Нивны село немалое. Курные избы чернели в заболотье. Дорога на Можайск пересекала речку. А по сю сторону моста, на взгорке, высился Мамонов терем. Окна, двери, стены испещрены цветною травлей, узорчатой резьбой. Двор показался так огромен, будто в нём можно поместить несколько тысяч человек. По краям - избы, клети дворовой челяди, обок с ними - сараи, хлевы. А на задворках - бесконечный сад с доспелыми яблоками, ягодными кустами, обилием лужаек, ещё месяц назад, должно быть, удивлявших разноцветьем, а теперь сплошь зелёных, заботливо выкошенных. Гостья бродила по этому саду, не ведая, чем заняться. Сразу же по приезде в Нивны она оказалась в хоромах вдвоём с Андреем Дмитричем. Акилина же Гавриловна уехала, по его словам, в Можайск. Странно, не предупредила. С хозяином беседы коротки. Встречи - больше за столом, где трапезы прямо-таки луколловы. Прежде всего - свиные окорока, тетерева со студенью, гусиные потроха. Вторая перемена - жаркие: то баранина, то индюк, то рябчик. Всё приготавливалось на вертеле, подавалось с различными взварами. А после жарких - горячие щи или супы, то куриные, то из лосиных губ и ушей. На сладкое - заедки: леденцы, орехи, сушёные ягоды, варёные сахара с плодовыми приправками. В постные дни вместо сахаров - пряники в виде зверей. Питье - брусничная вода и морс малиновый.
- Ешь, ешь, голубушка, - упрашивал хозяин.
В столовую палату он приходил в кафтане из червчатого киндяка, подбитого мехом бурой лисицы, с нашивкою для застёгивания, тканною в кружки из серебра с шёлком, а воротник - из золотого атласа по червчатой земле. Евфимия знала от Акилины Гавриловны, что кафтан этот, кроме меха, обошёлся в два рубля десять алтын с деньгами. Расчётливая жена не пожалела средств, предавшись страсти одеть любимого супруга побогаче. Она доверительно показывала Всеволоже иной, выходной, кафтан боярина, пошитый из турецкого атласа. По червчатой земле - золотое листьё с белыми и лазоревыми шёлковыми цветами. У каждой запоны шёлковая с серебром завязка с золотой кистью. Цена такого кафтана несусветно велика: тридцать четыре рубля двадцать два алтына, не считая запои, подаренных ещё покойным князем Можайским, тёзкой Мамона, Андреем Дмитричем, на день ангела. Жаль, что в таком наряде Евфимии не привелось видеть боярина. Редко он выходил в люди, углублённый в свои занятия. А выглядел бы высокий худой Мамон в дорогом кафтане весьма внушительно.
- Невесело тебе, милушка? - спросил он в конце седмицы, задумчиво уплетая тыквенную кашу со сливками. - В беседах с Полагьей душу не отведёшь. По нраву ли тебе здешнее наше угостье?
- И угощение и удобства мне по нраву, - поспешила успокоить Евфимия, - Что ж до одиночества, мне поразмыслить есть о чём. Пытаюсь угадать, как поведёт себя Юрий Дмитрич под щитом. Положит ли всему дерть, то есть забвение, гнев сменит на безгневие, станет под знамёнами Василиуса или в одержании, во власти чувств и обстоятельств, сызнова начнёт юрить, приветит переветчиков…
Мамон вздохнул.
- Тебе бы с батюшкой Иваном Дмитричем соборовать о государственных делах. Скоро приспеет время. Я же покажу лишь свои выдумки. Сходим в мой покой.
Он привёл гостью в боковушу, где и Акилина редко появлялась. На столе вкруг глиняной чернильницы среди гусиных перьев - пергаментные и бумажные листы, покрытые цифирью. А на стене на тонкой перевязи - длинная труба под чёрным лаком. Она сразу привлекла внимание боярышни.
- Что это?
- Зрительная трубка, - не без гордости сказал Мамон.
- Можно ли взглянуть?
Он подал, предложил:
- Дай, оттулю оконце…
Она нацелила снаряд в открытое окно и увидала за рекой в подвязье женщину в волоснике с грибным лукошком.
- К слову сказать, я гляжу в трубу не днём, а ночью, - пояснил Мамон, - чтобы узреть не суету земли, а тайные планиты в небе. Слышала о них?
- Батюшка назвал мне семь планит, - опустила Евфимия снаряд. - Солнце, Луна, Ермил, Арис, Афродит, Крон, Зевс. Однако не все зримы. Разве лишь Луна, наша соседка. И ещё батюшка однажды показал Зевса. Красный! А рано утром - Афродит. Она сияет… Что, Андрей Дмитрич, в твоей трубе способствует большому зрению?
- Стекла, - сказал Мамон. - Увеличительные.
- Где купил такой снаряд?
- Сам изготовил.
- А увеличительные стекла?
- Песок кремнистый сплавил с поташом, со щёлочью. Сам шлифовал. Два лета мучился.
Евфимия почтительно качнула головой.
- Эта цифирь о том же? - указала на листы.
- Нет, это я ищу защиту от злых молний.
- Молнии тебя пугают? - удивилась смелая боярышня.
- Если молния исходит только от столкновенья облаков, то не вредит, - с терпеньем пояснил Мамон. - Проходит мимо, угасает. Если же при столкновенье облаков к ним снизойдёт небесный свет огненный, точнее, пламевидный, и соединится с молниею, то последняя, спускаясь вниз, к земле, сжигает всё, к чему ни приразится. Однако ты устала, - спохватился он. - Пройдись по саду…
- Это что за навострённые тычинки или лучинки? - углядела гостья поставец возле стола и на нём малые палочки, измазанные с краю чем-то жёлтым.
- Это спицы самогарные для возжигания огня, - сказал Мамон. - Ещё не знаю, как назвать. То ли хромовые стрелы, то ли копья кремнёвые.
- А как ты ими пользуешься?
Андрей Дмитрич стал немногословен.
- Пока никак. Ещё не докумекал кое-что.
- А чем ты их намазал? - дотошно любопытствовала Всеволожа.
- Фосфором, - сказал Мамон. - Несложным самосветным веществом, крайне горючим.
Евфимия, скосившись на хозяина, почувствовала, что пора уйти.
- Не стану долее мешать твоим занятиям, любезный Андрей Дмитрич. Пройдусь по саду.
- Пройдись, милуша, прогуляйся, - вздохнул изобретатель облегчённо. - Возьми с собой Полагью непременно.
Евфимия ушла. Прежде чем спуститься в сад, прошлась по дому. Дом был невелик. По выражению Полагьи: «вверху четыре переделы и в исподни пять переделов», то есть палат отдельных, не считая мелких боковуш. В исподни, в нижней части дома, Полагья настолько сладко вкушала дневной сон в своей одрине, что госпожа, не помешав, ушла гулять одна.
День был хорош, когда б не паутина, развешанная меж дерев и липшая к лицу. Стирая её походя, Евфимия всё шла и шла, пока не поняла, что не в саду находится, а в диком, неухоженном лесу. Должно быть, ветхих ограждений не приметила, или порушились они да сгнили. Евфимия остановилась, дожёвывая яблоко. И тут к ней вышла та самая селянка в волоснике с грибным лукошком, которую видала через зрительный снаряд. С тех пор грибница успела бродом речку пересечь. Мост далеко.
Она была юницей, не женой. Не походила на селянку: и взор не прост, и руки не натружены. Увидав боярышню, дева попыталась разыграть испуг. Лукошко выронила, а оно… пустое. Вот так грибница!
- Ах, барышня, не ходи дале, там нехорошо! - расширила она глаза.
Евфимия изрядно удивилась:
- Отчего в лесу нехорошо?
- Все Нивны знают: там - жилище ведьм! - понизила лукавый голосок грибница.
Евфимия переняла игру.
- Ой, страсти!.. А ты здешняя?
Девица неумело попыталась затупиться, прикрыть лицо рукой, как делают селянки.
- Вестимо, здешняя. А чья же я?
- Так укажи мне путь к жилищу ведьм, - поймала её на слове Евфимия. - Нивнянским жителям он ведом, ежели такое говорят.
- Ах, что ты ба-арышня! - Она произносила нараспев «боярышня», и получалось «барышня». - Никто туда не ходит. Я знать-то знаю, да не пойду.
- Тебя как звать? - Евфимия решила завязать знакомство.
- Фотиния. А просто - Тинка.
Боярышня, назвавшись, попросила:
- Так ты мне объясни, Фотинья, как пройти к жилищу ведьм. Не бойся, не зову туда. Однако же я очень любопытна.
Фотиния, приблизив загорелый, не по-сельски нежный лик, таимно зашептала:
- Пойти отсюда, из подлесья, в лес, от этой вот берёзы да насередь двух вязов - к трём дубкам. У дуба голенастого отвислый сук укажет стежку к речке Блудке. Там от ветлы от виноватой сквозь иву - в дром. Продравшись - на поляну с рассохой-клёном. А вкруг него опять-таки стоят рассохи, рогатками не вверх, а вниз. А на рассохах-то - кули. А у кулей - по два хватка. А на кулях-то - по балде. Это есть ведьмы!
Тинка, прихватив лукошко ближе к боку, позвала:
- Пойдём-ка, провожу тебя домой. Сама я чрез Мамонову усадьбу - в Нивны.
- Ты иди, - откликнулась Евфимия. - Хочу найти чуть-чуть боровичков в подлесье. Нет, в лес не углублюсь.
- Смотри!
Фотиния, шурша кустами, удалилась. Гостья московская сочла её хозяйской челядинкой, охотницей до шуток. Однако же решила прогуляться далее и заодно проверить молвку глумотворщицы. Дождавшись полной тишины, она пошла.
Вот от берёзы в ста шагах - два вяза. Меж ними чуть заметный след привёл невдолге к трём дубкам. Евфимия, увлёкшись, улыбнулась: выдумщице отлично ведом лес! Который из дубков поголенастее? Вот этот. И отвислый сук указывает стежку. От шага к шагу ощутимей сырой дух. Вот и лесная речка, словно озерко, вся в зелени. Евфимия увидела, что вышла лишь к одному из завитков петляющей по лесу Блудки. А вот и виловатая ветла, за ней - ивняк. Через него попала в густую чащу, названную Тинкой дромом. Ох, не порвать бы платье в этом дроме!
Вот и поляна с развилистым рассохой-клёном. И… о чудо! Вкруг него двенадцать ликовнйц с распущенными волосами водят хоровод, заядло припевая:
Не учила меня мать ни ткать, ни прясть,
а учила меня мать шемелой играть…
И вдруг как припустились взапуски на корточках, уже не припевая, а крича:
Метлой-шемелой со двора долой!
Не успела боярышня приглядеться к происходящему, как простоволосые ликовницы, словно лесные орлицы, распузырив долгополые безрукавые белые приволоки, бросились на неё, намереваясь повалить на стоптанную траву. И тут же первая вскрикнула от боли, вторая взвизгнула, третья, отлетев, покатилась игральным мячом… Ох как кстати пришлись уроки пани Бонеди!
- Кыш! - прозвучал знакомый голос. - Довольно!
Нападавшие враз расступились, и напуганная, но не потерявшая духа искательница жилища ведьм увидела перед собой недавнюю свою знакомку грибницу Фотинию, как по волшебству оказавшуюся прежде неё на заповедной поляне.
- Отложи, Евфимия Ивановна, заслуженный нами гнев. Ведьмы сразились с тобой играючи. Однако же искус выдержан. Учёность твоя доказана.
- Какая учёность? - всё ещё задыхалась от недавней борьбы Евфимия, - Как знаете меня? Отчего ты здесь, а не в Нивнах?
- Я нашла стежку кратче, - улыбнулась Фотинья. - Я им сестрица. И как же нам чужих тайн не знать? Мы - ведуньи. Занимаемся ведовством под началом знатнейшей ведалицы аммы Гневы.
- Какой ещё такой аммы? - не могла унять зла Евфимия.
- Духовной матери нашей, аммы, - объяснила одна из ведьм.
Лесные жительницы приближались к ней с протянутыми руками.
- Пойдём-ка, драчунья, с нами…
Боярышня спрятала руки за спину.
- Драчуньи - вы! Я же - самозащитница.
Фотинья на правах знакомки заявила:
- Уж ежели набралась храбрости узреть въяви жилище ведьм, так слушайся.
Вернулись к Блудке, перешли похолодавшую речонку вброд, долго петляли по лесу лишь ведьмам ведомым путём.
- Куда ведёте? - Евфимия пыталась упереться.
- К амме Гневе. Куда ж ещё? - тянула за руку Фотинья.
- Ой! - Боярышня невольно отскакнула. - Змея!
Почти у самых ног чернела будто ветка-падалица и резко поднялась одним концом.
- Гадюка, - обошла её ближайшая из ведьм. - Не бойся. От неё целит трава-горичка. Тоё ж горички натолки да привяжи к тому местечку, где гадина укусит.
Миновали дуб, убитый молнией, задравший корневища вверх. За ним проглянула поляна, поменьше той, где занимались ликованием. А посреди поляны желтел свежими брёвнами орешек-теремок под пластяною кровлей. Уютный дух берёзовый витал по-над поляной и усластил ноздри.
- Амма Гнева зелено действует! - почтительно отметила одна из ведьм.
И все позвали в голос:
- Амма, выйди!
В чёрном проёме отворенной двери возникла женщина, простоволосая, в такой же долгополой белой приволоке, как у молодых сестёр. Боярышня, завидев, отшатнулась, не поверила глазам.
Перед ней была не кто иная, как Акилина свет Гавриловна, боярыня Мамонша… Вот так амма Гнева!