1. Лишь только стал Септентрион верховный[1329]

(Ему ж заката, ни восхода нет,

Его же блеск лишь гасит мрак духовный, —

4. Тот блеск, который за собою вслед

Ведет весь рай, как к пристани с эфира

Хор низших звезд льет мореходцам свет).[1330] —

7. Как взор вперили все пророки мира,[1331]

Что шли меж ним и Грифом пресвятым,[1332]

На колесницу, как на пристань мира.[1333]

10. Один из них, как с неба херувим,[1334]

«Veni, sponsa, de Libano», ликуя,[1335]

Воскликнул трижды, и весь хор за ним.[1336]

13. Как из могил, призыв трубы почуя,

Воспрянут все блаженные, и всяк,

Облекшись в плоть, воскликнет: аллилуя,[1337] —

16. Над пресвятою колесницей так[1338]

Воздвиглись сто, ad vocem tanti senis,

Послов и слуг той жизни, полной благ.[1339]

19. И пели все: «Benedictus, qui veniste[1340]

И дождь цветов струили, говоря:

«Manibus о date lilia plenis!»[1341]

22. Видал я утром, как дает заря

Цвет розовый всей стороне востока,

Всему же небу ясность янтаря,

25. И как лик солнца, встав из волн потока,

Смягчает блеск свой дымкою паров,

Так что он долго выносим для ока, —

28. Так в недрах облака живых цветов,[1342]

Кропимых сонмом ангелов несметным

И в колесницу, и на злак лугов, —

31. В зеленой мантии, в венке заветном

На голове сверх белых покрывал,

Я донну зрел в хитоне огнецветном.[1343]

34. И дух во мне, хоть он и перестал

Так много лет быть в трепете жестоком[1344]

При виде той, кто выше всех похвал, —

37. Теперь, без созерцанья даже оком,

Лишь тайной силой, что из нее лилась,

Был увлечен былой любви потоком.[1345]

40. И лишь очам моим передалась

Та мощь любви, от чьей могучей воли

Во мне, ребенке, грудь уже рвалась, —

43. Я, как младенец, что при каждой боли[1346]

Бежит к родной, чтоб помогла любовь, —

Направил взор налево поневоле

46. К Виргилию, чтоб высказать: «Вся кровь[1347]

Во мне кипит, трепещет каждый атом!

След прежней страсти познаю я вновь!»[1348]

49. Но, ах! исчез Виргилий навсегда там,[1349] —

Виргилий, – он, отец сладчайший мой, —

Виргилий, кем я был спасен, как братом!

52. Все радости, что первою женой

Утрачены, мой лик не защитили,

Чтоб он не омрачился вдруг слезой.[1350]

55. – О Данте, слез о том, что прочь Виргилий[1351]

Ушел, не лей – увидим скоро мы,

Как от других заплачешь ты насилий!

58. Как адмирал то с носа, то с кормы

Глядит, как действуют людей станицы

В других судах, и в них бодрит умы,[1352]

61. Так с левого обвода колесницы,[1353]

При имени моем, его же звук

Я по нужде вношу в мои страницы,[1354]

64. Я зрел, как та, которую вокруг

Сперва скрывал хор ангелов, взор первый[1355]

Через поток в меня метнула вдруг.

67. И хоть покров, из-под венка Минервы

С главы ее спадавший, ей к лицу

Мне возбранял очей направить нервы, —

70. С величьем, сродным царскому лицу,

Она рекла, как тот, в ком есть обычай —

Сильнейшее беречь в речах к концу:

73. – Вглядись в меня, вглядись: я – Беатриче!

Взойти сюда как в ум тебе вошло?

Как о моем ты вспомнил давнем кличе?[1356]

76. Мой взор упал тут в чистых вод стекло;

В нем увидал я вид свой столь убогий,

Что взор отвел, так стыд мне жег чело![1357]

79. Не кажется и сыну мать столь строгой,

Как мне она, так сладкий мед любви[1358]

ее ко мне был полон желчи многой!

82. Едва лишь смолкла – ангелы вдали:[1359]

«In te speravi, Domine», воспели,

Но дальше «pedes meos» не пошли.[1360]

85. Как стынет снег у мачт живых на теле,

Навеянный в вершинах Апеннин

С Словенских гор в холодные метели,

88. Едва ж из стран без тени до вершин

Коснется жар – закованный дотоле

Весь снег плывет, как воск, огнем палим, —

91. Так я без слез и вздохов был, доколе

Гимн не воспел хор Божий в вышине,[1361] —

Хор горних сфер, покорный высшей воле.

94. И вот, когда он состраданье мне

Сильнее выразил, чем если б прямо

«Что так строга?» проговорил жене, —

97. Растаял лед вкруг сердца в миг тот самый

И вышел влагой в очи, a в уста[1362]

Потоком вздохов из груди упрямой.

100. Она ж, все там же стоя, в небеса

Так с колесницы к существам предвечным

Направила святые словеса:

103. – От вечности вы в свете бесконечном;

Ничто, – ни ночь, ни сон, – не скроют вам

Того, как век идет путем беспечным.[1363]

106. Я ж смысл такой желаю дать словам,

Чтоб тот, кто плачет там, познал о тесных

Соотношеньях горести к грехам.

109. Не только силой тех кругов чудесных,

Что всем посевам свой дают покров[1364]

По положению светил небесных,

112. Но и обильем Божеских даров,

В мир льющихся, как дождь, всегда готовый,

Из недоступных для ума паров,[1365] —

115. Он таковым в своей был жизни новой,[1366]

Вернее – мог бы быть, что добрый нрав[1367]

Принес бы в нем плод сладкий и здоровый.[1368]

118. Но тем полней бывает сорных трав

Та почва, что прияла злое семя,

Чем лучше был земной ее состав![1369]

121. Моей красой он сдержан был на время,[1370]

И, следуя младым очам моим,

Он прямо шел, грехов отбросив бремя.

124. Но лишь чреда настала дням вторым,

Едва лишь в жизнь вступила я иную,[1371] —

Меня забыв, он предался другим.

127. Когда ж на дух сменила плоть земную[1372]

И возросла в красе и чистоте, —

Он перестал ценить меня, святую.

130. И ложный путь он избрал в слепоте[1373]

Вслед призракам пустого идеала,

Поверивши несбыточной мечте;

133. Наитье свыше уж не помогало,

Каким не раз к себе в виденьях сна

Звала его, – так чтил меня он мало!

136. И так он пал, что мне уже одна[1374]

Спасти его дорога оставалась:

Явить ему погибших племена.

139. Затем-то я и к мертвым в сень спускалась

И там пред тем, который в этот край[1375]

Привел его, слезами заливалась.

142. Нарушится суд Божий, если в рай

Он перейдет чрез Лету, узрит розы

Небесных стран и не уплатит пай[1376]

145. Раскаянья, пролив здесь горьки слезы.