Станислав Владимирович Брейэр

ЛЕТЕЛО ОКНО, РАСПУСТИЛСЯ ТЮЛЬПАН

сказки и притчи для детей и взрослых

Самая чистая

В одном городе, напротив базара, жила грязная лужа. Днём она отражала в себе чистые-чистые облака, а ночью ясные-ясные звёздочки. И она сказала:

— Я тоже хочу быть чистой и ясной!

Купалась она под дождиком. Чистой воды добавилось, но и грязи тоже.

Грелась она на солнышке. Меньше стала, но не чище.

Пришла лужа на берег морской — стала мыться, а не отмывается. Тогда лужа поплыла в море, чтобы оно хорошенько прополоскало её.

— Что это там за грязное пятно в нашем самом чистом синем море?! — возмутились моряки на корабле, глядя в бинокли. — И где мы такое уже видели? Ах, это грязная лужа напротив базара!

Её выловили и вернули на прежнее место.

Тут одна прохожая старушка посоветовала ей сходить в баню.

И лужа отправилась в баню.

— Сюда даже люди ходют за деньги, — строго возразил банщик.

Лужа дала ему денежку, которую на прошлой неделе в неё обронил богатый коммерсант с базара, а взять из грязной лужи не захотел.

Банщик ей дал мыло, мочалку и тазик. Она прошла в баню, где множество людей мылось дочиста, и принялась скромненько мыться в углу.

Мылась-мылась, мылась-мылась. Стали чистые хорошие люди подходить и тереть ей спинку мочалкой. Даже сам банщик тёр лужу.

И отмыли все дружно, и стала она — зеркальной!

Улыбаясь, как ребёнок в минуты великой радости, шла лужа из бани, и все встречные люди, собаки и остальные жители города — её поздравляли с лёгким паром.

Она легла на своё место у базара и стала отражать небо ещё ярче, чем до бани. Напиться из неё голуби прилетают даже издалека (а раньше её все сторонились).

Её оградили красивой бронзовой цепью со столбиками по краям и с надписью: САМАЯ ЧИСТАЯ И ЯСНАЯ ЛУЖА. СМОТРЕТЬ И ОТРАЖАТЬСЯ МОЖНО СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНО И ПОДОЛГУ!..

Карапузов

Степан Петрович Карапузов — человек среднего телосложения, в широких штанишках и с ямочками на щеках — вышел из подъезда утром пораньше погулять. Выражение его лица было пасмурно, как и погода вокруг. И это несмотря на тот замечательный факт, что у него, у Степана Петровича, вышедшего из подъезда осенним утром, сегодня день рожденья. Карапузову стукнуло ровно семь. Поэтому, встав пораньше и приняв от родных и близких поздравления вместе с подарками, он вышел на пасмурную погоду. Погулять в одиночестве (пока другие пацаны не проснулись) и с очень серьёзным видом глубоко задуматься.

Но на скамейке у подъезда оказался незнакомый маленький старик в брезентовом плаще до земли: в таких рыбаки ходят рыбачить. На спине под плащом у него горб; и старик сидел с протянутой для милостыни рукой.

Не всякий гражданин заговорит с нищим. Но Степан Петрович уже знал, что во-первых, бедность это не порок, и просить милостыню не стыдно (в отличие от воровства, например), а во-вторых, что по виду о человеке вообще судить не стоит. Давно известно: не всё то золото, что блестит. Часто даже бывает наоборот. И он решил, что в одиночестве можно задуматься позже, а теперь бы посоветоваться с видавшим жизнь стариком.

— Что-то я сегодня какой-то грустный, — произнёс Карапузов.

— Дело серьёзное, — сказал старичок и пригласил сесть рядом, подложив ему часть широкого брезентового плаща, чтоб не холодно от скамейки. Мальчик сел и отдал ему все конфеты из своих карманов. А тот сказал: — В семь лет человек начинает исповедоваться в церкви в своих грехах (если, конечно, он до этого уже душой дорос). Семь лет — первый рубеж критического отношения к самому себе. В какой-то степени — новая жизнь начинается.

Карапузов удивился, что старик заговорил именно на ту тему, на которую он сам задумался этим утром.

— Как-то мне неуютно в самокритическую жизнь вступать, — сказал мальчик. — Хорошо бы на вчерашнем некритическом деньке остановиться. Чтоб спросу с меня было меньше. Это что же? За одно и то же дело — в шесть лет в угол не ставили, а с сегодняшнего хмурого дня — поставят?

— За плохое дело?

— Да.

— Тогда скорей всего.

— Как жить? — глядя старику в глаза, спросил Карапузов.

— Честно жить, — тоже глядя мальчику в глаза, ответил тот. — В любви к ближнему (то есть — к каждому человеку, которому нужна твоя любовь), но особенно к родным, близким и твоему духовнику. И надо животных да разных букашек, да всякое живое создание — не обижать по мере человеческой возможности и надобности. Со страхом Божьим жить, то есть — бояться Бога огорчить неблаговидными деяниями — из великой к Нему любви — за звёзды, солнце, воздух и многое другое. Всегда верить, что Он не оставит. И молиться надо очень хорошо, с верой, надеждой.

— Всё верно, — ответил мальчик и спросил, указывая пальцем на глаза старика. — Но скажите, откуда в ваших старческих глазах, которые много чего повидали плохого за долгую жизнь, — как будто маленькие ангелы порхают?

— Так и у тебя тоже, — улыбнулся старичок.

У мальчика слегка защекотало в глазах, и он их потёр.

— Крылышки им не помни́, — предостерёг старик.

— До этого пасмурного утра у меня их не было, — сказал Карапузов.

— Разве утро ещё пасмурно? — поинтересовался старик.

— О! — обрадовался мальчик. — Какое внезапно синее небо простёрлось над нами, и солнышко не жаркое, а ясное, засветило вдруг!

В это время из подъезда вышел другой мальчик.

— Иван Сергеич! — обратился к нему Карапузов по имени-отчеству, потому что тому уже было не то что семь лет, а уже восемь. — У тебя зеркальце есть?

— От всего сердца и души поздравляю с днём рожденья, желаю счастья в личной и общественной жизни, а также крепкого здоровья на многие годы! — обнял друга Иван Сергеевич. — А зеркальце у меня есть, только вот нету солнца, чтоб пускать солнечные зайчики.

— Как? Разве над нами не синее небо с ясным солнышком? — сказал Карапузов.

— Шутник! — залился звонким смехом Иван Сергеевич. — У тебя что, глазам щекотно, что ты их трёшь?

— Дай зеркальце.

Тот дал. Карапузов посмотрелся и пришёл в восторг:

— Смотри мне внимательно в глаза!

— Смотрю.

— Что видишь?

— Не что, а кого. Ангелов прекрасных вижу, малюсеньких. Ты где их взял?

— А теперь так же внимательно посмотрись сам в зеркало. Кого видишь?

— Ангелов вижу. Смотрю и не понимаю: в чём дело? И почему мои глаза слегка чешутся? Потому что крылышки машут?

Карапузов оглянулся на старика. Тот озорно улыбался беззубым ртом, и ангелов в его глазах видно даже издалека, как они радуются, порхают неслышно.

Из дому вышел третий мальчик и принялся гнуть юный тополёк, стараясь сломать. Он был явно не из самых мудрых мальчиков.

— Иди сюда! — позвали его Степан Петрович с Иваном Сергеевичем.

— Чё? — спросил тот развязным тоном.

— Что-то покажем!

— А чё?

— Удивительное!

Тот нехотя оставил мерзкое занятие, подошёл:

— Ну, чё?

— Кого в наших глазах видишь? — спросили первые двое.

Тот пригляделся, лениво ответил:

— Не верю. Так не бывает.

— Но ведь есть! Теперь и у тебя есть! Смотри в зеркальце!

Тот потёр себе глаза от щекотки и глянул в зеркальце.

— Так не бывает, — повторил он. — Не верю. Вот небо вдруг прояснилось, и появилось яркое солнце — вот, я понимаю, вот бывает.

Из дому вышли взрослые по своим делам. Они мимолётно глянули детям в глаза — и у взрослых тоже в глазах поселились ангелы.

— А небо какое стало синее, прекрасное! А солнце какое жёлтое, тёплое, милое и дорогое! — воскликнули те взрослые. — И у каждого из нас ангелы порхают.

— Весёлый у нас нарррод! — сердито пробасил с самого дальнего балкона дядя Федя, отец третьего мальчишки. — Вокруг инфляция, коррупция, бандитизм и тому подобное, — а они шутят. Кто мог порхать, те все помёрзли уже, потому что ноябрь на дворе! Пасмурный, хмурый! Ни просвета в сером небе!

— Эх, дядя Федя! — сказали ему взрослые и дети со двора. — Идите к нам, с вами тоже будет такая радость!

— Пап! — позвал его третий мальчишка. — Я тоже не верил, что ангелы, а теперь — вот чувствую, щекочут во мне ангелы в глазах! Всё правда!

— Чё правда? Какая радость в наше время? — возмутился дядя Федя. — Не верю! — И он ушёл с балкона, хлопнув дверью.

— Очень жаль, бедный дядя Федя, — произнёс тут старичок, встал со скамейки и сбросил брезентовый плащ.

И оказалось, что у него на спине не горб, а белые большие крылья сложены.

Все на него внимательно посмотрели.

— Когда придёшь домой, — обратился старик к третьему мальчику, — то загляни папе в глаза, так чтобы он в твоих глазах увидел ангелов.

Тот мальчик кивнул в изумлённом молчании.

Старик подошёл к улыбающемуся во всё лицо с ямочками на щеках Карапузову, склонился и поцеловал его в лоб, да перекрестил.

— Поздравляю тебя, Степан Петрович, что ты появился на свет, семь лет назад, и что у тебя теперь такая прекрасная дата. А твою милостыньку — конфеты в разноцветных фантиках — я возьму с собой: буду на них любоваться, тебя вспоминать.

Сказал это маленький старик — затем неожиданно сильно взмахнул своими большими белыми крыльями — и улетел в ясно-небо.

Тогда все, кто был во дворе, очень обрадовались, потому что точно узнали, что ангелы есть на свете.

Инфузория

Автор напоминает уважаемому читателю, что в реальной России действует мораторий на смертную казнь, а значит, история с пистолетом есть вымысел.

Облака жили-были в небе, а Федя на земле, и он их не замечал. Не по причине зрения, но малого ума, с которым родился. Однако, что было не дано уму, далось мускулам, кулакам и росту. А, если учесть Федин взгляд из-под узенького лба в морщинках, — то вот вам и разбойник с большой дороги. Глянешь на него и подумаешь: самое место ему в тюрьме, и больше нигде в этом мире.

Так что наконец-то он в тюрьму угодил. Там он впервые увидел искусство: пейзаж на журнальном вкладыше.

А до этого события он с суровым видом, от которого народ жался к обочинам тротуара, бродил по станице и ночью крал из курятников яйца.

На рожон не лез. Пока хозяева услышат шум в курятнике, прибегут, а его уже нет, и куриного урожая тоже.

Но один пьяный дед подсмотрел его в курятнике; встав у двери, дед бесстрашно и крайне бестактно изъяснился на просторечии.

Огромный вор испугался, стукнул того кулаком по лбу и убежал.

Его поймали и приговорили к расстрелу.

— За что это? — басом удивился Федя. — Я его только кулаком.

— А кулак больше дедовой головы, — пояснил судья. — Убийца несчастный!

И вот Федя в одиночной камере увидел искусство. Когда тюремщики втолкнули его в камеру, то он упал лицом как раз на журнальный вкладыш на полу.

Федя покосил глаза и увидел, что его лицо лежит на берегу. А у берега течёт синь-река, не глубока — не широка, а за рекой — берег другой. Там горы далёкие, вершины высокие, лугами цветущие, высо́ко зовущие.

А на ближнем берегу росла трава, и на ней лежало Федино недоразвитое лицо, прежде не знавшее живописи и облаков.

Он потянулся рукой в реку, и та потекла вокруг руки, а Федя удивился, что как просто бывает искупать руку в синей реке. И теперь его ладонь, как остров из загорелого жилистого камня посреди воды.

Тут какая-то букашка поползла по берегу, а затем и через реку, запросто, будто по суше.

Она переползла воду и скрылась за горами в дырочку под унитазом.

Дырочка была ещё меньше букашки, и та потрепыхалась, протискиваясь. Федя спокойно наблюдал её трепыхания.

Встав утром с кровати, он опять увидел её. Теперь она ползала в унитазе по гладкой стенке и, заметив человека, замерла.

Феде стало интересно, живая ли она теперь. Он тронул её пальцем. Букашка испугалась, хотела вылезти, но стенка была слишком гладкой.

Тогда он очень осторожно взял её кончиками толстых пальцев и положил на пол у дырочки.

Она опять притворилась неживой, и он нарочно отошёл. Тогда она ожила и скрылась в дырочку.

— Инфузория… — басом подумал Федя. Он помнил из школы про какую-то козявку, и теперь решил, что, наверное, это она.

Реку с берегами и остальным миром он приклеил над серой кроватью, рядом с иконкой. Перед иконкой полагалось каяться каждому смертнику, но Федя ничего этого не понимал.

Он подолгу стоял и смотрел на реку.

День смотрел, два смотрел, иногда водя по ней пальцем, купая его в реке.

А на третий день в окошко под потолком так ярко засветило солнце, что оно попало и на пейзаж, и на иконку.

И он тогда подумал: что же это такое ценное, если накрепко приклеено рядом с синей рекой?

И он вгляделся в ясные глаза, а они — со скорбью и любовью следили за ним; в какой бы угол он ни отходил, они смотрели как раз на него — со скорбью и любовью.

Федя знал, что на иконке Спаситель, но кого и как Он спасал, не знал Федя.

Однажды он подошёл к Спасителю близко и напрямую спросил в ясные очи:

— Ты взаправду меня любишь?

А Спаситель только смотрел и не говорил, но Федя ещё не помнил такого случая, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь на него, Федю, смотрел так внимательно и уважительно, что дыхание дрогнуло в груди.

Потом пришёл низкорослый батюшка с портфелем, исповедать и причастить. Скромно войдя, он перекрестился на Образ над кроватью.

А Федя его как увидел — замер.

— Это ты? — спросил Федя.

— Я, — улыбнулся священник. А был он лицом очень похож на Образ, и Федя подумал, что это Спаситель пришёл.

И тогда всё ему рассказал узник с малым лбом и огромными кулаками. И как родители его отдали в детдом, а вместо родительских лиц он помнит несколько фраз из области сквернословия. Потому сам он никогда такое не произносил и очень не любил слышать от других, — что те фразы и родители для него — одно и то же противное зло.

И что плохо ему было в детдоме, потому что товарищи Федю не любили, а только боялись его кулаков, хотя он не дрался, поглядывая исподлобья. И при нём они не выражались теми фразами. А воспитатели не боялись выражаться и его часто били за взгляд исподлобья, и сломали ему руку вот в этом месте, где шрам с уродливой шишкой.