1
Эрот улетел… Под защитою тьмы
За плутом украдкой последуем мы.
Давно бы нам с Ольгою встретиться надо!
Уж видно, плутовка забралась в глубь сада,
В беседку над Волгой.. Пойдемте туда,
Я вас приглашаю с собой, господа!
2
И правда! шалунья ведь там, как всегда,
Давно с кавалером забралась сюда;
Уселись они под старинною крышей.
Кругом становилось темнее и тише..
Над ними—лишь шелест тоскующих ив,
Под ними—на сонную Волгу обрыв.
3
И, вдаль устремивши задумчивый взгляд,
Они любовались на яркий закат…
Но солнце спускалось все ниже и ниже;
Они же садились все ближе и ближе…
Последний уж луч на лазури погас,
И саваном белым роса поднялась.
4
Напрасно красавица жалась к нему:
Все жалобы тщетны на холод и тьму;
Стихи декламировал юный поручик,
Целуя ладошки горячие ручек.
Он был по натуре добряк и поэт,
Не то что товарищ по строю, корнет
5
Он молча божественный стан обнимал,
Во взорах огонь вдохновенья сверкал;
Но были объятья его так безгрешны!
Его поцелуи так холодно-нежны!
Совсем не того бы хотелося ей
В тиши ароматных июльских ночей.
6
Неясным желаньем томилась душа!..
Она молода, и притом хороша!'
«А этот глупышка!..»—и пылкая Оля
Пурпурные губки кусала до боли.
«О, жалкий святоша, дитя… идиот!»
Но тут прилетел к ней на помощь Эрот
7
Плутовка ведь знала с шестнадцати лет,
Что толку в безусых особого нет.
Недаром она подсмотрела однажды,
А может быть (кто ее знает?), и дважды,
Как в этой беседке, у самой скамьи,
Прислуга творила амуры свои.
8
Как кучер Марину любовно ласкал,
Ей в очи глядел и в уста целовал…
И слушала Ольга их речи украдкой,
Истомы полна непонятной и сладкой,
Боясь от влюбленных глаза отвести,
Дыханье в своей затаивши груди.
9
И, крепко обняв ее девичий стан,
Сергей поднимал голубой сарафан,
О чем-то просил он под пение пташек,
Чего-то искал между беленьких ляжек..
Она защищалась: «Сережа, ведь грех!»
Потом поцелуи и сдержанный смех.
10
А чудная ночь так тепла и душна!
В сорочках однех уж и он и она;
Они улеглись, он ей ноги раздвинул
И вдруг под живот что-то длинное вдвинул
И стал ей все глубже и глубже совать,
Она же прерывисто, часто дышать.
11
С тех пор протекло уж немало годов..
У Оли была уж толпа женихов;
Но сердцем ея не забыта картина,
Как кучер Сергей и кухарка Марина
На воле вполне отдавались любви,
И пели над ними в кустах соловьи…
12
И Оля-плутовка решила, что ей
Такого блаженства не даст Гименей,
Что в выборе мужа должна быть свобода,
Что замуж не выйдет папаше в угоду…
И только таила надежду в груди:
«О, если бы так же мне ночь провести!»
13
И вот над красавицей сжалился рок.
Но как он коварен и вместе жесток!
Ни ласки, ни взгляды, ни запах сирени —
Ничто не могло повлиять на тюленя.
Чего же он хочет? Чего же он ждет?
И вот к ней на помощь явился Эрот.
14
Весь вздрогнул поручик… Амура стрела
Направлена верной рукою была!..
И сжата в безумных объятиях Оля:
Все чувства, все страсти рвалися на волю!.
А Ольга; о, хитрая бестия! Вмиг
К нему на колени всем корпусом — прыг!
15
Поэт растерялся… Но хитрый Эрот
О прелестях Оленьки сладко поет:
— Мой милый, как шли мы сюда по тропинке,
Совсем промочила свои я ботинки;
Сними их! — Плутовка сама бы могла,
Но дело она политично вела.
16
Гусар наклонился… дрожащей рукой
Шнурки развязал у ботинки сухой.
О, дивная ножка! Бессмертный Пракситель,
Ты б сам удивился, великий учитель;
Так мог ли в восторг от нея не придти,
В ком сердце лет двадцать лишь бьется в груди?
17
— Я буду царицей, ты — милым пажом, —
Сказала она, оглядевшись кругом. —
Пусть кров не богат, но зато он радушен,
Ты должен мне быть как царице послушен!
Шинель на полу в уголке постели
Удобней, чтоб двое улечься могли!
18
Вот так!.. Хорошо… А теперь помоги
Стянуть мне противные эти чулки.
Какой ты смешной!.. Расстегни же подвязки!
Шептала она, опустив свои глазки. —
Теперь отдохни. Впрочем, милый мой, нет!
Сперва расстегни мне атласный корсет!
19
Ты мог бы быть горничной, мой дорогой.
Меня раздеваешь ты смелой рукой…
Ты чувствуешь мягкость и молодость тела?
Минуты паденья встречаю я смело,
И имя, и честь, и невинность свою
Охотно пажу моему отдаю!
20
Недавно лишь я прочитала «Нана»:
Любимых друзей не стеснялась она…
Но мы ведь не знаем полнейшей свободы,
Должны подчиняться традициям моды,
По милости «света» почти с малых лет
Мы носим тюрнюры и тесный корсет
21
Иль летом носить панталоны — зачем?
Их девушкам, право, не нужно совсем.
Без них, говорят, и опасно и стыдно;
Как женщины глупы! за них мне обидно!
Но я обошла этот глупый закон
И много уж лет не ношу панталон.
22
Я чувствую зависть к крестьянке, ей-ей!
Почти ничего не надето на ней,
Не любит она городские наряды,
А наших корсетов ей даром не надо!
Накинуты только на женственный стан
Сорочка да сверху один сарафан.
23
Движенья вольны, ничего ей не жмет,
А все же и это она задерет,
Неся от колодца тяжелые ведра,
И видны и толстые икры, и бедра, —
Она наготы не скрывает своей,
И зависть сердечно я чувствую к ней!
24
И, глядя на наш православный народ,
Ведь зависти чувство, поверь мне, живет
И в барыне светской, и в модной кокотке.
Скорей все снимай… Не боюсь я щекотки!
В награду, мой паж, лишь за скромность твою
Тебе покажу красоту я свою.
25
Теперь позволяю тебе расстегнуть
Я ворот сорочки — скрывает он грудь.
Ея очертанья и правильность линий
Достойны бессмертною тела богини!..
Но я вся пылаю, горю как в огне,
Хоть только сорочка осталась на мне.
26
Вон блещет Венера! Богиню встречай,
Тебя ожидает блаженство и рай!..
Никто не касался девичьего стана:
Тебе одному это счастие дано!.
Любуйся же мною, целуй и ласкай!
Тебя ожидает блаженство и рай!»
27
Рассудок давно потерял уже власть:
Поэта сжигала безумная страсть;
Шептал он бессвязно горячие речи,
Целуя и шею, и груди, и плечи…
Мундир и рейтузы давно уж снял паж
И бросил их в угол, где орошен палаш..
28
А ночь ароматна, тепла и душна;
Внизу под обрывом чуть плещет волна;
В беседку приветливо смотрят сирени;
И Ольга, к нему опустясь на колени,
Объятая негою девичьих грез,
В волнах шелковистых душистых волос,
Прикрытая тонкой прозрачной сорочкой,
К нему прижималась, днепровскою дочкой
29
— Любить я хочу!.. И любить без конца!
Не надо мне брачных цветов и венца!
Пить кубок блаженства — так пить его разом!
Пред пламенным чувством безмолвствует разум! —
Сухими устами шептала она, —
Нам эта минута судьбою дана!
30
Но все же искал он несмелой рукой
У женщины милой цветок дорогой.
В объятьях влюбленных красавица млела,
Горело атласное, гибкое тело…
Расширились ноздри… Не слышно речей,
Лишь пламя сверкает из дивных очей…
31
Амур же, смеясь сквозь прозрачную мглу,
Пускал в них одну за другою стрелу…
— Моя дорогая, прелестная крошка! —
И смелым движеньем откинул ей ножку…
Рука под сорочкой… Сдержаться не мог
И вдруг ухватился за Олин цветок.
32
И вмиг, уж не знаю, что сделалось с ним,
Но Ольга лежала Венерой под ним.
Склонился над нею в восторге он диком,
Любуясь и девственным телом, и ликом..
— Мой милый… желанный… еще поцелуй!
Прижмися покрепче и слаще милуй!
33
Афинские ночи!.. Склоняется он
Над нею, прекрасный, как бог Аполлон,
Во всей наготе… И в волненьи глубоком
Заметила Ольга пылающим оком,
Что между мускулистых толстых лядвей
Мотается что-то — не то, что у ней..
34
Но здесь приведу я, читатель, для вас
Из Ольгиной книжки об этом рассказ.
Хоть нить прерывать и берет меня жалость,
Но, право, меня одолела усталость.
Потом мне придется ее превозмочь,
Придется писать и про Танину ночь.
35
Нельзя, же суровым молчаньем пройти,
Как Тане пришлось эту ночь провести*
Она ведь ловила законного мужа,
А это рискованней много и хуже…
А впрочем, не знаю… Но друг мой Эрот,
Наверно, о Тане мне весть принесет
36
Желанного отдыха дорог мне миг!
Я рад, что у Ольги нашелся дневник
И, к счастью, он начат о часе том сладком,
Который пришлось бы писать по догадкам,
А в этом мне сам бы Эрот не помог,
И наглым лжецом я б прославиться мог
37
А к правде, читатель, ты сделался строг,
Зачем же гневить тебя сотнею строк?
Поэтому к пылким и юным поэтам
Я смело могу обратиться с советом:
Поэмы свои прерывая на миг,
Иметь под рукой героини дневник.