Оказавшись первым, кто испытал враждебность чёрных птиц, я вовсе не стал последним. Когда мы углубились в лес и начали рубить огромные деревья, необходимые для постройки большого замка, который должен был послужить нам убежищем в первую зиму здесь, вокруг нашего поселения собралось огромное количество этих птиц. И однажды дети, которые пасли овец, вдруг стали кричать и размахивать палками. Выяснилось, что птицы набросились на новорожденных ягнят, на которых мы возлагали большие надежды, ведь это был первый приплод в новой стране.

Гарку пришлось выделить для охраны стада охотников с луками, отрывая их от работы. Но птицы оказались дьявольски хитры и ловки, они ускользали от стрел самых метких стрелков. Недовольство и раздражение Гарна и людей против птиц всё росло — ведь они стали постоянной угрозой для нас.

И в один прекрасный день мы вдруг поняли, почему птицы стали проявлять такую бешеную агрессивность. Гигантское дерево рухнуло под нашими топорами, подмяв собой густой кустарник, и открылось, что в нашей долине Лунное Святилище не единственное, оставшееся от Прежних.

Снова перед нами стояли колонны, возникшие перед нашими взорами после того, как густой кустарник был придавлен деревом. Здесь их было семь. Высотой в человеческий рост, они стояли так близко друг к другу, что между соседними едва могла пройти человеческая рука.

Эти колонны были сделаны из грязно-жёлтого камня, совсем непохожего на камень горных хребтов, служащих границами нашей территории. Поверхность колонн была гладкой, хотя они долго подвергались воздействию погоды и растений. Они казались сделанными из замёрзшей жидкой грязи. В каждую из колонн была врезана пластинка, и на каждой из пластинок вырезан символ, причём ни один из символов не повторялся дважды.

И как только лучи солнца упали на эти колонны, поднялся дикий крик птиц. Они начали бешено кружиться в воздухе, и их полёт был столь угрожающем, что Гарн отдал приказ отойти назад, оставив упавшее дерево лежать там, куда оно упало.

К счастью, как мы решили, птицы недолго предавались гневу. Они собрались в стаю и улетели на запад, не обращая ни малейшего внимания на нас. И больше они не вернулись. После трёх дней свободы от этих надоедливых и крикливых созданий Гарн приказал вывезти дерево. Ему не нужно было предупреждать нас о том, что нельзя приближаться к этим колоннам, и о том, чтобы мы не углублялись в лес в этом направлении: нам и самим не хотелось больше приближаться к этим колоннам.

Тяжёлая работа по вспашке первых полей была завершена, первые зёрна легли в землю. И все мы очень волновались, пока не показались всходы. Мы не были уверены, что наши зёрна приживутся в чужой почве. И теперь только стихийные бедствия, которые хорошо известны тем, кто выращивает хлеб, могли помешать нам собрать первый урожай, пусть даже небольшой.

Несколько женщин под руководством Фастафеи — старой няньки Инны, а теперь домоправительницы Гарна, — собирали дикие плоды. Здесь попадались вишни, а также какие-то ароматные травы. Хотя звёзды над головой теперь горели совершенно иные, земля во многом была подобной той, откуда мы пришли.

Стены замка уже поднялись, конечно, не из камня — камень был нам пока не по силам, — а из брёвен. Мы строили одно большое здание, разделённое перегородками на отдельные секции для каждой семьи. Широкий центральный зал предназначался для еды. Так было во всех кланах. В концах длинного здания были сооружены большие очаги. Ещё один мы установили в центре. Этот очаг был построен по указаниям самого Стига, большого мастера по таким делам. Он сам отбирал камни из реки для него. Когда же над зданием возвели крышу, мы устроили небольшой праздник по случаю окончания строительства первого нашего дома здесь. Младшего сына Стига выбрали для того, чтобы он влез на крышу и закрепил под коньком травы, собранные женщинами.

Для наших небольших стад мы соорудили небольшие загоны, хотя ещё не знали, насколько суровы зимы в этой земле. И после того, как строительство было закончено, те из нас, кто мог охотиться, ежедневно ходили на охоту, чтобы запасти и насушить мяса на зиму. Рыбы в нашей реке оказалось очень много, и за сравнительно короткий срок мы засолили несколько бочек.

Это было время постоянной работы, и мы не видели никого из других кланов. Я ждал возвращения Братьев. Но никто не прибывал к нам. Ни Братья, ни люди из клана Тугнеса, которым для этого нужно было бы пересечь горный хребет. Каждый раз, когда выпадала моя очередь патрулировать в горах, — Гарн всё ещё заставлял нас делать это, — я останавливался у Лунного Святилища, пытаясь обнаружить свидетельства того, что Гатея побывала здесь.

Весеннее цветение давно закончилось, и деревья на площади покрылись большими листьями странной формы. Они были более тёмные, чем обычные листья, и какие-то пушистые, а в солнечном свете они вдруг становились голубоватыми, как символы, оставленные давно исчезнувшими строителями.

Дважды я встретил там Инну, которая как будто что-то искала там. Каждый раз она делала вид, что удивлена моим появлением. В первую же нашу встречу она потребовала, чтобы я не сообщал об её походах сюда. Это было против законов, но я подчинился её желанию, и не потому, что она была дочерью Гарна, а потому, что мы были с ней ближайшими родственниками.

И всё же тайна её посещений Святилища обеспокоила меня. Ведь она вовсе не была девушкой авантюристического склада. Напротив, она росла скромной девушкой и находила удовольствие в типично женских занятиях. Она была очень искусна в шитье и почти также хорошо, как Фастафея, занималась заготовками и управлением хозяйством.

Я знал, что Гарн обещал её руку второму сыну лорда Фаркона. Великолепная партия — она сразу вводила Гарна в круг сильных мира сего. Правда, время свадьбы ещё не пришло. Мы, родственники лордов, не свободны в выборе невест и женихов. Все наши свадьбы должны учитывать интересы Дома, а не свои личные.

Крестьяне в этом смысле были свободнее, но и они иногда страдали, если тот или иной лорд считали, что какая-либо свадьба должна стать выгодной для его Дома.

Мы не говорили об этом, но я был уверен, что красивое лицо Инны, её спокойный уравновешенный характер привлекут к ней хорошего парня, который станет ей верным мужем. Я видел сына Фаркона — высокий юноша, достаточно привлекательный, в котором соединились и достоинства его отца и привлекательность матери — комбинация, не часто встречающаяся среди нашего народа, и я верил, что она будет счастлива с мужем.

Почему же теперь она нарушила все обычаи и тайно ходила в святилище? Она не сказала мне, хотя я спрашивал её об этом. Единственное, что она говорила, — это то, что ей нужно, и затем начинала плакать, так что я прекращал расспросы. Но я предупреждал об опасности и пытался взять с неё обещание, что она не придёт больше сюда.

Каждый раз она давала это обещание и клялась так искренне, что я не мог не поверить ей. Но затем я снова находил её на самом краю площади, как будто она стояла у двери в комнату, куда она должна войти, но у неё не хватало мужества сделать последний шаг.

Во второй раз я объявил, что больше не верю в её обещания, и что я теперь должен предупредить Фастафею, чтобы её держали в долине и не позволяли передвигаться без сопровождения кого-нибудь из женщин. И тогда она заплакала, медленно и безутешно, как будто у неё отобрали что-то ценное, чего заменить невозможно. И она повиновалась мне, но с таким несчастным видом, что я почувствовал себя жестоким лордом, хотя всё, что я делал, служило её же защите.

Вскоре после того, как мы закончили своё жилище, в воздухе почувствовалось дыхание зимы. Мы поспешили убрать хлеб и заготовить сено. Наши семена дали хороший урожай. Стиг ходил очень довольный и непрестанно повторял, что урожай гораздо лучше, чем он надеялся. Он уже начал строить планы засева новых полей на будущий год.

Гевлин из своей охотничьей экспедиции на западные окраины наших владений принёс третье свидетельство того, что на нашей земле когда-то жили люди. Он шёл вдоль реки, зажатой скалистыми берегами, и вышел в широкую долину. Там росли деревья, на которых дозревало множество фруктов. И по тому порядку, в каком стояли деревья, можно было с уверенностью сказать, что когда-то здесь был посажен культурный сад.

Мы выехали собирать урожай: Фастафея с женщинами, Эверад, я и трое наших воинов. Инна отказалась поехать с нами, сказав, что плохо чувствует себя. Фастафея оставила её в постели.

Мы ехали два дня, так как путь по скалистому берегу был весьма нелёгким. Весной, во время паводка, проход будет закрыт полностью, подумал я, увидев следы высокой воды на скалах.

Сразу же по прибытию мы принялись за работу. Пока все наполняли корзины, Эверад и я сделали короткие вылазки, чтобы хорошенько изучить эту новую долину. И мы оба пришли к выводу, что преимуществ для постоянного проживания здесь гораздо больше, и нам следует попытаться уговорить Гарна переселиться сюда.

Кроме фруктового сада в новой долине не оказалось следов присутствия Прежних, и это тоже обнадёживало. К тому же здесь не летали зловещие птицы-шпионы. К утру третьего дня мы были готовы пуститься в обратный путь. Все везли тяжело нагруженные корзины, и только два воина ехали свободными от груза, держа мечи и арбалеты наготове. Как бы ни красива и открыта была эта земля, мы все постоянно чувствовали внутреннее беспокойство, как будто мы жили на границе враждебного государства. Я всё время думал, откуда такое ощущение. Ведь если не считать птиц — а они давно улетели и не возвращались — мы не встретили в новых землях ничего угрожающего. И всё же мы все время держались настороже, как будто ждали нападения.

И в конце концов то, чего мы так долго ждали, случилось. Мы уже приближались к дому, когда навстречу нам выехал Гевлин в полном боевом снаряжении. При виде его мы поскакали вперёд, а наши женщины сгрудились позади и среди них наступила тишина, хотя раньше там постоянно слышался смех и шутки.

Гевлин опустил поводья и быстро пробежал по нам глазами, как бы отыскивая кого-то.

— Леди Инна, — остановился он перед Эверадом, — она не с вами?

— Нет… но она же болела… — проговорил он… — Фастафея! — Эверад повернулся к домоправительнице, которая вышла вперёд, глаза её расширились, лицо стало бледным, несмотря на загар.

— Миледи… что ты сказал про неё? — она стояла рядом с Эверадом, свирепо глядя на Гевлина. — Она же оставалась здесь. Я дала ей сонного настоя. И Трудас сидела рядом. Что вы сделали с ней?

— Она исчезла. Она сказала служанке, что ей стало лучше, попросила провизии в дорогу и объявила, что они вдвоём отправятся догонять вас. Когда девушка вернулась в комнату, госпожи уже не было!

И в этот момент я осознал свою собственную вину. Я догадывался, куда скрылась Инна. Но если она исчезла сразу после того, как мы ушли, значит её нет уже ночь и день. Мне оставалось только рассказать, что я знаю, и принять наказание.

Когда я увидел Гарна, то понял, что моя жизнь — в его руках, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало Инну, если она попалась в лапы коту, с которым ходила в горах Гатея. Ведь моя кузина не могла приручить его. И я откровенно рассказал всё, что знал о тайных походах Инны к Лунному Святилищу.

Я увидел, как поднялся кулак Гарна, закованный в боевую перчатку. И я не сопротивлялся удару, который обрушился на моё лицо и швырнул меня на пол. Во рту появился солёный вкус крови. Рука Гарна потянулась к мечу. Я лежал перед ним, не делая, никаких попыток защищаться. Меч был уже на полпути из ножен. Это было его право — перерезать мне горло, если он того пожелает. Ведь я предал своего лорда, разрушил кровные узы — каждый понимал это. Верность господину — это первейший долг каждого. Нарушить её — значит остаться без клана и без родственников.

Но он отвернулся с таким видом, как будто я не стою того, чтобы меня убить. Он выкрикнул указания тем, кто был в доме, и все оставили меня. Ведь согласно обычаю я уже не существовал. Я с трудом поднялся. В голове шумело от удара. Но никакой удар не мог поразить меня больше, чем предательство своего лорда. Теперь для меня здесь нет жизни, никго не захочет иметь дело со мной.

Когда я поднялся на ноги, то увидел, что все они идут ко склону, который ведёт в Лунное Святилище. Однако я почему-то был уверен, что они не найдут там Инну. И хотя я был клятвопреступником и теперь мёртв для клана, для меня всё же кое-что оставалось.

Ничто не могло вернуть меня к жизни в глазах Гарна и клана. Но я остался жив, правда благодаря тому, что Гарн счёл меня недостойным смерти от его руки. Нет, я не мог повернуть время и сделать то, что должен был сделать раньше, но может быть, мне удастся чем-нибудь помочь Инне.

Хотя я рассказал всё о тайных посещениях Святилища Инной, я ничего не говорил о Гатее. Если бы мне сейчас удалось добраться до Мудрой Женщины и Гатей (а я был уверен, что они знают о Святилище больше, чем любой из нас), то возможно, мне удалось бы найти следы кузины.

Без имени, без рода, я не имел права ни на что, даже на свой меч. Гарн не отобрал у меня оружие, и я решил оставить его себе. Возможно, он поможет мне — не искупить вину, а просто помочь Инне.

И я повернулся спиной к людям, направлявшимся в Лунное Святилище вслед за Гарном, и пошёл на юг, рассчитывая на следующий день войти в долину Тугнеса и найти Мудрую Женщину. Шлем с эмблемой Дома я оставил валяться там, куда он откатился после удара, а с ним вместе и мой арбалет. С непокрытой головой и пустыми руками, спотыкаясь, так как голова моя гудела, а в глазах двоилось, я пошёл вниз по реке.

Ночь я провёл на берегу моря. Солёной водой я обмыл лицо, и его стало жечь, как огнём. Один глаз распух и голова болела так, что в ней не осталось ничего, кроме одной мысли: «Я должен найти Мудрую Женщину или Гатею, только они могут знать, какая сила обитает в Лунном Святилище».

За мной может начаться охота, если Гарн не найдёт следов дочери. Я был уверен, что так оно и будет, — какие следы могут остаться на голых камнях? И тогда Гарн захочет мстить, гнев воспламенит его. И любой из клана, кто притащит меня, заслужит его благоволение. Если я хочу остаться живым, чтобы попытаться помочь Инне, я должен быть очень осторожным. Голова моя отчаянно кружилась, мысли не задерживались в ней, и я лежал на песке без сознания, пока волны, омывавшие лицо, не привели меня в чувство.

День и ночь я с трудом шагал вперёд. Временами мне казалось, что я слышу крики позади. Однажды я даже обернулся, ожидая увидеть занесённый над головой меч, но это оказались всего лишь крики морских птиц.

В конце концов я добрёл до места, где повозки Тугнеса свернули с дороги. Здесь я прислонился к камню и постарался всё обдумать. Прийти в долину открыто, значило поставить точку. Раз Тугнес не был другом Гарну, вернее потому, что он не был другом Гарну, он не упустит удовольствия схватить меня. Ведь так приятно будет рассказывать, что один из рода Гарна предал своего лорда, и ещё более приятно будет передать этого преступника в тот клан, чьё имя он носит.

Поэтому я должен использовать всю хитрость, что ещё осталась в моей голове, и всё своё искусство, чтобы ускользнуть от людей Тугнеса и отыскать убежище Мудрой Женщины. Я даже не был уверен, поможет ли она мне. Всё, что я знал, — это то, что такие, как она, не придерживаются старых обычаев, их не связывают узы родства, и она может проявить жалость ко мне и показать путь, на котором я смогу служить леди из Дома Гарна.

Я не помню, как проник в долину. Какие-то инстинкты, которые оказались сильнее, чем сознание, помогли мне. Я старался держаться подальше от полей, от домов. Часть дня я пролежал среди камней почти без сознания, когда мне показалось, что одна из чёрных птиц села мне на лицо и клюнула. Боль пронизала меня с головы до ног. Но может, мне это только показалось. Стояла уже глухая ночь, когда я очнулся. Меня мучила жажда, кожа была такой горячей, как будто я был завёрнут в горящие угли.

Я подполз к краю горного хребта. Спуск был очень крут. Единственная мысль поддерживала меня, что где-то здесь Гатея нашла путь, по которому могу спуститься и я. Спуститься и найти жилище Мудрой Женщины. Я был уверен, что они живут вдали от места, где поселились люди Тугнеса.

Прошло время, в течение которого я вставал и падал бессчётное количество раз, и наконец, я сделал последний рывок, после которого скатился вниз с такой силой, что из меня вышибло дыхание, и сознание погрузилось в темноту, которая была не сном, а чем-то гораздо более глубоким и менее лёгким для тела и разума.

И в конце концов те, кого я искал, сами нашли меня. Я с трудом очнулся и увидел над собой брусья, перевитые лозой, увешанные сухими травами, и всё это напоминало осенний сад, готовящийся к зиме.

Моя голова всё ещё болела, но тот огонь, что сжигал тело, прошёл. Но я был так утомлён, что руки едва повиновались мне. Слабость не позволила даже страху проникнуть в моё сознание. Я попробовал повернуть голову. Боль была жуткой, но теперь я мог увидеть кое-что одним глазом. Я понял, что лежу на постели у стены. В комнате не было ничего, кроме стульев и очага, где горел небольшой огонь. Очаг был сложен из камней, и обмазан глиной. Из камней же были сложены полки, на которых топорщились пучки высушенных трав, стояли глиняные и деревянные сосуды.

Воздух был полон запахов. Одни были приятными, другие, напротив, отвратительными. На огне стоял котёл, в котором что-то булькало и распространяло запах, от которого я остро ощутил пустоту в своём желудке.

За пределами поля видения послышался шорох и я, преодолевая боль, постарался повернуть голову ещё немного, и в полутьме комнаты я увидел Мудрую Женщину.

Она долго смотрела на меня и затем подошла. Рука её коснулась моего лба, где теперь сосредотачивалась вся боль. Я дёрнулся, хотя и пытался скрыть, какие муки причиняет мне любое прикосновение.

— Лихорадка прошла, — голос её звучал тихо, но хрипло и сурово. — Это хорошо. Теперь… — она подошла к огню, налила из котла в грубую глиняную чашку чёрной жидкости, добавила туда воды и подсыпала несколько щепоток сухих трав из сосудов и коробочек.

Во время нашего совместного путешествия она одевалась, как одеваются все наши женщины. Теперь на ней была какая-то накидка, едва доходившая до колен, а из под неё выглядывали брюки и такие же сапоги, какие были одеты на мне.

Она подошла ко мне, положила руку под голову и приподняла меня с такой лёгкостью, какой я не ожидал от женщины. Затем поднесла горячий напиток к моим губам.

—  Пей! — приказала она, и я повиновался, как ребёнок повинуется главе дома.

Напиток был горячий и горький. Такого бы я по собственной воле не выпил. Но всё же я проглотил его, стараясь не показывать отвращения. Я был уверен, что это какое-то лекарство. Когда я допил всё, и она хотела отойти, я попытался взять её за рукав, задержать и рассказать всю правду о себе. Я знал, что должен сказать её сейчас, когда мой разум прояснился. А если я промолчу, то совершу второе своё предательство.

— Я лишён рода… — мой голос удивил меня. Слова, которые с лёгкостью формировались в мозгу, язык произносил с трудом, как будто он и мои губы распухли и потяжелели.

Она опустила меня на постель, затем освободила рукав от моих пальцев.

— Ты болен, — заявила она, как будто этот факт освобождал её от греха, как бы ни был он чёрен. — Тебе нужно отдохнуть.

Когда же я попытался заговорить вновь, объяснить ей всё, она положила пальцы мне на губы, и я опять содрогнулся от боли. Затем женщина поднялась и перестала обращать на меня внимание. Она ходила взад-вперёд по комнате, переставляя ящички, сосуды, наводя порядок, понятный ей одной.

Наверное, её напиток оказал на меня усыпляющее действие, так как вскоре глаза мои стали закрываться. И вот я уже провалился в освежающий сон без сновидений.

Когда я проснулся во второй раз, то увидел у очага Гатею. Там всё ещё кипел котёл, и она помешивала в нём длинной ложкой, что позволяло ей держаться подальше. А это было необходимо, так как горячая жидкость временами выплёскивалась из котла, и пламя вспышками вырывалось из очага. Должно быть, я издал какой-то звук, потому что она тотчас же оставила ложку и подошла с чашкой ко мне.

На этот раз я поднялся на локоть без её помощи и обнаружил, что она предлагает мне чашу с чистой водой. Я жадно выпил прохладную жидкость, и мне показалось, что я не пил ничего более вкусного в жизни. Затем я попытался разъяснить Гатее то, что не захотела понять её хозяйка.

— Они лишили меня Рода… — я смотрел ей прямо в глаза. Мне было стыдно, но я должен был сказать это. — Лорд Тугнес с большим удовольствием отошлёт меня обратно к Гарну. Он может наказать Мудрую Женщину, если она не сообщит ему о моём появлении…

Девушка нахмурилась и оборвала меня.

— Забина не имеет отношения к лорду Тугнесу. Ей нет дела до того, что он хочет или не хочет. Ты болен, ты нуждаешься в её помощи. Это её ремесло и никто не посмеет вмешиваться в её дела!

Я чувствовал, что она всё ещё не понимает меня. В нашем народе тот, кто изгнан из рода, проклят навеки, и каждый, кто даст ему убежище, рискует вызвать на себя большие неприятности. Следовательно, ни один мужчина, ни одна женщина не могут заговорить со мной. Я был живым мертвецом, и кто захочет общаться с человеком без рода, без имени?

— Это из-за леди Инны… — я внезапно вспомнил, что привело меня сюда. — Она ходила в твоё Лунное Святилище. Я несколько раз встречал её там и не сообщил об этом лорду Гарну. Теперь она исчезла, возможно пострадала от злых заклинаний этой страны.

— Мы знаем… — кивнула она.

— Вы знаете? — я с трудом сел, хотя голова моя была так тяжела, как будто на неё было надето сразу два металлических шлема. — Ты видела её? — может Инна встретила Гатею, и та предоставила ей помощь и убежище… Хотя зачем ей делать это?

— Ты говорил об этом в бреду, — так она уничтожила мою слабую надежду. — И сам лорд Гарн приезжал сюда. Они быстро уехали на запад, так как здесь никто ничего не знал о ней.

— Запад… — повторил я. В эту незнакомую землю, которой даже Братья с Мечами советовали остерегаться. Что могло завлечь туда Инну?

— Может, её туда позвали… — предположила Гатея, как будто прочла мои мысли. — Она пришла в Лунное Святилище в полнолуние и не имела защитного экрана.

— Позвали… кто и куда? — спросил я.

— Возможно, ты не имеешь права знать это. Забина решит. А сейчас… — она достала с полки кусок свежеиспечённого хлеба и чашку мягкой массы из фруктов, — а сейчас ешь и набирайся сил. Возможно тебя… ждёт дорога.

Оставив пищу в моих дрожащих руках, она вышла из хижины, и мне стало некого спрашивать, кроме самого себя. А у меня ответов не было.