устойчивый запах пота и чего-то густого и сладковатого, что я впоследствии определил для себя как «запах крайней бедности». Я оглянулся и увидел, что Чили вышла на крыльцо с ребенком на руках.

— Билл, пожалуйста, на обратном пути загляни в магазин и купи ребенку молока! — крикнула Чили. В сумрачной глубине хижины я заметил мать Чили — она тоже стояла и смотрела нам вслед. Внезапно я понял, что обе женщины были очень похожи друг на друга, хотя мать сильно изменилась под ударами времени и жизненных обстоятельств, среди которых, как я догадывался, было немало горестей и разочарований. Я искренне надеялся, что Чили удастся избежать такого нелегкого жизненного пути. Оставалось лишь надеяться, что ее улыбка не окажется скрытой под маской печали, ключ от замка которой потерян навсегда.

— Пока, Кори! — крикнула мне Чили.

Я помахал в ответ. С треском переключив передачу, Билл вывел пикап на дорогу и покатил прочь от лесного дома. Между Чили Уиллоу и мной поднялись клубы пыли.

Нам пришлось проехать с милю или даже больше, прежде чем на дороге появился асфальт. Билл всю дорогу молчал и молча высадил меня у заправки возле авиабазы. Только когда я выбрался наружу, он бросил:

— Когда подрастешь, паренек, не советую тебе наведываться к чужим женам. Всегда трижды подумай, прежде чем сунуть куда-то свой стручок.

Билл укатил, а я остался стоять один посреди раскаленной дороги.

Боль была для меня ничто, не такой я был человек, чтобы распускать нюни.

Хозяин бензозаправки показал мне телефон-автомат. Уже взяв в руку дайм с головкой Меркурия, чтобы опустить его в щель автомата, я передумал — я не мог расстаться с дорогой мне монеткой. Ведь совсем недавно эти десять центов лежали в кошельке Чили Уиллоу. Я просто не мог взять и бросить эту монету в телефон. Вернувшись к хозяину бензоколонки, я попросил у него дайм взаймы и пообещал, что мой отец вернет ему деньги, когда приедет за мной.

— У меня здесь не банк, — пропыхтел в ответ хозяин, но монетку мне все-таки выдал, добыв ее из ящика кассы. Через минуту монета провалилась в щель телефона. Я тщательно набрал свой номер. Мама сняла трубку со второго звонка.

Еще примерно через полчаса за мной прикатили родители. Я ожидал самого худшего, но вместо этого меня чуть не задушили в объятиях; мама причитала надо мной, а отец пожал руку и с улыбкой потрепал по затылку. Я понял, что это хороший знак. По дороге домой я узнал, что Дэви Рэй и Бен добрались до Зефира сегодня в семь часов утра. Довольно скоро шериф Эмори вошел в курс приключившейся с нами истории, а также того, что два человека в масках в лесу что-то купили у Блэйлока Большое Дуло, после чего Блэйлоки гнались за нами через весь лес.

— Люди в масках были мистер Гаррисон и мистер Моултри, — сказал я. Мне стало неловко, потому что, сказав это, я тут же вспомнил, что мистер Гаррисон спас наши задницы во время знаменательной стычки с Брэнлинами на бейсбольном поле. Но как бы то ни было, шерифу нужно было знать обо всем случившемся.

Мы проехали мимо авиабазы. Казармы, взлетно-посадочные полосы и ангары — все было обнесено высоким забором из металлической сетки, по верху которого была пущена колючая проволока. Дальше мы покатили к городу по дороге через лес, миновав поворот к дому с дурными девушками. Когда мы проезжали мимо озера Саксон, лицо отца стало непроницаемым, но, хотя в его глазах отразилась мука, он даже не повернулся и не взглянул на воду. Опушка, где я видел человека в длинном пальто, теперь заросла высокой травой, и определить место, где стоял этот человек, было невозможно. Как только озеро осталось позади, отец увеличил скорость, чтобы быстрее убраться оттуда.

Когда мы вернулись домой, я оказался центром внимания, все ласкали меня. Я уплел огромный стакан шоколадного мороженого и все «ореос», которые нашел на кухне. Отец называл меня «приятель» и «напарник» чуть не через слово. Рибель в восторге исслюнявил мне все лицо. Я вырвался из лона дикой природы и теперь вкушал заслуженную награду. Со мной было все в порядке.

Само собой, родители захотели узнать подробности о моих похождениях, в том числе и о девушке, которая так заботливо смазала йодом все мои раны и царапины. Я назвал им ее имя, сказал, что ей шестнадцать лет и что она прекрасна, как Золушка из мультика Уолта Диснея.

— Похоже, наш парень втрескался в лесную красавицу по уши, — подмигнул маме отец, на что я хмыкнул и отозвался:

— У меня нет времени на каких-то там старых девиц!

Но я уснул на диване с даймом в кулаке.

Под вечер в субботу к нам заглянул шериф Эмори. Он уже успел побывать у Дэви Рэя и Бена; теперь настала моя очередь отвечать на его вопросы. Мы уселись на стульях на крыльце, Рибель улегся у моих ног и время от времени поднимал голову, чтобы лизнуть мне руку, когда где-то за горизонтом в темных тучах ворчал гром. Шериф Эмори внимательно выслушал мой рассказ о деревянном ящичке ценой в четыреста долларов. Когда я добрался до места, где узнал в людях в масках мистера Гаррисона и мистера Моултри, шериф сказал:

— Ты уверен, что это были именно они? Ты ведь не видел их лиц, так, Кори?

— Блэйлок Большое Дуло назвал одного их этих людей Диком; и потом, я видел окурок, который мистер Гаррисон выбросил в кусты: он упал прямо передо мной — это были те самые сигарки, которые он курит, с белыми пластиковыми мундштуками.

— Ясно.

Шериф кивнул, но его скуластое лицо осталось бесстрастным.

— Дело в том, Кори, что в городе и его округе есть немало мужчин, которые курят сигары с мундштуками. И если Большое Дуло назвал кого-то Диком, это не обязательно Дик Моултри.

— Это были они, — твердо ответил я. — И тот, и другой — это были они, я же говорю.

— Дэви Рэй и Бен сказали, что они не узнали людей в масках.

— Может, они не узнали, сэр, но я узнал.

— Ну хорошо, я выясню, где были Дик и Геральд прошлым вечером около одиннадцати. Дэви Рэй и Бен сказали, что вряд ли смогут снова найти то место, где вы видели Блэйлоков и тех двоих. А ты что скажешь? Можешь отыскать это место?

— Не знаю, сэр, это будет трудновато. Но я все-таки могу попробовать. Я точно помню, что это было возле тропинки.

— Ага. Дело в том, что на холмах в лесу уйма тропинок и заброшенных дорог. Ты не видел, что там у них было, в этом ящике?

— Нет, сэр. Зато я слышал, что с помощью того, что находится в этом ящике, кое-кто отправится бить чечетку прямо в ад, так сказал мистер Гаррисон.

Шериф Эмори нахмурился. В его глазах блеснули искры неподдельного интереса.

— Что он, по-твоему, имел в виду, когда так говорил?

— Я не знаю. Большое Дуло сказал, что он добавил туда пару лишних штук для надежности.

— Пару лишних штук чего?

— Не знаю, сэр.

На моих глазах далеко у горизонта возникла молния и бесшумно вонзилась в землю.

— Вы теперь будете искать Блэйлока Большое Дуло, чтобы допросить его?

— Большое Дуло, — ответил мне шериф, — поймать невозможно. Я много слышал о нем, о том, что вытворяют он и его сыновья, но я ни разу в жизни его не видел. Думаю, он скрывается где-то в лесу, возможно, недалеко от того места, где вы с ребятами его видели.

Шериф Эмори тоже смотрел на молнии. Его ноги были закинуты одна на другую, большие руки сцеплены на коленях.

— Может быть, если я сумею подловить одного из его сыновей на какой-нибудь проделке, я смогу выкурить Большое Дуло из его норы. Сказать по правде. Кори, наш участок в Зефире не слишком приспособлен для таких серьезных операций, в нем служит всего один человек — я. Мэрия выделяет на дела шерифа очень немного средств. Черт, — сказал он и невесело улыбнулся. — Я получил эту работу только потому, что ею не хотел заниматься никто другой. Жена чуть ли не каждый день уговаривает меня бросить это занятие и вернуться к тому, чем я занимался раньше; а раньше я красил дома.

Шериф пожал плечами.

— Ладно, — заключил он, — весь город говорит о Блэйлоках с опаской. В особенности боятся Большое Дуло. Можно прочесать лес, но не думаю, что смогу собрать на это дело больше пяти-шести человек. Прежде чем мы найдем его следы, Большое Дуло узнает о нашей вылазке и предпримет ответные шаги. Ты понимаешь, в чем трудность, Кори?

— Да, сэр. Блэйлок Большое Дуло сильнее закона.

— Он не сильнее закона, — ответил шериф. — Просто он представляет собой гораздо большую угрозу.

Гроза приближалась. Ветер уже гнул вершины деревьев. Рибель поднялся на ноги и стоял, нюхая воздух.

Шериф Эмори встал со стула.

— Спасибо, Кори, я услышал все, что мне было нужно. Теперь я пойду, — сказал он. — Спасибо за помощь.

В сумеречном свете приближавшейся грозы Эмори казался очень старым и усталым; плечи шерифа были опущены. Он заглянул в дом и попрощался с мамой и отцом. Отец вышел на крыльцо, чтобы пожать шерифу на прощание руку.

— Впредь будь осторожен, Кори, — простился со мной Эмори, и вместе с отцом они пошли к машине шерифа. Я сидел на крыльце и гладил Рибеля, а отец и шериф несколько минут стояли у машины и разговаривали. Когда шериф наконец уехал, отец вернулся на крыльцо. Его лицо тоже показалось мне очень усталым.

— Пойдем в дом, напарник, — сказал он мне, — сейчас начнется дождь.

Отец открыл передо мной дверь.

— Негоже сидеть в такую грозу на улице.

Ветер завывал всю ночь напролет. Дождь стучал в окна, а молнии ветвились по небу словно пальцы колдунов, тянущих руки к крышам моего городка.

В ту ночь я впервые увидел сон о четырех девушках-негритянках, одетых во все праздничное, в блестящих туфлях. Девушки стояли под облетевшим деревом с голыми ветвями и раз за разом, без конца повторяли мое имя. Снова и снова, без конца. Они звали меня.