1. Как много в небе между часом третьим

И дня началом видно сферы той,

Что век кружит, подобно резвым детям,

4. Пути так много в тверди голубой

Светилу дня пройти осталось к ночи;

Был вечер там, здесь полночь предо мной.[561]

7. Лучи в лицо нам ударяли косо;[562]

Мы направлялись прямо на закат.

Прошедши путь немалый от откоса.[563]

10. Почуяв, что сильней лицо томят

Сиянья мне, чем прежде, я вопроса[564]

Не разрешил, неведомым объят,

13. И руки поднял я броней к вершине,

Сложивши их в защиту пред челом,

Чтоб лишний блеск ослабить в их твердыне.

16. Как от воды иль зеркала скачком

Луч прядает в противном направленье,

Вверх восходя под самым тем углом,

19. Под коим пал, и в том же отдаленье

От линии, куда идет отвес

(Как учит нас в науке наблюденье),[565]

22. Так поражен я был лучом с небес,

Здесь преломившимся, как мне казалось,

И отклонил я тотчас взор очес.

25. – Отец мой милый! Что такое сталось,

Что защитить очей не в силах я?[566]

Так я спросил: – Не солнце ль приближалось?

28. И он: – Не диво, что небес семья

Твое слепит еще столь сильно зренье:[567]

Посол грядет позвать нас в те края.[568]

31. Уж близок час, узришь сии виденья

Не с тягостью, но с чувством огневым,

Сколь сил тебе дано от Провиденья.[569]

34. Тут стали мы пред Ангелом святым,

И кротко рек он: – Шествуйте в обитель

По ступеням уж менее крутым.

37. Со мной взбираться стал по ним учитель,

И «Beati miseri Cordes» хор

Воспел в тылу и «слава, победитель!»[570]

40. Мы оба шли одни по высям гор,

И я, и вождь, и пользу я задумал

Извлечь себе, вступя с ним в разговор.

43. И думал я: спрошу его, к чему, мол,

Романский дух упомянул: запрет

Сообществу? И я спросил, что думал.[571]

46. И он на то: – Познав, в чем высший вред

Его греха, он этим нас желает[572]

Предостеречь от горших слез и бед.

49. Пока в вас душу только то прельщает,[573]

Что обществом дробится вновь и вновь, —

Как мех, в вас зависть вздохи вызывает.[574]

52. Но если б к миру высшему любовь[575]

Всегда горе влекла желанье ваше, —

Вам этот страх не мог бы портить кровь,

55. И чем вас больше там зовущих «наше»,

Тем больше каждому дается благ,

И тем сильней горит любовь в той чаше.[576]

58. – Во мне мой глад не только не иссяк,

Но стал, – я рек, – сильней, чем был дотоле,

И ум объял сомненья больший мрак.

61. Как может быть, что благо, чем в нем боле

Владетелей, сильней их богатит,

Чем если бы далось немногим в доли?

64. И он: – За то, что лишь земное зрит

Рассудок твой, извлек ты мысль незрелу,

Что будто здесь свет правды мраком скрыт.[577]

67. Но Благо то, – Ему же нет пределу,[578]

Ни имени, – к любви так точно льнет,

Как солнца луч к светящемуся телу.[579]

70. В ком больший жар, тот больше обретет,

Так что чем шире в ком любовь, – в заслугу

Над тем сильней и светлый луч растет.[580]

73. Чем больше душ к тому стремятся кругу,[581]

Тем боле там любви, и тем сильней

Льют жар любви, как зеркала друг другу.[582]

76. Но коль твой глад не стих с моих речей, —

Жди Беатриче, и в небесном взоре

У ней прочтешь ответ на все полней.[583]

79. Заботься же, чтоб зажили здесь вскоре,

Как эти две, все прочие пять ран,

Что закрываются чрез скорбь и горе.[584]

82. Сказать желая: – Ты во мне туман

Рассеял… – смолк я, видя в то мгновенье.

Что мы вошли в круг новый чудных стран.[585]

85. И, мнилось, там я в некоем виденье[586]

Восхищен был экстазом, как певец.

И вижу храм и в нем людей стеченье.

88. И входит в храм Жена и, как венец

Всех матерей, вещает кротко: – Чадо!

Что сделал с нами Ты? Вот Твой отец

91. И я с великой скорбию средь града

Тебя искали. – И лишь смолкнул глас,[587]

Как все, что зрел я, скрылось вмиг от взгляда.

94. Потом я зрел другую, что из глаз

Струила дождь, какой родит досада

За оскорбленную гордыню в нас.

97. И говорит: – Коль ты владыка града,

За имя чье шел спор между богов,[588]

Отколь блеснула всех наук отрада,

100. О Пизистрат! пролей злодея кровь,

Кто смел обнять дочь нашу без боязни!

И, мнилось, он, весь кротость и любовь,

103. Ей отвечал, исполненный приязни:

– Что-ж делать с тем, кто нам желает зла,

Коль тех, кто любит нас, подвергнем казни?[589]

106. Потом толпу я видел без числа,

Что каменьем Стефана побивала,

Крича: «мучь, мучь!» исполненная зла.

109. И юноша, над кем уж смерть летала,

К земле поник и устремил врата[590]

Очей своих в глубь райского портала.

112. И к Богу сил мольба им пролита,

Да не осудит Он его тиранов,[591]

С таким лицом, что скорбь в нас отперта.

115. Когда мой дух вернулся из туманов

В действительность, к предметам в мире сем,

Я понял смысл нелживых тех обманов.[592]

118. Мой вождь, кому я мог казаться тем,

На ком сейчас вериги сна разбили,

Рек: – Что с тобой? ты ослабел совсем?

121. И вот идешь уж боле, чем полмили.

Закрыв глава и с путами у ног,

Как бы вино иль сон тебя томили.

124. – Отец ты мой! Когда-б ты внять мне мог,

Я б рассказал, – сказал я, – ту причину,

По коей я в ходьбе так изнемог.

127. И он: – Носи ты не одну личину,

А сто личин, ты б от меня не скрыл

Из дум твоих малейших ни едину.

130. Ты зрел затем виденья, чтоб не мнил

Не допустить тех мирных волн до груди,

Что льются к нам из тока вечных сил.[593]

133. И не спросил я: – что с тобой? – как люди,

Чей глаз не в силах в спящем отгадать

Хранится ль жизнь еще в своем сосуде;

136. Но я спросил, чтоб мощь тебе придать,

Как делают с ленивым, побуждая,

Его скорей дремоту разогнать.[594]

139. Мы шли в вечернем сумраке, вперяя,

Насколько можно, взоры в даль и в высь,[595]

Где поздний луч еще сверкал, пылая.

142. И клубы дыма издали неслись

Навстречу нам, темнее ночи мглистой,

И негде было от него спастись![596]

145. Наш взор затмив, он отнял воздух чистый.