1. – О ты, стоящий за рекой священной!

Так, слов своих мне в грудь направив меч,

И без того уж слишком изощренный,[1378]

4. Она вела без перерыва речь:

– Скажи, скажи: права ль я с обвиненьем?

Сознайся же и дай мне суд изречь.

7. Но я таким взволнован был смущеньем,

Что голос мой, возникнув, смолк скорей,

Чем орган речи издал звук с волненьем.

10. Она ж, помедлив: – Что с душой твоей?

Ответствуй мне! Еще в реке твой разум

Не потерял всю память прежних дней.[1379]

13. Смущение и страх, смешавшись разом,[1380]

Столь тихое из уст исторгли «да»,[1381]

Что заключить о нем лишь можно б глазом.

16. Как арбалет ломается, когда

Лук с тетивой сверх мер натянут длани

И пустят в цель стрелу уж без вреда,[1382]

19. Так сломлен был я тяжестью страданий.

Я залился слезами, голос стих,[1383]

Подавлен вздохами в моей гортани.

22. И мне она: – В желаниях моих,

Чтоб ты любил и думал лишь о Благе,[1384]

Вне коего нет радостей земных.

25. Скажи, какие встретил ты овраги

Иль чем был скован, что идти вперед[1385]

За Благом тем лишился всей отваги?

28. И что за прелести, что за расчет

В челе других нашел ты, что их крыльям

Осмелился поверить свой полет?[1386]

31. Вздохнув глубоко, залит слез обильем,

Едва собрал я голос на ответ,

Сложившийся в устах моих с усильем.[1387]

34. – Ценя, – сказал я с плачем, – ложный свет

Лишь благ земных, я вслед за ним увлекся,

Когда юдоль покинули вы бед.

37. И та: – Хотя б смолчал ты иль отрекся,

В чем ты сознался, – все ж твой Судия

Зрит грех твой, сколько б мглой он ни облекся.

40. Но кто излил в слезах, не утая,

Грех добровольно, – для того колеса

Наш суд вращает против острия.[1388]

43. Однако, чтоб больней отозвалося

Тебе паденье, чтоб в другой ты раз[1389]

На зов Сирен недвижней был утеса,[1390] —

46. Уйми источник слез и слушай нас.[1391]

И я скажу: куда б тебя, казалось,

Был должен весть моей кончины час.

49. В природе ли, в искусстве ль, что встречалось

Прекраснее, тех членов, где витал[1392]

Мой дух, хоть тело в прах уже распалось?[1393]

52. И если ты с их смертью потерял

Все высшее, – в ком на земле в замену

Ты мог найти столь дивный идеал?

55. С стрелою первой, видя благ тех цену,[1394]

Не должен ли ты был в святой предел

Лететь за мной, уж вышедшей из плену?

58. Так как могла под выстрел новых стрел

Склонить полет твой женских глаз зараза,[1395]

Вся суетность житейских тщетных дел?

61. Младой птенец прельстится два, три раза;

Когда ж он оперится, – птицелов

Не обольстит ему уж сетью глаза.[1396]

64. Как, покраснев, потупя взор, без слов,

Стоит и внемлет наставленьям в школе,

В вине сознавшись, ученик, – таков

67. Был я. Но та: – Мне внемля, по неволе

Тоскуешь ты; но бороду на нас[1397]

Приподыми, и ты встоскуешь боле.

70. Ах, с меньшим затрудненьем вырвут вяз

С корнями вон порывы бурь с полночи,

Иль вихрь из стран, где царствовал Ярбас,

73. Чем то, с каким свои я поднял очи;

Я в слове борода свой лик узнал, —

И яд насмешки понял я жесточе.[1398]

76. Когда ж чело я наконец подъял,

То увидал, что на нее цветами

Уж рой существ первичных не кидал.[1399]

79. И смутными я зрел ее очами,[1400]

Глядевшую туда, где птица-лев

Двумя в одно сливались естествами.[1401]

82. На том брегу, в покрове меж дерев,

Она себя былую превышала,

Насколько здесь была всех краше дев.[1402]

85. Так жгло меня раскаяния жало,[1403]

Что от всего, к чему так льнул мой слух,[1404]

Душа моя, как от врага, бежала.

88. Самосознанье так мне грызло дух,

Что тут я пал, и чем тогда мог стать я, —

Лишь знает та, пред кем мой ум потух.[1405]

91. Когда ж стал вновь мир внешний сознавать я, —

Та донна, кем я встречен у ключа,[1406]

Сказала мне: – Ко мне, ко мне в объятья!

94. И, погрузив до шеи и влача

Меня в волнах, по водному разбегу[1407]

Она скользнула, как челнок ткача.

97. И хор воспел, лишь близок был я к брегу,

«Asperges me», так звучно, что нет сил[1408]

Ни описать, ни вспомнить звуков негу.

100. И дланями прекрасной схвачен был

Я за главу и весь опущен в волны,[1409]

При чем воды невольно я испил.

103. И к четырем тем девам я, безмолвный,

Стал в хоровод, омыт от грешной тьмы,

И принят в их объятья, счастья полный.[1410]

106. – Мы нимфы здесь, a в небе звезды мы![1411]

Мы, до явленья Беатриче в мире

ее рабы, уж лили свет в умы.[1412]

109. К ее очам тебя представим в мире;

Дадут же мощь тебе их вынесть свет

Те три жены, что глубже зрят в эфире.[1413]

112. Так начали петь хором и, вослед

Им шествуя, предстал я пред Грифона;

С него ж на нас был взор ее воздет.[1414]

115. – Здесь не щади очей, – сказали, жены, —

Ты приведен к смарагдам тех очей,[1415]

От коих стрел ты пал во время оно.

118. Миллионы дум, огня все горячей,

Влекли мой взор к очам ее лучистым,

Прикованным лишь к Грифу без речей.

121. Как солнце в зеркале, во взоре чистом

Гриф отражался, образ свой двоя

То тем, то этим веществом огнистым.[1416]

124. Представь, читатель, как дивился я,

Когда, не движась, Гриф без перерыва

Менял свой образ в мгле очей ее!

127. Пока мой дух, полн радости и дива,[1417]

Вкушал ту снедь, что, насыщая нас,

В нас возбуждает больше к ней призыва,[1418] —

130. Приблизились другие три, явясь[1419]

Мне существами высшего порядка,

И с пляской райской слили пенья глас.

133. – Склони, склони взор светлый, – пели сладко,

О Беатриче, к другу твоему![1420]

Чтоб зреть тебя, он путь свершил не краткий.[1421]

136. Будь благостна, благоволи ему

Открыть уста, да видит без покрова

Второй твой блеск, незримый никому![1422]

139. О вечный свет от света пресвятого![1423]

Кто так бледнел в тени густых древес

Парнаса, кто испил ключа живого,

142. Чтоб гений в нем внезапно не исчез,[1424]

Когда б дерзнул воспеть, как ты предстала.

Осенена гармонией небес,[1425]

145. О Беатриче, мне без покрывала!