Однажды сестра-хозяйка заругалась очень неприлично, а он на неё сурово посмотрел. Тогда она сказала, что не ему её учить.

— Ты же дебил. А я — кристально чистая женщина, — сказала она.

После детдома его устроили грузчиком в магазин. И он был бы очень рад физической работе, если б не всё та же простонародная ругань. Он морщил маленький лоб и говорил басом:

— Зачем это?

И сотрудники умолкали, боясь больших кулаков.

Но как-то он задержался с ящиком пивных бутылок, и заведующая на него заматерилась. Он вдруг взял её скулу одной рукой и так сдавил, что заведующая взвизгнула.

Вызвали милицию, милиция передала его санитарам, и те его отвезли. В больнице он вёл себя тихо, воткнув себе беруши в уши. И его начали водить в цех по сборке картонных коробочек. Тогда Федя толкнул санитара и сбежал.

Искать его не пытались, потому что в больнице на каждые две койки — по три человека. Да и хлеба на этих больных не напасёшься.

И рассказал ещё Федя, как шлялся по миру, беря, что где плохо лежит: майку с верёвки на балконе первого этажа, пирожное в магазине, яйца в курятниках. И как он, не помнивший своей улыбки, ничего не понимает, за какие такие грехи — он родился, и за что его теперь хотят убить…

— Простите их! — неожиданно вскрикнул священник, пав перед Федей на колени. — Всех, кто вас обидел!

В скрипучую стальную дверь ворвался охранник с палкой, услыхав возглас: думал, что Федя батюшку прибил. Увидел, ничего не понял и опять закрыл дверь, подглядывая в смотровое оконце.

Огромный узник, стоя над маленьким священником, наморщил лоб, соображая.

— Ты чего так?

— Ты всех прощаешь?

— Ладно… Да чего ты так?

Федя могучими руками, с нежностью поднял батюшку, так что тот повис, не доставая ногами пола, — и посадил на кровать.

— А я думал, ты побольше меня, — признался Федя и сравнил с Образом: — А в остальном, как на твоём портрете: борода, усы и — очи…

Священник стал объяснять, как умел, что на Образе — не он вовсе, а Всемогущий Боже.

— А очи?.. — вопрошал малоумный узник, показывая пальцем на глаза священника. — Как не ты, когда я тебя сразу узнал?

— Прости нас, Господи, прости нас… — пробормотал маленький священник, отпустил Феде все грехи и причастил. Затем достал из портфеля кулёчек тёплых пирожков с яблоками и дал Феде. А уходя, привстав на цыпочки, крепко обнял нагнувшегося к нему узника и трижды поцеловал в щёки, так что теперь удивился не один тюремщик, а сразу несколько, заглянув в дверь.

А Федя остался с огромной улыбкой в душе и на устах. Он подолгу стоял перед иконкой, — а потом вдруг да и приложится губами к спасительной щеке. И тишина вошла в узника, так что беруш теперь было не надо.

А священник из тюрьмы пошёл по судебным инстанциям. Но ему твёрдо отвечали:

— Ну и что, что он по медицинским показаниям неподсуден? А сколько бед он натворит, если его не расстрелять?

— Ведь не натворит! — напрасно убеждал маленький священник.

Но он всё ходил и писал прошения, а ему всё то же отвечали.

А ещё он у себя дома лепил пирожки с яблоками, жарил их в шипящем масле, обжигаясь брызгами, и, пока горяченькие, укладывал в кулёк.

Букашка приходила в гости, ползая у ног. Федя постучался в стальную дверь.

— Чего? — рявкнул надзиратель.

— Ты это… не знаешь, чем её кормить?

— Чего? — надзиратель глянул в дверное оконце.

— Вот эта инфузория — она что ест?

Надзиратель с палкой вошёл, проскрипев дверью.

— Не наступи! Чем бы её угостить?

Надзиратель разглядел козявку на полу, захохотал и ушёл, громыхнув дверью. Потом все тюремщики, вплоть до врача и начальника тюрьмы, заглядывали через дверное оконце и хохотали.

Однако на следующее утро один пожилой охранник зашёл в камеру и сказал:

— Ну-ка, какая она?

Федя постучал ногтем о дырочку. Букашка вылезла и забралась Феде на ладонь.

— Ух ты, ручная, — улыбнулся пожилой. — Правда, что ли, инфузория?

— Она…

Пожилой вынул из кармана фляжку с молоком:

— Редко какая тварь не пьёт молока.

Охранник налил на полу несколько капель. Букашка ткнулась в молоко и стала пить. Охранник и Федя склонились над ней, прислушиваясь, как она тихо хлебает. Другие охранники зашли, спросили:

— Вы что?

— Даже инфузории пьют молоко, — сказал пожилой охранник, покровительски глядя на крохотное, беззащитное создание, и улыбался очень хорошо: почти как Федя.

Охранники во главе с пожилым стали приходить в камеру ежедневно — на завтрак, обед и ужин. Даже жильцам других камер за хорошее поведение позволяли заглянуть. Федя с пожилым кормили букашку молоком, и все, затаив дыхание, слушали, как она тихо хлебает.

— Надо же, — рассуждали охранники и зэки. — Такая кроха, а тоже — питается.

После отбоя Федя брал инфузорию на подушку. Иногда среди ночи она заползала ему на лоб или в ухо.

— Тебе приснился плохой сон? — шептал ей Федя. — Не бойся, я тебя в обиду не дам…

Вот однажды ночью она стала едва слышно для человеческого уха кашлять и чихать.

— Э-эй! — позвал Федя пожилого охранника.

Пожилой убедился, что волнения не напрасны. Он привёл тюремного врача.

Тот выслушал её через фонендоскоп и заявил:

— Простыла. Вот порошок, добавлять в молоко.

— Безобразие! — воскликнул охранник. — Почему в камере такая холодина?

— Обычная, — ответил Федя.

Пожилой охранник осторожно, чтоб той было чем дышать, укрыл букашку носовым платком со своими инициалами.

— Много лет назад — совсем недавно, — когда я пошёл в тюрьму на мою первую вахту, мне этот платок жена вышила, — сказал охранник. — Поправится наша инфузория, куда она денется.

На неё Федя дышал, согревая. Приходил батюшка с пирожками и улыбался, глядя на инфузорию, на Федю и охранников.

— Ты это… — очень попросил Федя. — Чтобы было доброе чудо…

И она выздоровела.

Молоком теперь её кормило всё заведение, включая начальника тюрьмы.

— Самая малая букашка — творение Божие, достойное уважения, любви и заботы! — сделал открытие начальник. — Так что тут такое дело, Федя, что завтра по расписанию твоя очередь на расстрел…

Федя растерялся. И батюшка. И зэки с охранниками.

Всю ночь батюшка на коленях в свете лампады молился на Лик у реки, и послушному Феде так велел. И Федя окончательно простил всех людей, которые его обидели, включая родителей.

А инфузория мирно спала на его стриженной голове, потому что ничего не понимала в жизни.

Утром солнышко осветило Лик и реку с берегами да горами. И специально для Феди из соседнего района приехал маленький старик с большим пистолетом.

— Я пятый год без выходных и отпуска! — пожаловался он, входя в скрипучую дверь. — Представляете? Я у них один на весь край! Молодёжь работать не хочет, ей бы занятие почище, а зарплату побольше. Обидно, некому опыт передать. Вот сейчас немного поработаю — и в следующий район на старом «газике». И никаких мне премий, почти на голом энтузиазме!

— Простите, что вот из-за меня… — пробормотал Федя.

— Ладно. Ты молодец, что крупного сложения, не промажу. Ну, парень, где тут у вас тёмный подвал?

Священник и Федя крепко обнялись. Федя поцеловал солнечный Лик на стене в щёку и окунул ладонь в синюю реку. Затем священника в щёку поцеловал. Затем снял с головы инфузорию и, велев ей, чтоб слушалась батюшку, передал ему на попечение.

— Ничего не бойся! — горячо шептал священник, держа Федю за руку. — Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…

— Да я не боюсь…

На ступенях вниз он не отставал от узника, держа за руку.

— Не положено, — намекнул старик.

— Блаженны кроткие!.. — надрывно от горя и радости воскликнул священник. — Блаженны чистые сердцем!..

— Всё, — строго сказал старик, и священник остался у последней двери по эту сторону.

А по другую сторону привязали Федю к столбу, и завязали глаза.

Вдруг по Фединой груди под рубахой, на самом сердце — защекотала инфузория. Она ещё в камере перебежала из батюшкиного кармана на Федю.

— Дядя, погоди стрелять! — крикнул Федя. — Пошла вон, глупая! Погоди, дядя, забери её!..

Но палач не понял, что там кричит Федя, а понял бы — не остановился б. И попала пуля сначала в букашку, а затем и в сердце.

Говорят, у стен есть уши. Вся тюрьма узнала, каковы были прощальные Федины слова в этом мире и последняя, странная на самый первый взгляд, его забота. И сложили о нём народную тюремную песню.

А священник пошёл по адресам, которые дал Федя, чтобы всем обидчикам, включая родителей, передать Федино прощение.

И там, куда приходил батюшка, происходили сердечные вздохи и другие добрые чудеса.

По мотивам одной сирийской притчи

Жил-был грабитель, который залез в келью к святому отшельнику и стал спрашивать, где у того хранятся сокровища.

— Моё сокровище — на небе, — отвечал монах.

Грабитель посмотрел на небо и вздохнул:

— Э-эх, так высоко мне не залезть… — Пришлось уйти ни с чем.

Добрый и злой

— Он хороший человек, и тот хороший, и она хорошая, и они все хорошие люди! — так сказал добрый, улыбаясь от счастья.

— Он плохой, и тот плохой, и она плохая, и они все плохие люди! — сказал унылый и злой.

В лагере

В лагере расстреливали людей. Все молчали или молились Богу. А один закричал:

— Да здравствует товарищ Сталин!

Его всё равно расстреляли, со всеми.

Первый совет старца

К старцу пришёл юноша, заросший длинными волосами. И говорит:

— Батюшка! Я уже стал почти как монах. Что посоветуете для моего самоусовершенствования?

И старец сказал:

— Для начала пойди в парикмахерскую и постригись…

Плоды воспитания

Однажды грубиян, блудник и пьяница пришёл в дом своих интеллигентных родителей, связал их и принялся пороть розгами.

— За что?! — обиделись родители. — Не знаем, чем мы перед тобой провинились, что же ты нас порешь. Ведь мы тебя никогда не наказывали, и ты в детстве делал, что хотел.

— За то и порю, — сказал грубиян, блудник и пьяница…

Родить Ангела

У женщины умер младенец, и она очень плакала днями и ночами. Тогда ей во сне явилась Пречистая, её слёзки утёрла, по головке погладила и сказала:

— Ах, неразумная, дорогая моя, что ж ты плачешь днями и ночами? Ты — Ангела родила, радуйся!..

И подарила ей интересный аппаратик.

Женщина проснулась, взяла аппаратик и на кнопку нажала. И на экранчике, в саду сияющем, увидела своего младенца, только с крылышками. И он говорит весело:

— Мама, глянь, какие мне тут крылья подарили. И я теперь как все другие Ангелы. Летаю, радуюсь — да о тебе молюсь…

И стала она каждый день включать тот аппаратик — со своим ребёнком беседовать и улыбаться.

Как червяк собою поделился

Хотел дрозд толстенького червяка схватить, но тот уполз в норку.

А я давно ничего не ел, — тут сказал дрозд. — Болею я, оттого быстро бегать не умею, и летать не умею, вот тебя не успел поймать. Эх, лягу здесь у твоей норки — помирать…

Червяку его очень стало жалко. Высунулся он ровно наполовину и говорит:

— Тебе половина — и мне половина. Ага?

— Прости, брат, — вздохнул дрозд — да и оторвал пол червяка, и проглотил.

Потом червяк отрос, как прежде стал, даже ещё лучше.

И дрозд поправился, стал летать и быстро-быстро бегать. Только все червяки его не боялись, а с ним дружили. А другие дрозды над ним смеялись:

— Какой ты смешной, таких питательных червяков не хочешь есть!..

Как надо любить маму

Жил мальчик, и у него была мама. И однажды она схватилась за сердце и упала без чувств.

Мальчик так растерялся, что даже «скорую» не смог вызвать, а только молча смотрел на маму.

А тут мама пошевелилась, и оказалось, что это у неё был приступ, а теперь прошёл.

Кинулся мальчик к маме, как зарыдал громко, как прижался к ней да стал целовать ей лицо и руки, а она гладит его по голове и тихо говорит:

— Ты думал, что я от тебя ушла? Как же я тебя оставлю?..

А он целовал её ладони с трещинками от работы на огороде, которые ещё несколько минут назад ему были неприятны, а теперь стали вдруг самыми прекрасными на всём свете. И он все трещинки перецеловал, и никак нацеловаться не мог.

И тогда мальчик подумал, всхлипывая и целуя:

— Вот что я понял. Что маму надо каждую минуту своей жизни любить так, как будто она сначала умерла, а сын или дочь очень испугались, а потом мама вдруг ожила…

— Что ты шепчешь? — спросила мама, лаская губами его кудри.

А это он, оказывается, нечаянно подумал своё открытие тихонько вслух…

Трое друзей

Зимой трое друзей, когда уже стемнеет, брали каждый свои саночки и шли на трамплин. Они его сами сделали из снега, обливая водой. Они очень старались, и трамплин получился необыкновенный. Он подбрасывал детей на саночках так высоко, что аж до самого космоса! И мальчики вскарабкались на свой трамплин с санками.

Вот поехал на санках вниз — первый мальчик. Трамплин его как подбросил вверх — мальчик полетел прямо к луне, быстренько схватил лунный камень и вернулся на Землю.

Вот поехал второй. Да так высоко подлетел, что до самого Марса. Он быстренько взял розовый марсов камень и вернулся на Землю.

Вот и третий поехал. Поехал-поехал, быстро-быстро, и — ух-х!.. Взлетел выше всех! Выше даже Космоса со всеми планетами и звёздами! А когда приземлился обратно, то друзья его спросили:

— Ты куда летал так высоко? И что принёс?

А третий мальчик лоб ладошками закрывает. А потом ладошки вдруг убрал — а на лбу у него будто звёздочка ясная, блестит, сверкает и сияет… Стали те двое эту звёздочку трогать, а она не снимается.

— Ты что, в дальнюю галактику летал, — спрашивают его, — где есть такие удивительные звёзды?