Лето, как и все прошлые и будущие, катилось под уклон. Преподобный Блессет попытался продолжить священный поход против «Бич Бойз», но не преуспел в этом. Он организовал лишь около полудюжины писем в «Журнал» от читателей с требованием запретить трансляцию песни по радио. Пар из машины преподобного оказался выпущенным. Возможно, причиной были длинные и ленивые июльские дни; может быть, внимание было привлечено к тайне горящего креста перед домом Леди; или, может быть, люди наконец специально сами послушали знаменитую песню и составили о ней собственное мнение. Так или иначе, жители Зефира поняли, что склочная кампания, затеянная преподобным, не имела под собой ничего серьезнее истерических и надуманных обвинений Все закончилось и вовсе неловко: мэр Своуп неожиданно нанес визит в Свободную церковь и потребовал от Блессста прекратить пугать людей демонами, которых не существует нигде, кроме как в голове преподобного.

Что касается Люцифера, то его видели после этого очень многие — он скакал по ветвям деревьев то тут, то там. Банановый торт, остывавший на окошке Сони и Катарины Гласс, непонятным образом оказался разоренным. Раньше я бы сказал, что без Брэнлинов тут не обошлось, но последние недели Брэнлины залегли на дно и вели себя очень тихо. В то же время, с другой стороны, область обитания Люцифера находилась от земли на больших высотах. Ему ни к чему было вести себя тихо. Несколько человек из пожарной команды и добровольцев под командованием шефа Марчетте предприняли попытку изловить Люцифера в сеть, но все, чем увенчались их старания, — это фонтан обезьяньего кала, обильно украсивший их одежду. Люцифер имел верный глаз спереди и отличный напор сзади. Посмеиваясь над незадачливыми ловцами, отец сказал, что это самый лучший из известных ему способов самозащиты, но мама заметила, что от одной мысли о бегающей по городу обезьяне ей становится дурно.

В течение дня Люцифер особенно не высовывался, держался тихо, но с наступлением ночи приходила его пора. Его дикие крики из крон деревьев были способны поднять спящих даже на Поултер-хилл. Не раз и не два за ночь можно было услышать там треск ружейного выстрела: это означало, что кому-то наконец надоел шум и гам, поднятый Люцифером. В Люцифера стреляли раз двадцать, но не сумели даже задеть. Ему везло, он так и не поймал пулю. Результатом ночной пальбы был собачий лай, поднимавшийся на весь городок по меньшей мере на полчаса, после чего заснуть оказывалось вовсе невозможно. Не прошло и недели, как совет Зефира принял постановление, запрещавшее ружейную стрельбу в пределах города после восьми вечера. Вскоре Люцифер научился колотить палками в мусорные баки, причем особенно полюбил заниматься этим рано поутру, примерно между тремя и четырьмя часами. Он не притронулся к грозди отравленных бананов, которая была специально положена под куст мэром Своупом, и с презрением обходил любые ловушки. Он полюбил оставлять свои коричневые росписи на свежевымытых автомобилях; а в одно прекрасное утро, свалившись с дерева прямо на голову мистеру Геральду Гаррисону, он испугал его так, что выбил из уха нашего доблестного почтальона серную пробку. Потом мистер Гаррисон рассказал моему отцу, как все было: по его словам, он сидел на своем крыльце, покуривал сигарету в пластиковом мундштуке и баюкал свое подвязанное левое ухо, которое сутки как ужасно стреляло.

— Жалко, что при мне не было ружья, а то я бы его обязательно подстрелил, этого маленького ублюдка, — продолжил мистер Гаррисон. — Но он быстрый, чертенок, нужно отдать ему должное. Жахнул меня по макушке и был таков, только задница и мелькнула. Готов поклясться, что это самый шустрый зверек, которого я в жизни видел.

Мистер Гаррисон улыбнулся и покачал головой.

— Что за времена настали: нельзя днем спокойно пройтись по улице, того и гляди тебе сверху на голову чертова макака свалится.

— Думаю, что недолго ему осталось гулять на свободе, уж очень он всем надоел, — подал голос отец.

— Не знаю, — задумчиво ответил мистер Гаррисон, пыхнув дымком и глядя, как голубое облачко тает в воздухе. — Знаешь, что я думаю, Том?

— Что?

— Эта чертова обезьяна не просто зверь, в ней сеть что-то еще. Что-то сидит в ней необычное, дьявольское, «от что я думаю.

— С чего ты взял?

— А вот с чего. Смотри: отчего эта обезьяна так и осталась жить в Зефире? Почему она не ушла устраивать переполох в Братон?

— Не знаю, — ответил отец. — Я об этом даже не думал.

— Я скажу тебе почему, — объяснил мистер Гаррисон. — Наверняка тут не обошлось без этой бабы.

— О ком ты говоришь, Геральд?

— Перестань, Том, ты же знаешь. — Мистер Гаррисон мотнул головой в сторону Братона. — Это она наслала на нас эту дрянь. Она, их королева.

— Ты имеешь в виду Леди?

— Точно. Ее самую. Сдается мне, что она наслала на нас какое-то проклятие, из-за того… ну, в общем… ты понимаешь… из-за того, что недавно случилось.

— Из-за сожженного креста? — закончил отец.

— Угу.

Мистер Гаррисон отодвинулся в тень, потому что солнце добралось до его коленей.

— Она устроила какой-нибудь ритуал, свое вуду-шмуду, вот что я думаю. И теперь никто не сможет изловить эту проклятую обезьяну, а это не правильно, тут точно дело нечисто, говорю тебе, Том. Прошлой ночью эта тварь орала у меня под окнами словно баньши. Линду Лу едва удар не хватил.

— В том, что обезьяна гуляет по городу, виноват один преподобный Блессет и никто другой, — напомнил отец мистеру Гаррисону. — Леди к этому отношения не имеет.

— Но ведь и в этом нельзя быть до конца уверенным, верно? — Мистер Гаррисон стряхнул пепел в траву и снова вернул мундштук в рот. — Мы ведь не знаем, какая сила ей подчиняется. Клянусь, Клан правильно взял ее на заметку. Нам здесь эта негритоска не нужна. Ни она, ни ее петиции.

— Я не желаю иметь ничего общего с Кланом, Геральд, — сказал отец. — И поджигать кресты я всегда считал ниже своего достоинства. По-моему, это удел трусов.

Услышав это, мистер Гаррисон тихонько усмехнулся, из его полуоткрытого рта выскользнул клубочек дыма.

— Не знаю, есть ли вообще в Зефире Клан, — отозвался он. — Но кое о чем я недавно слышал.

— Например?

— Да… просто всякие разговоры. У меня такая работа, что волей-неволей услышишь много всякой болтовни. Люди говорят, что ребята из Клана услыхали о том, что творится в нашем городке, и решили, что пора Леди предупредить. Потому что, Том, многим кажется, что пора ее выставить отсюда, пока она не устроила в Зефире свой порядок и не отправила тут все в тартарары.

— Леди живет здесь с незапамятных времен, и до сих пор ничего с Зефиром не случилось.

— До сих пор она помалкивала. А теперь в нее словно бес вселился — она обнаглела и качает права. Цветные и белые должны купаться в одном бассейне, только представь себе! Знаешь что. Том? По-моему, этот размазня мэр Своуп склонен пойти ей на уступки, того и гляди, позволит ей все, что она только потребует.

— Ну, — отозвался отец, — времена всегда меняются. Раньше или позже перемены неизбежны.

— Господи, Том! — пораженно воскликнул мистер Гаррисон. — Уж не заодно ли ты с ней? На чьей ты стороне?

— Я ни на чьей стороне, Гарольд. Единственное, что я хотел сказать: нам тут в Зефире не нужны ни овчарки, ни брандспойты, ни бомбы террористов. Дни Булла Коннора давно миновали. По мне, так я ничего не имею против того, что мир идет вперед, таков уж уклад вещей, и ничего тут не попишешь.

Отец пожал плечами.

— Перед будущим мы бессильны, Геральд, оно придет и нас не спросит. Это исторический факт.

— Уверен, что ребята из Клана могут тут с тобой поспорить. У них совсем другая точка зрения.

— Может быть. Но их дни тоже сочтены. А ненависть всегда порождала только еще большую ненависть.

Мистер Гаррисон несколько минут сидел молча.

Его взгляд был устремлен на крыши Зефира, но что он пытался там увидеть, трудно было понять. Наконец он поднялся и, подхватив свой мешок с письмами, закинул его на плечо.

— Раньше ты мне казался разумным парнем. Том, — сказал он на прощание и двинулся к своему грузовику.

— Эй, Геральд! Погоди-ка минутку. Вернись, прошу тебя — крикнул вслед мистеру Гаррисону отец, но тот даже не обернулся.

Отец и мистер Гаррисон учились в школе Адамс-Вэлли в одном классе, и хотя никогда не были близкими друзьями, вся их молодость прошла в одной компании. Отец рассказывал, что мистер Гаррисон играл полузащитником в футбольной команде «Адамс-Вэлли» и его имя, выбитое на серебряной табличке, висит теперь на стене почета школы.

— Эй, Большой Медведь! — снова позвал отец, вспомнив школьное прозвище мистера Гаррисона. Но мистер Гаррисон даже не оглянулся, только бросил окурок в решетку водостока, завел свой грузовичок и укатил.

Время шло, и пришла пора моего дня рождения. Я устроил праздник и пригласил Джонни, Дэви Рэя и Бена на мороженое и мамин торт. Торт был с двенадцатью свечами. Пока мы угощались тортом в гостиной, отец положил наверху на мои стол подарки.

Перед тем как настало время открывать подарки, Джонни пришлось уйти домой. Его все еще иногда мучили головные боли, и он принимал таблетки. Джонни подарил мне два отличных белых наконечника от стрел из своей коллекции. Дэви Рэй принес мне куклу Мумии Ревелля, а Бен подарил пакетик маленьких пластмассовых динозавров.

В комнате меня ждало чудо: на моем письменном столе стояла пишущая машинка «Ройял», серая как линкор, а в ее каретку был вставлен белоснежный лист бумаги.

Эта машинка, очевидно, уже отпечатала немало миль. Часть клавиш была вытерта, на боку, прямо на краске, было выцарапано П.Б.З. Позже я узнал, что это значит «Публичная библиотека Зефира»: машинку приобрели на распродаже старого имущества. Буква «е» застревала, пробел часто не срабатывал. Но в тот вечер я сел за свой письменный стол, отодвинул в сторону жестянку с карандашами «Тэкондерога» и с колотящимся сердцем медленно напечатал собственное имя на листе бумаги.

Так я вступил в эру высоких технологий.

Довольно скоро я понял, что печатание на машинке — дело нелегкое. Мои пальцы оказались очень неловкими. Мне придется долго упражняться, чтобы добиться хотя бы небольших успехов. Тем я и занялся, просидев над машинкой до глубокой ночи, так долго, что маме три раза пришлось напоминать, что пора ложиться спать. КОРИ ДЖЭТ МЭКИНСОН. ДЭВИ РЕЙ КОЛАН. ДЖИММИ УИЛСОН. РЕБЕЛЬ. СТАРЫЙ МОСИС. ЛЕДИ. ГОРЯЩИЙ КРЕСТ. БРЕМКИНСЫ. ШЛЯПА С ЗЕЛЕНЫМ ПЕРОМ. ЗИФИР. ЗЭФИР. ЗЕФИР.

Мне предстояло пройти очень и очень долгий путь к совершенству, но я уже чувствовал энергию героев вестернов, храбрых индейцев, солдат в бою, энергию легиона детективов и отряда монстров, которые шагали со мной плечом к плечу, изо всех сил стремясь появиться на свет и излиться на бумагу.

Однажды днем, катаясь на Ракете среди мглы, поднимавшейся с асфальта после дождя, я внезапно обнаружил, что нахожусь у дома Немо Кюрлиса. Немо собственной персоной стоял на крыльце — подбрасывал бейсбольный мяч в воздух и ловко ловил его, когда тот падал вниз и находился едва ли не на уровне его груди. Остановившись, я поставил Ракету на подножку и предложил Немо немного покидать. На самом деле мне просто хотелось еще раз увидеть Немо в деле. Мальчик с совершенной рукой, какой бы хрупкой и слабой ни выглядела его рука, воистину был осенен десницей Господней. Довольно скоро я пристал к нему, чтобы он попал мячиком в дупло дуба, находившегося через улицу. Просьба была немедленно исполнена: Немо запулил мяч точно в требуемую цель, и когда тот три раза стукнул там о стенки, я едва не упал на колени, чтобы стать верным поклонником Немо, которого я был готов боготворить.

Потом зазвенели колокольчики, открылась входная дверь — и на крыльце дома появилась мама Немо. Я заметил, как под стеклами очков глаза Немо мигнули, будто его внезапно ударили по макушке.

— Немо! — позвала его мама голосом, напомнившим мне зуд пилы или готовой ужалить осы. — Я, кажется, запретила тебе бросать мяч, разве не так? Я все видела через окно, молодой человек!

Мама Немо сбежала по ступенькам крыльца и бросилась к нам как ураган. У нее были длинные темно-каштановые волосы, может быть, когда-то ее можно было назвать миловидной, но теперь в ее внешности и лице появилось что-то жесткое. У нее были пронзительные карие глаза с глубокими морщинками в углах, ее косметика «Пан Кейк» была вся в коричневых тонах. На ней были тугие черные велосипедные брюки и белая блузка с воротником в красных горошках, на руках — желтые резиновые перчатки. Помада на ее губах была такая красная, что я поразился, увидев рот такого цвета. Она совсем не напоминала домохозяйку.

— Подожди, вот отец узнает! — добавила она. «Узнает о чем?» — удивился я. Ведь Немо ничего плохого не сделал, просто играл на улице около дома.

— Я не упаду, — слабым голосом отозвался Немо.

— Но ты можешь упасть! — резко бросила его мама. — Ты же знаешь, какие хрупкие у тебя кости! Если ты упадешь и сломаешь себе что-нибудь, что мы будем делать? Честное слово. Немо, иногда мне кажется, что у тебя не все в порядке с головой!

Глаза мамы Немо обратились ко мне, их свет напомнил мне сияние тюремных прожекторов.

— А это кто такой?

— Это Кори. Мой друг — Друг Ага.

Миссис Кюрлис осмотрела меня с головы до ног. По тому, как поджался ее рот и сморщился нос, мне показалось, что она приняла меня за прокаженного.

— Какой такой Кори?

— Мэкинсон, — ответил я ей.

— Твой отец покупает у нас рубашки?

— Нет, мэм.

— Друг. — Суровый взгляд миссис Кюрлис снова обратился к Немо. — Я просила тебя последить за собой и не перегреваться на солнце, разве нет. Немо? И я просила тебя не играть в мяч.

— Я не перегрелся, мама. Я прошто…

— Ты просто не слушаешься меня, вот и все, — оборвала Немо мама. — Господи Боже мой, настанет ли в этой семье когда-нибудь порядок! Должен же быть хоть какой-то порядок, какие-нибудь правила! Твоего отца целый день нет дома, когда он возвращается, то тратит денег больше, чем может себе позволить, а ты только и думаешь, как сломать руку или ногу, и сводишь меня с ума!

Тонкая кожа на лице миссис Кюрлис туго обтянула кости, в глазах появился нестерпимый бешеный блеск.

— Разве я не напоминаю тебе постоянно, что ты болезненный мальчик? Достаточно сильного порыва ветра, чтобы сломать тебе руку!

— Шо мной вше в порядке, мама, — отозвался Немо. Его голос звучал очень тихо, и сам он выглядел жалко. На его затылке выступил пот. — Чештно.

— Ты будешь твердить это, наверное, пока тебя не принесут домой с сердечным приступом? Или пока не упадешь и не выбьешь себе зуб. Кто, скажи на милость, будет оплачивать счет дантиста — наверняка не отец твоего дружка?

Миссис Кюрлис вновь смерила меня презрительным взглядом.

— Поразительно, неужели в этом городке никто не носит хорошо сшитые рубашки? Хорошо сшитые белые рубашки, неужели они тут никому не нужны?

— Нет, мэм, — чистосердечно признался я. — Думаю, что никому.

— Понятно, мой маленький денди, — проговорила она. В се голосе не было ни намека на веселье. Ее ухмылка была раскаленной и яркой, как полуденное солнце, и на нее было так же больно смотреть. — Вас что, еще не коснулась цивилизация:

Она схватила плечо Немо одной затянутой в желтую перчатку рукой.

— Давай-ка в дом! — приказала она ему. — Ну-ка, быстро, марш! Сию минуту!

Мама Немо принялась толкать его к крыльцу, и он послушно поплелся домой, лишь раз печально оглянувшись на меня через плечо. В глазах Немо застыло нестерпимое желание вернуться и продолжить игру.

Я должен был спросить ее о том, о чем давно хотел. Просто обязан.

— Миссис Кюрлис? Может быть, вы разрешите Немо играть за младшую лигу?

Поначалу я думал, что она собирается уйти, не ответив, не обратив на меня внимания. Но она неожиданно остановилась у ступеней крыльца и резко повернулась ко мне. Ее глаза от ярости превратились в щелки.

— Что ты сказал?

— Я… спросил вас… почему бы вам не позволить Немо играть за младшую лигу. Я хотел сказать… у него совершенная ру…

— Мой сын — хрупкое создание, неужели ты еще не понял это, мальчик? Ты вообще понимаешь человеческую речь? Понимаешь, что означает слово хрупкий?

Не дав мне раскрыть рта, она начала кричать:

— Это означает, что у него слабые и хрупкие кости! Это означает, что он не может играть с другими детьми и не может выполнять почти никакую работу по дому. Это означает, что он не такой дикий, как другие мальчишки!

— Да, мэм, но…

— Немо не такой, как вы, другие! Он не из вашей банды, как вы этого не поймете? Он воспитанный и цивилизованный мальчик, он не станет носиться по полю и валяться в грязи, как вы, словно дикий зверь.

— Но мне казалось, что ему нравится… или, точнее сказать, может понравиться…

— Послушай, мальчик! — снова прервала меня миссис Кюрлис; похоже, она готова была сорваться на визг. — До каких пор ты будешь стоять на моей лужайке и объяснять мне, что хорошо и что плохо для моего сына? Не ты сходил по ночам с ума, когда Немо было три года и он чуть не умер от пневмонии. А где был его отец, ты знаешь? Его отец, как обычно, был в дороге, пытался продать свой товар, чтобы мы могли удержаться на плаву! Но мы все равно лишились нашего дома, прекрасного дома с окнами-фонарями! И никто не помог нам! Никто из благоверных прихожан не помог нам! Ни один человек, можешь себе представить? Мы потеряли наш замечательный дом, где на заднем дворе была похоронена моя собака!

Лицо миссис Кюрлис задрожало, на мгновение под тугой маской гнева я заметил отблеск настоящего разрывающего сердце отчаяния, страха и горькой обиды. Она все это говорила, ни на секунду не отпуская плечо Немо. Потом маска снова восстановила свою целостность, и миссис Кюрлис презрительно рассмеялась.

— Я знаю, что ты за мальчик! Я многих таких перевидала, как ты, во всех городках, где нам приходилось жить! Вам только и нужно, что поиздеваться над моим сыном, вы только и мечтаете, чтобы обидеть его, потому что он не такой, как вы! Вы ищете его дружбы, а сами смеетесь за его спиной! Вы бегаете вместе с ним, но при удобном случае подставляете ему ногу, чтобы он упал и разбил себе коленку, вы заговариваете с ним, потому что хотите услышать, как он шепелявит, — это кажется вам смешным. Так знайте: вам придется поискать другой объект издевательства, потому что мой сын не станет с вами водиться!

— Я и не думал над ним издеваться!

— Убирайся в дом! — неожиданно заорала миссис Кюрлис на Немо и сильно пихнула его в спину по направлению к крыльцу.

— Мне нушно идти, — сказал Немо, стараясь сохранить видимость достоинства. — Ишвини, Кори.

Сетчатая дверь затворилась за его спиной. Потом с окончательным, финальным стуком захлопнулась и внутренняя дверь.

Птицы продолжали щебетать, глупые и веселые в своем пернатом счастье. Я стоял на зеленой лужайке Кюрлисов, моя черная тень лежала на сочной траве как выжженный след. Я увидел, как на окнах, выходящих на улицу, опустились жалюзи. Не о чем было больше говорить и делать больше было нечего. Я повернулся, оседлал Ракету и покатил к дому.

Когда я ехал домой и летний душистый воздух бил мне в лицо, а позади меня заходились пылевые вихри, мне пришло в голову, что не все тюрьмы на свете похожи на мрачные серые здания со сторожевыми вышками по бокам и забором из колючей проволоки. Некоторые тюрьмы имеют вид обычных домов с закрытыми жалюзи, не пропускающими внутрь ни единого луча солнечного света. Некоторые тюрьмы — это клетки из «хрупких» костей, украшенные кружевными воротниками в красных горошках. Невозможно сказать, что за тюрьму вы видите перед собой, до тех пор, пока вы не узнаете, что за узник томится внутри. Такие мысли ровной чередой проходили в моем сознании. Вдруг Ракета резко вильнул в сторону, чтобы избежать столкновения с нагим Верноном Такстером, уверенной походкой направлявшимся куда-то. Уверен, что золотой глаз Ракеты мигнул от удивления при виде мужчины, разгуливающего по мирному городу голышом.

Прошел июль, похожий на сон в летний полдень. Все эти дни я занимался, как у нас говорили, «ничегонеделанием». Джонни Вильсон поправился и не принимал больше таблеток от головокружения. Ему разрешили присоединиться ко мне, Дэви Рэю и Бену и участвовать в вылазках в окрестностях. Но Джонни было наказано вести себя осторожно и не ввязываться в опасные приключения, потому что, по словам дока Пэрриша, травмы головы проходят очень долго и требуют пристального внимания и осторожности в течение многих месяцев. Джонни и прежде был самым тихим и спокойным из нас, а теперь, я заметил, его движения еще больше замедлились, каждый его шаг стал продуманным и очень экономным. Обычное место Джонни стало в хвосте нашей велосипедной гонки, даже позади неуклюжего толстяка Бона. С тех пор как Брэнлины избили его почти до бессознательного состояния, Джонни словно прибавилось несколько лет; он как будто отдалился от нас и держался особняком, но что в точности происходило внутри него, было трудно объяснить. Я думаю, перемены в Джонни были связаны с тем, что ему довелось вкусить горьких плодов боли и обиды больше всех нас и часть того волшебного беззаботного взгляда на мир, что отличает детей от взрослых, исчезла, и теперь, как бы он ни налегал на педали своего велика, ему было ни за что не догнать это волшебство. В свои юные годы Джонни на мгновение заглянул в черную дыру смерти, в которой отчетливо увидел то, что нам, его беспечным друзьям, могло только туманно пригрезиться в самые грустные минуты. Он увидел, как летнее солнце льет свои лучи на Землю, на которую уже не ступит его нога.

Мы сидели в тени Ледяного Дома, обдуваемые несшейся из его снежных легких — морозильных камер — прохладой, и говорили о смерти. Первым тему поднял Дэви Рэй, поведавший нам, что не далее как вчера его отец сбил на дороге кошку; когда они приехали домой, часть внутренностей кошки все еще была прилеплена к передней шине. «У собак и котов собственные небеса», — согласились мы. «Интересно, есть ли у них свой ад?» — спросили мы друг друга. «Нет, — таково было мнение Бена, — потому что звери не грешат». «А как быть, когда собака бесится и кусает всех направо и налево, после чего ее приходится усыпить? — поинтересовался Дэви Рэй. — Разве это не смертный грех?» Но этот вопрос только породил у нас другие вопросы.

— Иногда, — сказал Джонни, который сидел под деревом, опираясь спиной на его ствол, — я смотрю на свои наконечники и мне очень хочется узнать, кто их сделал. Я пытаюсь представить, как выглядят призраки давно умерших воинов; может, они до сих пор ходят где-то здесь, вокруг нас. Может, они ищут свои потерянные стрелы. Их стрел больше нет, потому что они все у меня.

— Ну ты даешь! — вскричал Бен. — Никаких призраков нет и не было, все это сказки! Верно, Кори?

Я пожал плечами. Я никому еще не рассказывал о Полуночной Моне, с которой я встретился на дороге в лесу. Если мои приятели не захотели верить в то, как я одолел Старого Мозеса, воткнув ему в глотку метлу, то в водителя-призрака на призрачной машине они не поверят ни за что. Нечего и пробовать.

— Отец говорит, что Первоснег — призрак. Он существует на самом деле, — подал голос Дэви. — Первоснег — призрак, поэтому никто не может его подстрелить. Потому что он и без того давно мертвый.

— Никаких призраков нет, все это треп, — упрямо продолжал гнуть свое Бен. — Никаких призраков нет, и Первоснега твоего тоже нет.

— Нет есть! — Дэви был готов защищать легенду до последнего. — Отец говорил, что наш дед однажды видел Первоснега своими глазами, давно, когда был таким же, как мы. А еще отец говорит, что он знает человека с бумагорезки, который тоже видел Первоснега! Тот человек сказал, что сам видел Первоснега на опушке леса — такой огромный белый оленище, рога — почти до макушек деревьев! Представить страшно. Этот человек как раз шел на охоту, и у него с собой было ружье. Не успел он вскинуть ружье, прицелиться и выстрелить, как Первоснег уже ускакал прочь, да так быстро, что пуля не смогла его догнать!

— Все. Это. Враки, — упрямо твердил Бен. — Призраков не бывает!

— Бывает!

— Не бывает!

— Бывает!

— Не бывает!

— Бывает!

— Не бывает!

В таком стиле наша дискуссия длилась весь день. Я запустил шишкой Бену в живот, и тот взвыл от негодования, вызвав всеобщий смех. Первоснег был легендой, тайной и главным трофеем всего охотничьего сообщества Зефира. Как утверждало предание, где-то в чаще леса, раскинувшегося между Зефиром и Юнион-Тауном, обитал огромный белоснежный олень с рогами до того большими и раскидистыми, что при желании к ним можно было привязать качели и свободно качаться, как на ветвях дуба. Каждый год в начале охотничьего сезона один-два человека обычно видели Первоснега, и каждый раз ему приписывались необыкновенная подвижность и таинственное умение уклоняться от пуль благодаря могучим прыжкам, моментально уносящим его от самых быстрых пуль в глубины лиственной и хвойной обители. Первоснега обкладывали целыми охотничьими бригадами, на него устраивали специальные облавы — но облавы всякий раз возвращались ни с чем, только с рассказами о следах гигантских копыт на первом снегу и свежесодранной коре на уровне выше человеческого роста, там, где рога Первоснега задевали деревья. Белого оленя было невозможно добыть. Думаю, на самом деле никто из охотников и не пытался попасть в Первоснега, потому что белый олень-гигант был для них символом всего удивительного, прекрасного и недостижимого, чем был богат наш лес, но что составляло также основу жизни. Первоснег был тем, что во все времена находилось между летом и началом осеннего охотничьего сезона. Первоснег был вечной молодостью, связующей нитью между дедами, отцами и сыновьями, великим ожиданием будущей охоты, дикой природой, которая никогда не покорится человеку. Мой отец никогда не увлекался охотой; легенда о Первоснеге редко звучала в нашей семье, в отличие от семьи Дэви Рэя, у отца которого, стоило только ударить первому утреннему морозцу, всегда стоял наготове «Ремингтон»

— В этом году отец обещал взять меня с собой на охоту, — сообщил нам Дэви Рэй. — Он твердо обещал мне. Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда мы в ноябре принесем с охоты Первоснега.

Я глубоко сомневался в том, что, увидев Первоснега, Дэви Рэй или его отец решатся нажать на курок. У Дэви было собственное небольшое ружье для подростков, из которого он иногда стрелял по воробьям. Ни разу он ни одного воробья не подстрелил.

Жуя травинку, Бен наслаждался прохладным ветерком из приоткрытых дверей Ледяного-Дома.

— Сейчас меня больше всего интересует другое, — мечтательно проговорил он. — Мне здорово хочется узнать, кто такой этот утопленник в автомобиле, что лежит сейчас на дне озера Саксон.

Я подтянул ноги к груди, обхватил колени руками и принялся рассматривать ворон, круживших в небе у нас над головами.

— Таинственная история, — продолжал Бен, явно рассчитывая, что я подхвачу такую соблазнительную тему. — Твой отец видел, как тот парень тонул, а теперь он лежит на дне весь в тине и его мясо едят черепахи. Что скажешь, Кори?

— Не знаю, наверное, ты прав, — отозвался я.

— Но ты-то сам что думаешь об этом? — не унимался Бен. — Ты же был там и все видел?

— Да, конечно, я там был. Но редко об этом вспоминаю. Само собой, я не стал рассказывать им, что не проходит и дня без того, чтобы я не вспоминал об автомобиле, скатившемся в озеро прямо перед носом у нашего пикапа, о том, как отец бросился в воду, о том, как я заметил в лесу зловещую фигуру неизвестного с ружьем в руке и шляпе с зеленым пером.

— Тут что-то нечисто, это наверняка, — высказал свое мнение Дэви Рэй. — Может, и без призраков не обошлось. Почему этого парня никто не знает? Как так вышло? Ведь до сих пор никто не подал на него в розыск!

— Это потому, что он нездешний, — подал голос Джонни.

— Шериф думал об этом, — ответил я. — Он обзвонил кучу городов.

— Да, — отозвался Бен, — но ведь он не мог позвонить во все города? В Калифорнию и на Аляску он ведь не звонил?

— Что парню из Калифорнии или с Аляски делать в нашем Зефире, балбес ты? — с вызовом бросил Дэви Рэй.

— Он вполне мог приехать из любой части света, откуда ты знаешь, мистер Умник?

— Я знаю только, что балбеса я всегда увижу за милю, это точно!

Бен набрал в легкие воздуха, чтобы выпалить достойный ответ, но в этот момент снова встрял Джонни:

— А может, тот парень был шпионом?

Услышав такое, Бен прикусил язык.

— Шпион? — поразился я. — Но что тут делать шпиону? У нас в округе нет никаких секретов!

— Почему нет, а авиабаза? — Джонни один за другим принялся щелкать суставами пальцев. — Может, он был русским шпионом. Может, он шпионил за тем, как наши самолеты сбрасывают на цели бомбы, а может быть, тут у нас вообще происходит что-то такое, о чем мы понятия не имеем.

Мы все потрясенно замолчали. В Зефире убит русский шпион? При этой мысли от сладкого страха замирало сердце.

— А кто же тогда убил этого парня? — спросил наконец Дэви Рэй. — Другой шпион?

— Может, и так. — Джонни на несколько секунд задумался, слегка покачивая головой из стороны в сторону. Его левый глаз чуть подергивался от тика, что после перенесенного сотрясения мозга случалось с ним частенько. — Или, может быть, человек, утонувший в Саксоне, был американским контрразведчиком, а убил его, наоборот, русский шпион, потому что наш парень его раскрыл.

— Вот это да! — засмеялся Бен. — И кто же тогда у нас тут русский шпион?

— Откуда я знаю? — Тон Джонни был таким мрачным, что смех Бена мгновенно исчез. Джонни оглянулся на меня. — Твой отец, Кори, говорил, что этот парень в машине был совершенно голый, верно?

Я кивнул.

— Знаешь, что это может означать? Я отрицательно покачал головой.

— А то, — ответил Джонни, — что тот, кто убил его и отправил в озеро, все предусмотрел, он специально раздел свою жертву, чтобы ничего не всплыло на поверхность. Отсюда интересный вывод: тот, кто совершил это убийство, особенно беспокоился, чтобы не навлечь на себя подозрений, скорее всего потому, что сам — здешний. Ведь он знал, что озеро Саксон бездонное. А убитый его раскрыл. А может, узнал и еще что-то, какую-то тайну.

— Так кто же был этот человек? — переспросил Дэви Рэй. — И о какой такой тайне ты говоришь? О какой тайне, Джонни?

— Я бы тоже хотел это узнать, — ответил Джонни. — Просто есть какая-то тайна, а там поди разберись.

Его темные индейские глаза снова уставились на меня.

— Твой отец сказал, что этот человек в автомобиле был здорово избит, как будто его долго пытали? Кто-то не просто его убил; сначала он хотел что-то выведать и потому пытал. Понятно?

— А что убийца хотел узнать? — тупо спросил я.

— Кори, придумай вопрос попроще, — ровным голосом отозвался Джонни. — Раскинь мозгами, и тебе все станет ясно. Убитого пытали и хотели выбить из него какую-то тайну, это ясно как день. Как в фильмах про шпионов, где плохой парень привязывает хорошего к стулу и бьет, чтобы выпытать секретный код.

— Какой секретный код? — спросил совершенно сбитый с толку Дэви Рэй.

— Это я сказал просто для примера, — объяснил Джонни. — Но я уверен, что если надо кого-то срочно убрать, при этом совершенно не обязательно забивать его до смерти без причины, есть и более простые способы.

— Но ведь могло быть так, что убийце ничего не было нужно, он просто взял и забил этого мужика до смерти, и все. Просто потому, что был зверски жестокий.

— Нет, — ответил я. — У парня в машине на шее была струна, его задушили. Если его забили до смерти, то зачем тогда было душить?

— Господи! — вздохнул Бен и сорвал себе травинку пожевать. Над головой у нас каркали и били крыльями вороны. — Выходит, у нас в Зефире живет убийца! Который к тому же может оказаться русским шпионом!

Внезапно он перестал жевать травинку.

— Эй! — позвал он нас; новая мысль пронзила его мозг подобно разряду молнии. — Если он так жестоко расправился с тем парнем, то это значит, что он не остановится и перед вторым убийством.

Я понял, что пришло мое время. Прочистив горло, я поведал ребятам о том, кого я видел в тот день у озера на опушке леса, о найденном зеленом перышке и о человеке в шляпе с зеленым пером, которого я видел во время наводнения.

— Я не сумел разглядеть его лицо, но я точно заметил зеленое перо на его шляпе и видел, как он вытащил из кармана плаща нож. Я думаю, он хотел подкрасться сзади к моему отцу и ударить его ножом в спину. Может быть, он так и пытался сделать, но у него ничего не вышло. Может быть, он подумал, что не уйдет безнаказанным, и решил дождаться более удобного момента. Потому что отец рассказал все про машину, которая выкатилась из леса и свалилась в озеро. Может, он не тронул моего отца, потому что знал, что я видел его тогда на опушке. Но его лица я не разглядел. Я не имею ни малейшего представления о том, кто это был.

Когда я закончил, несколько минут мои друзья сидели молча. Бен первым раскрыл рот:

— Почему ты не рассказал нам об этом раньше? Ты боялся, что мы начнем болтать?

— Я хотел рассказать вам, но после того, что случилось со Старым Мозесом…

— Только не заводи эту шарманку снова, — предупредил Дэви Рэй.

— Я не знаю, кто такой человек в шляпе с зеленым пером, — проговорил я. — Он может оказаться кем угодно. Даже тем… кого мы все отлично знаем и видим каждый день, о ком никто из нас не подумает ничего плохого. Отец говорит, что узнать людей до конца невозможно и что в один прекрасный день каждый может удивить нас, сделав такое, чего от него не ожидали.

Мои друзья, трепетавшие от этих невероятных новостей, с радостью почувствовали себя в роли детективов. Все согласились зорко смотреть по сторонам в поисках человека в шляпе с зеленым пером и держать язык за зубами о том, что я рассказал, и ничего не говорить даже родителям, которые могли все выболтать и, сами того не желая, предупредить убийцу. Словно сняв ношу со своих плеч, я вздохнул с облегчением, хотя внутренняя тревога не исчезла.

Кто был человек, которого, по словам мистера Доллара, убил Донни Блэйлок? Что означало пианино или рояль в снах Леди, о которых та рассказывала моей маме? Отец так и не согласился сходить к Леди; несколько раз в неделю я слышал, как он кричит во сне по ночам. Я знал, что хотя тот зловещий рассвет давно минул, память о нем надолго останется и во мне, и в моем отце — о том, как отец видел внутри тонувшей машины прикованного к рулю человека со струной на шее, — воспоминания, которые еще долго будут мучить и изводить нас. Не раз и не два отец ходил на берег озера Сак-сон; он ничего не говорил нам об этом, хотя я замечал красную глину, которую он часто соскребал с ботинок, перед тем как подняться на крыльцо. Я и так обо всем догадывался.

На гребне солоноватой жары на нас накатился август. Однажды утром, проснувшись, я вдруг понял, что следующие несколько дней я буду вынужден провести в компании дедушки Джейберда, и эта мысль заставила меня немедленно натянуть на голову простыню.

Но время не удается обратить вспять. Даже чудовища со стен не могли мне помочь. Каждый год летом, хотел я того или нет, я должен был проводить неделю у дедушки Джейберда и бабушки Сары. Этот обычай был введен по требованию дедушки Джейберда. По сравнению с теми несколькими уик-эндами, которые я проводил в гостях у деда Остина и бабули Элис, недельное пребывание в жилище дедушки Джейберда, всегда сопровождавшееся различными необычными, не всегда приятными событиями, обычно стоило мне много нервов. Нынешнее пребывание у дедушки Джейберда тоже лежало тяжким грузом на моей совести: я не ждал от этого визита ничего хорошего.

Но в этом году у меня был план — я собирался заключить с родителями сделку. Уж если мне суждено отправиться на ферму, где дедушка Джейберд будет сдергивать с меня одеяло в полшестого утра, а в шесть — выгонять с газонокосилкой на лужайку, то по крайней мере я вправе потребовать от родителей разрешения отправиться в поход с ночевкой вместе с Дэви Рэем, Беном и Джонни. Почему бы и нет? Однако когда я сказал об этом отцу, он ответил, что подумает об этом. Это было большее, на что я мог надеяться. Об этом можно было догадаться с самого начала. Так что не прошло и двух часов, как я, попрощавшись с Рибелем, забрался в наш пикап, папа с мамой вывезли меня из Зефира за город вместе с рюкзаком со сменой белья и прочими пожитками, и, свернув с торной дороги на узкую и колдобистую, извилисто разрезавшую кукурузное поле, мы вскоре оказались перед фермой моего дедушки.

Бабушка Сара была симпатичная и веселая женщина. Я подозревал, что в молодые годы, чтобы подцепить такую женушку, дедушке Джейберду пришлось пустить в ход всю природную смекалку, остроумие, ловкость, очарование и молодецкий напор. Этого, впрочем, ему до сих пор было не занимать, только эти качества иногда принимали не совсем полезное для общества направление. С каждым годом его винтики все свободней и свободней сидели в своих гнездах, выпадая один за другим. Отец прямо говорил: дедушка Джейберд у нас съезжает с катушек. Мама же говорила про Джейберда, что он просто немного «эксцентричен». Что касается меня, то я считал его тупым старикашкой, который в слепоте своей до сих пор считает, что мир крутится вокруг него одного; но в одном я должен признаться честно: не будь дедушки Джейберда, я бы никогда не написал свой первый рассказ.

Я никогда не видел, чтобы дедушка Джейберд был добр к кому-то или чему-то, Я никогда не слышал от него ласкового слова, с которым он обратился бы к жене или сыну. В его обществе я все время чувствовал, что я не что иное, как его собственность (слава Богу — только на время). Его настроения были переменчивыми, как фазы Луны. Но вместе с тем дедушка Джейберд был прирожденным рассказчиком: стоило ему начать свою повесть о домах с привидениями, одержимых демонами воронах, индейских кладбищах или собаках-оборотнях, вам оставалось только слушать с раскрытым ртом с начала до конца.

Мрачные темы были его коньком. Дедушка Джей берд отличался некоторой сообразительностью, но по жизни был глуп как пуп и в свое время едва сумел осилить четыре класса. Иногда я поражался, каким образом моему отцу удалось стать тем, кем он стал — после семнадцати лет, проведенных в мрачной тени дедушки Джейберда. Как я уже говорил, дед начал съезжать с катушек примерно с момента моего появления на свет; несмотря на то что в его семье была разумная половина в виде бабушки Сары, я был уверен, что события следующей недели, которые я пока даже представить себе не мог, наверняка окажутся из ряда вон выходящими.

Дом дедушки Джейберда был уютным и удобным для жилья, хотя и не представлял собой ничего особенного. На принадлежавшей дедушке земле, кроме большущего кукурузного поля, имелись просторный огород и лужайка, а также кусок леса, где дедушка находил себе поживу.

Бабушка Сара была по-настоящему рада нашему приезду и пригласила нас пройти в гостиную, где воздух разгонялся электрическим вентилятором. Не прошло и минуты, как в гостиной появился и сам дедушка Джейберд, облаченный в фермерский комбинезон. В руках он держал стеклянный кувшин с янтарной жидкостью внутри, которую отрекомендовал как «медовый чай».

— Я выбраживал его две недели, — объявил он. — Хотел, чтобы настоялся как следует. Вот, отведайте.

У дедушки были наготове большие глиняные чашки. Он быстро разлил напиток.

Должен сказать, что чай был совсем неплох. Все, кроме самого дедушки Джейберда, выпили по второй чашке. Вероятно, дедушка знал взрывную силу своего зверского состава. Следующие пять часов я почти безвылазно провел на горшке с ощущением, что мои внутренности выворачиваются наизнанку. По рассказам отца и мамы, дома с ними творилось приблизительно то же самое. Бабушка Сара, чей организм наверняка был привычен к дедушкиному домашнему творчеству, скоро свалилась в спальне как подкошенная и проспала все нелицеприятные эпизоды, происшедшие далее со мной. Она ничем не проявила своих переживаний, за исключением того, что посреди ночи испустила высокий душераздирающий крик баньши, от которого у меня на затылке поднялись волосы дыбом.

После того как чай был выпит, а обед съеден, родители засобирались обратно домой в Зефир. Я почувствовал, как переменился в лице. Должно быть, я выглядел как побитый щенок, потому что перед тем, как сесть в пикап, мама обняла меня и шепнула на ухо:

— Все будет в порядке, Кори. Позвони мне сегодня вечером, хорошо?

— Хорошо, — поклялся я и, стоя на крыльце, долго смотрел вслед, пока поднятая с дороги пыль не осела на коричневых стеблях кукурузы. «Всего одна неделя, — сказал себе я. — Всего одна неделя, это совсем немного».

— Эй, Кори! — позвал из своего кресла-качалки дедушка Джейберд. Он ухмылялся: это был плохой знак. — Слушай анекдот! Заходят три гитариста в бар. Первый гитарист говорит: «Эй, налейте-ка мне!» Бармен оглядел его с головы до ног и отвечает: «Мы здесь музыкантам не наливаем». Тогда второй гитарист решил попытать свое счастье. «Налейте-ка мне!» Бармен поглядел на него: «Я же сказал, мы здесь музыкантам не наливаем, так что давай вали отсюда!» Тогда вперед вышел третий гитарист, у которого в глотке было сухо, как в дьяволовой печи, и говорит: «Налейте-ка тогда мне!» Бармен тогда прищурился и спрашивает: «Вы что, всегда так один за другим бренчите?»

Дедушка Джейберд зашелся, от хохота, а я стоял перед ним и молча его разглядывал.

— Усек, парень? Усек? «Всегда так бренчите?» Заметив, что я сохраняю серьезный вид, дедушка нахмурился.

— Черт! — наконец выругался он. — У тебя начисто отсутствует чувство юмора, как и у твоего папаши!

Всего неделя. О Господи!

Были две темы, на которые дедушка Джейберд мог говорить часами: о том, как он выжил во время Великой депрессии, когда он кем только не работал и не служил, — полировал гробы, был сцепщиком на железной дороге, зазывалой на ярмарке — всем кем угодно; а также о своем успехе у женщин, причем его похвальбы наверняка смогли бы вызвать зеленую зависть у самого Валентине (по его собственному выражению; кто такой Валентине, я не имел ни малейшего представления). Как только мы — я и дедушка Джейберд — уходили подальше от бабушки Сары, дедушка немедленно пускался в рассказы, неизменно начинавшиеся с того, что «Эдит, дочь священника из Тупело», или «Нэнси, проводница из Нэшвилла», или просто «какая-то девчонка, что болталась возле станции и постоянно сосала яблочные леденцы». Во всех рассказах неизменно упоминался дедушкин «джимбоб» и то, как все девчонки сходили по этому «джимбобу» с ума. Обманутые мужья и ревнивые приятели соблазненных девиц гнались за дедушкой Джейбердом сотнями, но он неизменно ловко обходил все ловушки, какими бы хитроумными они ни оказывались. Один раз он почти час просидел на ферме железнодорожного моста над горной рекой на высоте в несколько сотен футов, пока на мосту над ним стояли двое преследователей с дробовиками в руках и вели разговоры о том, как они живьем сдерут с него шкуру и прибьют гвоздями к дереву.

— Фокус был в том, что в том городке я перепортил всех девок, — лениво закончил дедушка Джейберд. — Да, мы с моим «джимбобом» когда-то отлично повеселились.

Постепенно дедушкины глаза заволокла пелена печали, и молодой повеса с огненным «джимбобом» немедленно отошел на задний план.

— Сегодня я не узнаю ни одной из тех девиц, если повстречаю их на улице. Нет уж, сэр. Теперь они все старухи, а мне вообще неохота с ними знаться. Это не моя область интересов.

Дедушка Джейберд презирал сон. Быть может, это было навеяно мыслями о том, что его дни под солнцем сочтены. В дождь ли, в солнце, ранним утром он неизменно сдергивал с меня одеяло (при этом мне казалось, что надо мной проносится порыв ужасающего урагана). Над моим ухом гремел его глас:

— Вставай, приятель! Ты что, собираешься дрыхнуть весь день?

Мой ответ тоже не отличался оригинальностью.

— Нет, сэр, — бормотал я и садился в кровати, а дедушка Джейберд поднимал бабулю и командовал стряпать огромный завтрак, которого вполне хватило бы для того, чтобы подкрепить силы сержанта Рока и большинства его Беспечного воинства.

Дальше, после завтрака, дни, которые я проводил у бабушки с дедушкой, текли по-разному. Я с одинаковым успехом мог быть отправлен на поливку огорода и неожиданно получить почти полную свободу с пожеланием отдыхать весь день, но прогуляться к озеру неподалеку в глубине леса. В хозяйстве дедушки Джейберда было несколько дюжин цыплят, три козы — каждая из которых на первый взгляд очень напоминала его самого — и щелкающая черепаха по кличке Мудрая, которая обитала в собственной железной бочке с илистой водой, стоявшей на заднем дворе. Мудрая строго следила за неприкосновенностью границ своей территории: стоило только одной из коз сунуть морду в черепашью бочку, чтобы напиться, как без справедливой расплаты тут не обходилось. Скандалы в животном сообществе фермы дедушки Джейберда были обычным делом: «переполох в курятнике» было превосходным сравнением, с помощью которого можно было описать то, что творилось после того, как страдающая от жажды коза совала нос в бочку Мудрой. Та нещадно ее кусала, после чего искусанная коза неслась не разбирая дороги по двору, украшая рога чистым накрахмаленным бельем, которое бабушка Сара развешивала поперек двора на веревке, причем бегство козы обычно заканчивалось на огороде, незадолго до того обильно и старательно мною политом.

Особой гордостью дедушки Джейберда была коллекция скелетиков маленьких зверушек, которые он тщательно реставрировал, соединяя все косточки проволокой. Скелетики эти появлялись в совершенно разных и неожиданных местах, потому что дедушка имел отвратительную привычку раскладывать экспонаты своей коллекции в самых неожиданных местах — например под вашей подушкой или внутри ботинка. Ваш испуг приводил его в буйное веселье, он хохотал до упаду, в особенности когда вы ойкали от неожиданности. Чувство юмора у дедушки Джейберда было, как бы это помягче сказать, несколько нестандартным. В среду днем он рассказывал мне, как недавно, с неделю назад, нашел неподалеку от дома гнездо гремучих змей и убил их всех лопатой. В тот же день, собираясь спать и с содроганием ожидая наступления утренней пятичасовой побудки, я внезапно услышал, как открылась дверь и из темноты донесся дедушкин шепот, тихий и зловещий:

— Кори, ты меня слышишь? Ночью, если захочешь вдруг в туалет, то ходи поосторожней. Оказывается, сегодня днем бабушка Сара нашла у тебя под кроватью свежую змеиную шкуру, такая вот незадача. Змея сбросила се там, представляешь? Здоровенная такая змея, судя по шкуре. Спокойной ночи, внук.

Сказав это, дедушка затворил дверь. До пяти часов я не сомкнул глаз.

Спустя какое-то время я понял, как умело и с охотой, подобно человеку, который, желая хорошо заточить нож, медленно и нежно водит его лезвием по оселку, дедушка Джейберд доводит меня до крайней степени напряженности. Быть может, он не отдавал себе отчета в своих действиях, но все выглядело именно так. Взять хотя бы эту историю со змеей. Я неподвижно лежал в темноте, чувствовал, как внутри меня медленно и мучительно расширяется мочевой пузырь, и представлял себе разные ужасы. Я воображал, как затаившаяся гремучка, свернувшись кольцами где-то в углу комнаты, дожидается, когда моя босая нога с тихим скрипом опустится на пол. Я отчетливо видел чешуйчатое тело змеи с узорами цвета леса, ее ужасную треугольную голову, неподвижно застывшую в полудюйме от пола, будто на невидимой подпорке, ядовитые зубы, на острие каждого из которых застыла капелька яда. Я видел, как быстро сокращаются мышцы на боках рептилии, которая наконец услышала мой запах. Я знал, что она улыбается во тьме, словно говорит: «Ну иди же ко мне, мой маленький дурачок. Все равно ты будешь моим».

Если бы в мире была школа по тренировке воображения, дедушка Джейберд наверняка был бы там директором. Урок, который я получил в ту ночь — что можно себе вообразить и во что поверить как в истинную правду, — не может сравниться ни с чем, чему меня учила потом в одном из самых лучших колледжей. Попутно я выучился тому, что значит часами лежать скрипя зубами, превозмогая боль и кляня себя за лишний стакан молока, который позволил себе за ужином.

Как видите, таким образом дедушка Джейберд учил меня превосходным и очень нужным вещам, сам о том не подозревая.

Получил я и другой урок, не менее ценный. А кроме того — и испытание на прочность и мужество. В пятницу днем, в самую страшную жару, бабушка Сара велела дедушке Джейберду прокатиться в город и купить у зеленщика «сухое мороженое» — порошок, который разводили с молоком, и получался отличный пломбир. Обычно дедушка Джейберд не слишком любил отлучаться с фермы за покупками, но в тот день он оказался на удивление сговорчивым и даже прихватил меня. На прощание бабушка Сара сказала нам, что чем быстрее мы вернемся домой, тем быстрее будет готово ее вкуснейшее мороженое.

День как нельзя лучше подходил для большой порции аппетитного пломбира. Было девяносто градусов в тени; говорили, что стоит собаке выбежать на солнце, как ее тень тут же останавливалась, чтобы отдохнуть. Благополучно закупив сухое мороженое, мы покатили назад, но на обратной дороге дедушка Джейберд внезапно резко крутанул руль своего неуклюжего тупоносого «фордика», и мы свернули в проселок.

— Здесь живет Джером Клэйпул, — объяснил он, — хочу его проведать. Он мой старый приятель, Джером-то. Негоже проехать мимо и не поздороваться.

— Но бабушка ждет нас дома с сухим мороже…

— Да, Джером мой старинный кореш, — прервал меня дедушка Джейберд, вовсю орудуя баранкой и правя к жилищу приятеля.

Проехав с шесть миль, мы свернули к ветхому фермерскому домику, перед которым стоял старинный механический пресс и валялась целая гора лысых покрышек и несколько ржавых радиаторов. Насколько я мог оценить расстояние, мы уже пересекли границу между Зефиром и Догпас и ехали по Табачной дороге, официально начавшейся несколько миль назад. По всему было видно, что старина Джером Клэйпул был корешем не только дедушке Джейберду, а весьма многим. Видимо, он пользовался большой популярностью, поскольку во дворе, кроме нашей, стояло еще четыре машины.

— Давай выбирайся. Кори, — сказал мне дедушка Джейберд. — Мы всего на пару минут.

Мы еще не поднялись на крыльцо, а я уже учуял запах дешевых сигар. Дедушка Джейберд постучал в дверь условленным стуком: тук-тук, тук-тук-тук.

— Кто такой? — осторожно спросили изнутри.

— Кровь и Потроха, — отозвался мой дедушка. Я испуганно посмотрел на него, решив, что случилось непоправимое и дедушка потерял и те крохи разума, которые имел. Отчаянно заскрипев петлями, приоткрылась дверь; появилось вытянутое черноглазое лицо с морщинами у глаз и спросило, увидев меня:

— А это кто таков?

— Мой внук, — ответил дедушка Джейберд и положил руку на мое плечо. — Его зовут Кори.

— Дьявол, Джей! — заорал человек, злобно нахмурившись. — Какого хрена ты приволок сюда мальчишку?

— Все в порядке, он мой внук. Он не станет болтать — моя закваска. Ты ведь не станешь болтать, верно. Кори?

Рука стиснула мое плечо.

Я совершенно не понимал, что происходит, но ясно было одно — эта ферма определенно не относилась к числу мест, посещение которых поощрялось бабушкой Сарой. Почему-то я вспомнил дом мисс Грейс на другой стороне озера Сак-сон и девушку по имени Лэнни, которая показала мне свой розовый язык, высунув его трубочкой.

— Нет, сэр, я не буду болтать, — ответил я. Дедушкина хватка ослабла. Его тайна, в чем бы она ни заключалась, будет сохранена во мне как в могиле.

— Бодину это не понравится, — прохрипел человек в двери.

— Джером, если Бодину станет невмоготу, он может засунуть свою башку себе в задницу, потому что мне на него наплевать. Так ты впустишь меня в дом или нет?

— Зелень есть?

— Уже дыру в кармане прожгла, — отозвался Джейберд и хлопнул себя ладонью по карману штанов. Он потащил меня в дверь, но я уперся:

— Дедушка, нам нужно отвезти сухое мор… Он оглянулся на меня — и я увидел в его глазах то, что открыло мне частицу истинной натуры моего дедушки. Его взгляд полыхал, словно горнило далекой топки. Он выражал нестерпимый голод, распаленный тем, что происходило в глубине этого дома. Сухое мороженое было напрочь забыто; да и вообще, очевидно, поездка за мороженым была только частью плана, ничтожным фрагментом мира, настоящего мира, начинающегося через шесть миль от шоссе.

— Иди за мной, я тебе сказал! — прорычал он. Я продолжал упорствовать и стоять на своем:

— Мне кажется, что нам нужно…

— Тебе ничего не должно казаться! — заорал на меня он, и то, что тянуло его внутрь дома с такой нестерпимой силой, заставило его лицо исказиться от жуткой злобы. — Либо ты сделаешь, как я тебе говорю, либо я на твоем заду живого места не оставлю! Ты понял, что я говорю?

После этого он сильно толкнул меня в спину, и я кубарем влетел в раскрытую дверь. И тут мое сердце заледенело. Мистер Клэйпул закрыл за нами дверь и задвинул засов. Сигарный дым клубился под сводами комнаты, в которую, казалось, никогда не проникал солнечный свет; все окна были закрыты ставнями на задвижках, лампочки под потолком еле светили, потому что все заросли паутиной. Вслед за мистером Клэйпулом мы прошли через первую комнату и оказались во второй комнате, в задней части дома. Дверь туда тоже была закрыта. В комнате, где мы оказались, под потолком слоями плавал сигарный дым, в центре ее стоял круглый стол, за которым сидели четверо муж чин и под светом яркой лампочки в сто свечей играли в карты. Под рукой у каждого игрока и в центре стола лежали столбики покерных фишек, перед каждым стоял пузатый стакан с янтарной жидкостью.

— Что за дела, мать его! — прорычал один из игроков, от чего у меня сразу же побежали по спине мурашки. — Я не дам мухлевать!

— Тогда на тебя еще пятерка, мистер крутой, — отозвался другой игрок. Красная фишка опустилась на столбик в центре круглого стола.

Кончик сигары первого игрока горел подобно жерлу вулкана в преддверии вселенской катастрофы.

— Принимаю пятерку! — ответил он, и сигара перекатилась из угла в угол его рта, напоминающего шрам.

— Давай — или поднимай, или отваливай… Я заметил, как крохотные, заплывшие жиром поросячьи глазки метнулись ко мне. Мужчина бросил свои карты на стол рубашкой вверх.

— Эй! — крикнул он. — Что этот пацан тут делает, черт его дери?

Моментально я оказался в центре всеобщего внимания.

— Джейберд, ты что, совсем спятил, мать твою? — спросил один из игроков. — Какого хрена ты с собой детей таскаешь? Выведи его быстро вон!

— Это мой внук, — ответил дедушка. — Он нормальный пацан, будет держать язык за зубами.

— Может, он и твой внук, но не мой. — Мужчина с сигарой в зубах подался вперед, его могучие руки стиснули стол. Коротко стриженные каштановые волосы стояли густым ежиком, а на мизинце правой руки сверкало кольцо с бриллиантом. Он достал изо рта сигару большим и указательным пальцами, и его глаза превратились в щелки.

— Ты знаешь правила, Джейберд, — сурово проговорил он. — Никто не может войти в этот дом без разрешения.

— Но этот паренек — мой внук. Он нормальный пацан.

— Мне плевать, кто он такой — хоть долбаный принц датский. Ты нарушил уговор, Джейберд.

— Эй, нет причин собачиться, тут все ведь в порядке, сам подумай…

— Ты просто придурок, Джей! — заорал мужчина с сигарой. Его рот скривился на одну сторону, когда из него вместе со слюной вылетали слова. На его полном лице блестел пот, он был весь мокрый, его белая рубашка была вся в мокрых разводах. На кармане рубашки имелась вышитая монограмма «ББ», а рядом с ней — несколько коричневых пятен от табачной слюны. — Ты придурок! — орал он. — Ты хочешь, чтобы сюда нагрянули копы и всех замели? Пацан завтра же все разболтает своим дружкам! С тем же успехом ты мог послать шерифу карту с крестом на нужном месте!

— Кори не станет болтать. Он соображает, что к чему.

— Вот как?

Маленькие свиные глазки снова вернулись ко мне.

— Ты ведь такой же придурок, как и твой дедок, верно, пацан?

— Нет, сэр, — ответил я.

Мужчина с сигарой рассмеялся. Его смех был в точности как те звуки, которые производил в прошлом апреле Фил Кеннер, когда его рвало на парту овсянкой. Поросячьи глаза мужчины так и остались недобрыми, хотя теперь он скупо улыбался.

— Тебе лет-то сколько, ведь на вид ты совсем еще щенок? Хоть и неглупый, правда?

— Он сделает так, как я ему скажу, мистер Блэйлок, — торопливо вставил дедушка Джейберд, и я вдруг понял, что человек с поросячьими глазками — не кто иной, как Бодин Блэйлок собственной персоной, брат Донни и Вэйда Блэйлоков и сын известного своим зловещим нравом Блэйлока Большое Дуло. Я вспомнил, как при входе дедушка смело заметил, что если Бодину что не нравится, он может засунуть голову себе в зад; а на проверку вышло, что с головой в заднице оказался не кто иной, как мой дедушка.

— Сильно сомневаюсь, Джей, — ответил Бодин, — у пацана явно есть башка на плечах. — С этими словами сын Большого Дула расхохотался, повернувшись лицом к остальным трем игрокам, и те тоже поспешно засмеялись, вторя ему нестройным эхом, словно добропорядочные индейцы своему вождю. Неожиданно смех Бодина оборвался.

— Давай вали-ка отсюда, Джейберд, — приказал он дедушке. — Сегодня у нас собирается приличная публика. Крупные игроки приедут прямо сюда. Залетные пижоны, надумали сорвать с меня бабки, лохи. Нам не до тебя с твоим детским садом.

Дедушка взволнованно откашлялся. Его глаза не могли оторваться от горки покерных фишек.

— Э-э-э… я просто хотел спросить… раз уж я здесь… то не могу ли я несколько раз поставить? Как насчет пары конов, Бодин?

— Говорю тебе — бери своего пацана за шиворот и вали отсюда, Джей, — услышал он в ответ. — Это будет самое лучшее. Здесь у меня люди играют в покер, а не в няньки.

— Кори может подождать снаружи, — торопливо ответил дедушка Джейберд. — Он и сам не против. Подождешь меня на улице, хорошо, парень?

— Бабушка ждет нас с сухим мороженым, — твердо ответил я.

Ответом мне был громогласный хохот Бодина Блэйлока. Я с ужасом увидел, как страшно покраснели щеки моего дедушки.

— О каком мороженом ты тут болтаешь, стервец, мне дела нет ни до какого мороженого! — орал на меня дедушка, и в его глазах клокотала ярость и мука. — Она может ждать нас хоть до завтрашнего утра, это ее дело, а я сделаю так, как решил!

— Думаю, тебе все-таки лучше двигать домой, Джейберд! — подал из-за стола голос другой мужчина. — Иди, твоя жена приготовит тебе твое любимое. В твоем возрасте лучше держаться подальше от неприятностей, Джей!

— А ты заткнись! — сорвался дедушка, лицо которого из красного стало пунцовым. — Вот, бабки при мне! — продолжил он и, вытащив из кармана двадцатку, припечатал се к столу. — Я в игре или нет: отвечай!

Я чуть не задохнулся. Рисковать двадцатью долларами в покер! Это же целая куча денег. Бодин Блэйлок снова засунул сигару в рот и молча сидел, переводя взгляд с денег на лицо дедушки Джейберда.

— Двадцать долларов, — наконец проговорил он, — этого тебе едва хватит, чтобы сесть за стол.

— У меня есть еще, не беспокойся.

Я понял, что либо дедушка перед отъездом за мороженым устроил налет на семейную кубышку, либо у него имелась особая покерная заначка, о которой бабушка Сара не знала. Само собой, бабушка не одобрила бы такую пустую трату денег, и поэтому поездка за мороженым подошла в виде повода как нельзя лучше. Может быть, поначалу дедушка хотел просто повидаться с здешними завсегдатаями, но потом демон игры обуял его и дедушка Джейберд решил пуститься во все тяжкие.

— Так я в игре или нет?

— Выведи своего пацана.

— Кори, иди посиди в машине, — приказал дед. — Я вернусь через несколько минут.

— Но бабушка сказала…

— Иди и жди меня в машине! Делай, как я велел! Живо! — заорал на меня Джейберд. Бодин пристально рассматривал меня сквозь завесу сигарного дыма и словно говорил мне:

Видишь, пацан, что я могу сделать с твоим дедом?

Я вышел на улицу. Прежде чем взяться за ручку входной двери, я услышал, как в глубине дома к столу придвинули новый стул. Потом я вышел под пекло и, засунув руки в карманы, от нечего делать принялся пинать сосновые шишки на дороге. Я ждал. Прошло десять минут. Потом еще десять. По дороге пропылила большая машина. Из нее вылезли трое молодых мужчин и постучались условным стуком во входную дверь, после чего мистер Клэйпул открыл дверь и впустил их внутрь. Дверь фермы закрылась снова. От дедушки по-прежнему не было ни слуху ни духу. Я сел в машину и некоторое время подождал внутри, но дедушкин «форд» прожарился настолько, что сидеть в нем было все равно что устроиться в кухонной духовке. С отвращением отлепив рубашку от спинки сиденья, я снова выбрался на улицу. Некоторое время я вышагивал перед домом взад-вперед, потом заметил мертвого голубя и минут двадцать смотрел, как муравьи обгладывают мясо с его костей. К тому моменту прошел уже, наверное, целый час. Я решил, что дедушка не просто меня ни во что не ставит, а вовсе забыл обо мне, как забыл и о бабушке Саре, потому что всегда и во всем главным для него был он сам. Зародившись в животе шаром жгучего пульсирующего тепла, во мне тугой пружиной развернулась злость. Я уставился на дверь, пытаясь внушением заставить дедушку выйти наружу. Но дверь по-прежнему оставалась закрытой.

Тогда в голове у меня зародилась новая мысль, может быть, самая светлая: Ну и черт с ним!

Я вытащил из машины коробку с сухим мороженым и двинулся в обратную дорогу пешком.

Первые две мили я прошел очень бодро. На третьей миле меня стала одолевать жара. Пот стекал обильными струйками по моему лицу, то и дело попадая в глаза, а макушку мне гак припекало, словно там развели костер, а дорога расплывалась у меня перед глазами, петляя между сосновыми стенами. Я было решил голосовать, но вес машины двигались мне навстречу. Раскаленный асфальт прожигал мои ступни сквозь подошвы башмаков. Мне хотелось присесть в тени и отдохнуть, но промедление и отдых стали бы проявлением слабости, с тем же успехом я мог признаться себе, что не должен был рисковать и пускаться в шестимильную прогулку под раскаленным солнцем по стоградусной жаре, а надо было оставался около лесной фермы и ждать, когда мой дедушка наконец наиграется в покер и соизволит выйти. Ну уж нет Я решил доказать, чего стою, я не сдавался, шагая вперед и вперед. А о волдырях подумаю потом.

Чтобы скоротать время, я решил придумать историю о своей прогулке в лесу, которую мог бы потом написать. Может, я напишу о мальчике, которому пришлось пешком пересечь раскаленную добела пустыню, потому что он должен был донести до места корзину драгоценных камней, которую ему доверили. Я поднял голову, чтобы сквозь капли пота поглядеть на паривших в небе стервятников, охочих до моего мяса, но в ту же секунду моя нога угодила в выбоину в дороге, и, вывихнув лодыжку, я грохнулся на дорогу. Коробка с сухим мороженым лопнула, все ее содержимое рассыпалось по асфальту. Я упал на нес прямо животом.

Я готов был разрыдаться.

Я чуть не плакал. Но ни одной слезы не выкатилось из моих глаз.

Моя нога чертовски болела, но я мог стоять и даже идти. Больше всего мне было жалко блестящего порошка сухого мороженого, который высыпался на асфальт большой горкой. Дно коробки лопнуло. Я собрал порошок ладонями, сколько мог, и насыпал в карманы, потом повернулся и захромал дальше.

Я не собирался отдыхать, потому что сидеть в тени и лить слезы не входило в мои планы, даже несмотря на то что порошок медленно, но верно сыпался из моих карманов. Мне совсем не улыбалось, чтобы дедушка устроил мне разборку посреди лесной дороги.

Я прошел через лес три мили, когда позади меня просигналил автомобиль. Я быстро обернулся, ожидая увидеть дедушкин «фордик». Однако вместо него ко мне приближался медно-желтый «понтиак». Машина притормозила, и я узнал дока Пэрриша, торопливо опускавшего стекло на водительском окошке.

— Кори, это ты? Может, тебя подбросить? Куда ты идешь?

— Да, сэр, — с благодарностью отозвался я. — Я был бы очень благодарен, если вы меня подвезете. Если это возможно, конечно.

Я торопливо забрался в машину. Мои подошвы теряли чувствительность, а лодыжка здорово распухла. Док Пэрриш дал газ, и мы поехали.

— Я гощу у дедушки с бабушкой, — посчитал необходимым объяснить я. — Это три мили отсюда по главной дороге.

— Я знаю ферму Джейберда. — Док Пэрриш взял левой рукой свой врачебный чемоданчик и перекинул его на заднее сиденье. — Сегодня здорово жарко. Откуда же ты держишь путь?

— Я… э-э-э… — Нужно было на что-то решаться, причем ответ должен был удовлетворять одновременно нескольким условиям.

— Бабушка тут посылала меня кое-куда, — наконец я остановился на лучшем варианте.

— Вот как.

Док Пэрриш несколько секунд молчал.

— Что там такое сыплется у тебя из кармана — песок?

— Нет, это сухое мороженое.

— Понятно. — Док Пэрриш утвердительно кивнул, словно всю жизнь носил сухое мороженое в карманах и в этом не было ничего особенного. — Как дела у твоего отца? Как у него на работе, стало полегче?

— Сэр?

— Я говорю о его работе. Он сказал мне, что сильно устает на работе последние недели и поэтому плохо спит. Пару недель назад он приходил ко мне на прием. Я прописал ему таблетки. Знаешь, Кори, на самом деле стресс — очень серьезное дело. Я посоветовал твоему отцу взять небольшой отпуск.

— Ага.

На этот раз кивнул я, так, словно сказанное доком Пэрришем было мне очевидно.

— Мне кажется, ему становится лучше, — сказал я. Лично я не слышал, чтобы при мне отец хоть раз говорил, что сильно устает на работе или что собирается идти к доку Пэрришу. Я прописал ему таблетки. Я уставился прямо перед собой, на ленту шоссе, разворачивавшуюся впереди. Отец борется с беспокойными призраками, тянущимися к нему из миров, оставшихся в прошлом. Я отчетливо понял, что отец скрывает часть своей жизни от меня и мамы точно так же, как дедушка Джейберд скрывает от всех нас свою одержимость покером.

Док Пэрриш довез меня прямо до дедушкиной фермы, поднялся вместе со мной на крыльцо и постучал в дверь. Когда бабушка Сара наконец нам открыла, док Пэрриш сказал, что встретил меня на дороге, когда я шел по обочине.

— А где же твой дед? — спросила меня бабушка Сара. Должно быть, выражение лица у меня было самое кислое, потому что еще через секунду она ответила за меня:

— Наверняка снова впутался в какую-то авантюру. Точно. Горбатого могила исправит.

— Коробка с сухим мороженым лопнула, — объяснил я бабушке и показал ей пригоршни того, что осталось у меня в карманах. Мои волосы были мокры от пота и висели сосульками.

— Ничего, у нас есть еще коробочка про запас. А то, что в твоих карманах, я оставлю Джейберду.

Я узнал об этом значительно позже. В течение недели после этого происшествия каждое блюдо, которое Джейберд получал к столу, было изрядно приправлено порошком мороженого, и так продолжалось до тех пор, пока он буквально не завыл.

— Не хотите ли войти в дом и выпить холодного лимонаду, доктор Пэрриш?

— Нет, благодарю вас. Мне нужно обратно в свой кабинет.

Лицо дока Пэрриша уже было погружено в сумрак забот — он думал о другом, наверное, о том, что его ожидает следующий пациент.

— Миссис Мэкинсон, вы ведь знакомы с Седьмой Нэвилл?

— Конечно, я ее знаю, хотя и не виделась с ней месяц или даже побольше, а что?

— Я как раз от нее, — ответил док Пэрриш. — Вы, возможно, не знаете: у нее был рак и весь последний год она стойко сражалась с ним.

— О Господи! Я понятия не имела об этом.

— Да, она была стойкая женщина, но вот уже два часа, как ее нет в живых. Она хотела умереть у себя дома и отказалась ехать в больницу.

— Боже мой, я и не знала, что Сельма больна!

— Она не хотела, чтобы по городку пошли разговоры. Каким образом ей удавалось весь год справляться со своей работой, я понятия не имею. Ведь она была учительницей, а это сплошные нервы.

До меня наконец-то дошло, о ком идет речь. Я наконец-то понял. О миссис Нэвилл. О моей миссис Нэвилл. Об учительнице, которая посоветовала мне в этом году обязательно принять участие в любительском литературном конкурсе. Прощай, сказала она мне, когда я выходил из класса в первый день лета. Не увидимся в следующем учебном году или там, скажем, до сентября, а короткое и твердое прощай. А ведь тогда она сидела в залитом солнечным светом классе, одна за своим учительским столом, и уже знала, что для нее никогда не наступит новый учебный год, первого сентября не будет нового класса и гогочущих юных мартышек.

— Я подумал, что вам нужно это знать, — объяснил док Пэрриш и прикоснулся к моему плечу рукой, той самой, которая, может быть, всего два часа назад накрыла простыней лицо миссис Нэвилл.

— Не советую гулять так далеко от дома в жару, Кори, — сказал он мне на прощание. — Будь осторожен. Всего хорошего, миссис Мэкинсон.

Спустившись с крыльца, он уселся за руль своего «понтиака» и укатил прочь. Мы с бабушкой долго смотрели ему вслед.

Еще через час домой приехал дедушка Джейберд. На его лице было выражение человека, которому только что дал под зад пинка лучший друг, а последняя бумажка с президентом незаслуженно уплыла в чужой карман. Он попытался кричать на меня, ругаться, что я, мол, «сбежал и заставил его волноваться» и что у него «чуть разрыв сердца из-за этого не случился». Так продолжалось ровно минуту, пока наконец бабушка Сара очень тихо и спокойно, но моментально сбив с него всю спесь, не спросила, где сухое мороженое, за которым его, дедушку, посылали. В конце концов дедушка Джейберд до вечера сидел на крыльце наедине с порхавшими вокруг мотыльками в таком же увядшем состоянии духа, в котором, по всей видимости, находился и его притомившийся «джимбоб». Мне даже стало его жалко, хотя дедушка Джейберд был совсем не тот человек, которого стоило особенно жалеть. Одно-единственное сочувственное слово с моей стороны мгновенно вызвало бы новый взрыв негодования, для которого нашлась бы сотня причин. Джейберд никогда ни перед кем не извинялся; он всегда и во всем был прав. Вот почему у него не было настоящих друзей, и вот почему теперь он торчал на крыльце в полном одиночестве, в компании сотен глупых белокрылых мотыльков, вившихся вокруг его лысеющей головы подобно воспоминаниям о покоренных сердцах провинциальных фермерских барышень.

Остаток недели у бабушки и дедушки был ознаменован еще одним происшествием. В пятницу вечером я долго не мог заснуть и потом несколько раз просыпался среди ночи. Мне снилось, будто я вошел в класс, совершенно пустой. Только миссис Нэвилл сидела за своим учительским столом и разбирала бумаги. На полу лежали пятна золотистого света, полосы света пересекали классную доску. Кожа туго обтягивала лицо миссис Нэвилл, ее глаза казались огромными и блестящими, как глаза ребенка. Она сидела как обычно, будто аршин проглотила, с потрясающе прямой спиной, и глядела на меня, стоявшего в нерешительности на пороге класса.

— Кори? — спросила она меня. — Это ты, Кори Мэкинсон?

— Да, мэм, — отозвался я.

— Подойди поближе, — позвала она.

Я сделал так, как она просила. Я подошел к ее столу, встал рядом и увидел, что ее красное яблоко давно уже потемнело и высохло.

— Лето почти кончилось, — сказала мне миссис Нэвилл. Я кивнул ей в ответ. — И ты повзрослел, стал старше, чем был в последний раз, когда мы с тобой виделись, верно?

— У меня был день рождения, — сказал я.

— Очень мило.

Я почувствовал запах дыхания миссис Нэвилл, не то чтобы очень неприятный, просто похожий на тот дух, что идет от цветов, которые вот-вот завянут и умрут.

— За время, пока я была в этой школе учительницей, на моих глазах повзрослело очень много мальчиков — все они выросли и ушли в большую жизнь, некоторые вообще уехали из нашего города. Детские и юные годы у мальчиков проходят очень быстро. Кори, так быстро. Миссис Нэвилл слабо улыбнулась мне.

— Пока им мало лет, мальчики изо всех сил стремятся быть похожими на мужчин, но всегда приходит день, когда они с грустью понимают, что снова стать по-настоящему молодыми им не суждено. Сейчас я открою тебе один секрет, Кори. Ты хочешь узнать его?

Я кивнул.

— На самом деле, — прошептала миссис Нэвилл, — никто никогда не взрослеет.

Я пожал плечами. О чем это она говорит? Вот тебе и секрет. Взять хотя бы моих родителей — ведь они давным-давно уже повзрослели, правда? Или мистера Доллара, шефа Марчетте, дока Пэрриша, преподобного Лавоя, Леди, да кого угодно старше восемнадцати лет.

— Со стороны кажется, что они повзрослели, что им много лет, — рассказывала тем временем миссис Нэвилл, — но на самом деле все это маскировка. Это патина времени, что ложится на их лица. В глубине души все они остаются детьми. Они по-прежнему любят поиграть, побегать и попрыгать, но все дело в том, что их тела утратили свою гибкость и подвижность, а тяжкая патина времени не дает им полностью расслабиться. Уверяю тебя, Кори, в глубине души они мечтают только о том, чтобы стряхнуть со своих рук и ног бренные оковы, которые наложил на них мир, снять с рук часы, а с шеи галстуки, освободить ноги от тесных выходных ботинок — и голыми броситься в реку, чтобы хотя бы на пять минут снова ощутить себя детьми. Нет такого человека, который бы не мечтал о свободе, о полной свободе и беспечности, которая была знакома нам лишь в детстве, когда дома есть папа и мама, которые обо всем позаботятся, если будет нужно, и которые будут все равно любить тебя, что бы с тобой ни случилось. Поверь мне, под маской самого сурового и сильного мужчины скрывается все тот же испуганный мальчик, которым он был несколько десятков лет назад, тот же юноша, который думает только о том, как бы ему забиться в уголок потише, где его никто не тронет.

Миссис Нэвилл отложила в сторону свои тетради и переплела пальцы рук.

— На моих глазах. Кори, мальчики превращались в мужчин, я сама была тому свидетельницей. Но тебе, Кори, я хочу сказать одну вещь: не забывай. Не забывай, понимаешь?

— Не забывать? Что?

— Все, — ответила моя учительница. — Все, что видишь и видел вокруг себя каждую секунду своего детства. Попрощавшись с прошедшим днем, обязательно забери с собой его кусочек, каким бы этот кусочек ни казался простым и невзрачным, спрячь его в самый дальний уголок памяти и храни там как зеницу ока, как самое драгоценное сокровище. Потому что твоя память и есть самое ценное и вечное сокровище на свете. Память — это дверь в твое прошлое, Кори, где ты сможешь укрыться от невзгод настоящего и будущего и найти силы пережить трудности. Память — это твой учитель и воспитатель, который никогда не предаст тебя и будет всегда с тобой. Когда ты смотришь на что-то, помни, что смотреть просто так — это легкомысленное расточительство; ты должен видеть. Видеть во всех подробностях, во всех внутренних и внешних мелочах. Если ты попытаешься описать то, как ты видишь это в своей памяти, и поделишься своим сокровищем с другими, то станешь от этого еще богаче, уверяю тебя. Легче всего, Кори, пройти по жизни глухим, слепым и бесчувственным ко всему. К несчастью, таких людей большинство, они окружают нас со всех сторон и считают такое существование единственно верным и обыкновенным. Их немало вокруг тебя сейчас, и такие люди в основном встретятся тебе в будущем. Они бредут мимо чудес нашей жизни, робея и не решаясь поднять глаза или чуть-чуть приоткрыть уши, чтобы услышать прекрасную музыку, несущуюся со всех сторон. Но если ты поведешь себя мудро, то сможешь прожить тысячи жизней. Ты сможешь говорить с людьми, которых никогда не встречал и не встретишь, потому что их нет, сможешь побывать в краях, которых нет ни на одной карте мира.

Миссис Нэвилл кивнула, заметив в моем лице медленно возникающее понимание.

— Если ты проявишь мудрость, и тебе будет сопутствовать удача, и тебе будет что сказать, тогда ты сможешь получить главный приз — вечную жизнь… — Миссис Нэвилл на мгновение замолкла. — Ты не умрешь никогда.

— Но это невозможно, — поражение пробормотал я.

— Все возможно, Кори, нужно только проявить настойчивость. И начинать с малого. Например, с участия в конкурсе коротких рассказов, как я уже говорила тебе.

— Да какой из меня писатель…

— Никто и не говорит, что ты настоящий писатель. По крайней мере сейчас об этом пока что нет повода говорить. Просто постарайся показать все, на что ты способен, и смело иди вперед. Не робей и неси свою работу на конкурс. Ты сделаешь так, как я тебе говорю?

Я пожал плечами:

— Но я не знаю, о чем мне написать.

— Ничего, идея придет к тебе, нужно только подумать хорошенько, — ответила мне миссис Нэвилл. — Если долго сидеть и смотреть на пустой лист бумаги, то идея обязательно появится, а может быть, и не одна. И потом, никогда не думай о труде писателя как просто о письме, процессе нанесения слов на бумагу. Смотри на это как на ремесло рассказчика. Представь, что ты рассказываешь историю, которых, как я слышала, ты придумал немало. Главное, не робей и смело вперед.

— Хорошо, я подумаю, — ответил я.

— Тут не над чем особенно долго ломать голову, — напутствовала меня миссис Нэвилл. — Иногда понимание приходит в процессе работы: начинай не откладывая.

— Хорошо, мэм.

— Ну, вот и ладно.

Миссис Нэвилл глубоко вздохнула и медленно и тихо выдохнула. Потом обвела взглядом пустой класс с рядами парт, на которых были видны инициалы, вырезанные многими поколениями учеников.

— Я старалась как могла, — тихо проговорила она, — и сделала все, что от меня зависело. У всех моих учеников впереди теперь долгая светлая жизнь.

Ее глаза вернулись ко мне.

— Урок окончен. Кори Мэкинсон, — сказала она, — ты свободен.

И тогда я проснулся. Еще по-настоящему не рассвело. На заднем дворе прочищал горло петух, возвещая о скором восходе солнца. В спальне бабушки и дедушки уже наигрывало радио, настроенное на кантри. От тихого перезвона стальных гитарных струн, одиноко несшегося над бескрайними просторами темных лесов, лугов и длинными извилистыми милями дорог, у меня всегда становилось щекотно в носу. Наверное, можно было сказать, что сердце мое разрывалось на части от грусти.

Днем мама и папа приехали за мной на нашем пикапе и отвезли домой. На прощание я поцеловал в щеку бабушку Сару и по-мужски пожал руку дедушке Джейберду. Мне показалось, что его рукопожатие на этот раз было особенно многозначительным. Мы поняли друг друга. Возле машины я увидел довольную морду Рибеля, и, устроившись на пару со своим лучшим другом в горизонтальном положении на заднем сиденье, я всю дорогу наслаждался его обществом. Он радостно дышал мне в лицо псиной, но это было то, что нужно для счастья.

Провожая нас, бабушка Сара и дедушка Джейберд долго стояли на крыльце и махали нам вслед. А я ехал домой, в то место, которому принадлежал.