- Ты… здесь? - воскликнула хозяйка кельи и сверкнула взором на недавних ликовниц, - Кто её привёл?

Фотинья подошла, сбросила приволоку, оставшись в краткополой льняной срачице, стала на колена, опустив главу, уронив волосы долу. Словно на закланье предала себя.

- Винюсь…

Дебелейшая из сестриц и, видно, старшая летами выступила следом:

- Мы все винимся, амма Гнева. Уж так хотелось поиграть с названой твоей дщерью! Тинка предложила, никто не супротивничал. Порушили наказ по нашему зелёному дрию.

Молчание отяготило всю поляну. Нечаянная гостья не могла ещё в себя прийти. Обиду выражал взор аммы Гневы, устремлённый на двенадцать дев. Потом она сказала ломким голосом:

- Офимушка, свидетель Бог, я не хотела этого.

- Чего? - Евфимия не понимала.

Расстроенная женщина сошла с крыльца, приблизилась.

- Теперь я пред тобой совсем иная. Ох, ведал бы Иван Димитрич, не доверил бы тебя лесной колдунье!

- Ты… - Евфимия невольно отступила. - Ты… колдунья?.. Акилинушка!

- Тех, кто занимается, чем мы, в народе так зовут, - грустно сказала амма Гнева.

- А чем вы занимаетесь? - Боярышня уже догадывалась, да захотела вызнать больше.

Хозяйка сказочной избы всех пригласила:

- Взойдемте. Моё питье, наверно, уж доспело. Надобно взглянуть… А ты, - склонилась к Тинке, - с тобой мы после поаркаемся.

- Зачем аркаться? - поднялась ослушница. - Назначь мне наказанье по достою. Я приму.

В натопленной избушке теплынь размаривала. На горячих угольях парил горшок. Все за столом не разместились, расселись, кто на лавках, кто на сундуках, а кто и на полатях, свесив голые ступни.

- Налей нам взвару, Агафоклия, - попросила амма Гнева ту, старшую, что заступилась за Фотинью. - Уж сделано, так сделано. Теперь задача: перевернуть худое на добро.

Взвар был и душист, и горек. Евфимия невольно сморщилась.

- Пей, - поощрила амма Гнева, - Напиток сей не усладит, зато добавит сил.

Девицы присмирели. Ждали, о чём гостья спросит, что хозяйка скажет.

- За худо не сочти наше уединённое сестричество, - нарушила молчание боярыня-колдунья, - Кто бы осудил, а мы-то знаем: при конце света на статьнем необинном судилище нас Бог не осудит. Хотя бежим мирской суеты не в монастыре, а в лесной трущобе, не ради молитв, а для тайной науки. Знания наши на пользу миру. Вот возьми Гориславу. Она поборает боль…

Льнокудрая смуглянка извлекла из очага красный уголь, подержала его в длинных тонких пальцах и опустила назад с улыбкой.

- А Богумила сквозь стенку видит. - Амма вынула из связки пару лучин, взлезла на полати, пригласила: - Офима, полезай ко мне, - Положила лучинку поперёк другой. - Богумила, как драночки лежат?

Самая невзрачная из сестёр, похожая на девку-чернавку, напряглась, подумала, ответила:

- Крестом сложены.

- А теперь? - спросила Гнева, сложив лучинки одну подле другой.

Богумила молвила:

- Рядком.

- А сейчас? - не уставала пытать Гнева.

- Уголком на попа поставлены, - прозвенел голос Богумилы.

Гнева спустилась вниз.

- Твой черёд, Полактия, - она взглянула на самую молчаливую деву с восковым невыразительным лицом.

Полактия уставилась на Евфимию. И долгое время все сидели не шелохнувшись.

- Офимушка, подай скляницу с поставца, - попросила амма.

Боярышня вознамерилась резво вскочить, дёрнулась и осталась на месте. Не повиновались ни ноги, ни руки. Чудно было чувствовать себя скованной. Разомкнула уста, а голоса своего не услышала. Полактия отвела взор. Евфимия со слабостью поднялась, медленно протянула хозяйке снадобицу с толчёной травкой.

- Более не хочу, - жалобно попросила она.

- Сестрички, не пора ли дать покой гостье? - полуспросила, полуприказала хозяйка.

- А Генефа у нас завзятая лицеведка, - объявила Горислава, тряхнув льняными кудряшками.

- Будет, будет, - поторопила амма свою девичью ватагу. - Всего в одночасье не представишь.

- Что значит лицеведка? - полюбопытствовала боярышня.

- По лицу нрав человека определяет, - уже несмело объяснила Горислава, - Узнаёт свойства души и сердца.

- Скажи на милость! Как же это можно определить? - обратилась Евфимия к той, на которую посмотрели все.

Русоволосая красавица, чью безупречную внешность портил лишь тонкий розовый след от шрама через весь лоб, понурилась и сказала тихо:

- По выражению, по очертанию… Затрудняюсь пояснить точно. Ощущения словам не подвластны.

боярышня.

Генефа нехотя подняла глаза и пристально всмотрелась в гостью. Все ждали. Лишь амма Гнева сделала нетерпеливое движение.

- Мужественна… Упряма, - стала ронять Генефа слово за словом, - Своемудра и своенравна… Верна…

- Довольно, - остановила боярыня Мамонова, - Ты лучше нрав чей-либо из вас назови, ну вот хоть бы Фотиньин.

Генефа перевела очи на Фотинью.

- Почему я? - возмутилась Тинка.

Её возмущение прозвучало втуне. Все терпеливо ждали.

- Предательница, - робко обронила ведалица, как бы испугавшись своего приговора.

- Это ли мне кара за ослушание, амма Гнева? - с вызовом спросила Тинка, присовокупив; - Обидеться запрещено?

- С чего ты заключила, что Фотиния способна на предательство? - спросила ведалицу боярышня.

- С чего? - к себе же обратилась с удивлением Генефа, - Ну, разве вот… или, сказать вернее вид у неё птичий.

Изба, как щебетом, наполнилась девичьим общим смехом.

Фотинья резко вышла.

- Пойдемте-ка к себе, сестрички, - поднялась Полактия.

За нею встали Горислава с Богумилой и другие. Осталась только Агафоклия, самая старшая.

- Куда они пошли? - спросила гостья.

- В свой терем, - объяснила амма Гнева. - У них такая же изба поодаль. Сами строили, сами обихаживали.

- А пищу где берете?

- Сестрицы зеляньицу кушают. Мясное, рыбное здесь не в заводе, - стала рассказывать боярыня. Сама она за трапезой у Всеволожей никогда скоромного не ела, даже рыбу в пост не потребляла. Евфимия сочла свою наставницу великой постницей. Теперь узнала истину… Хозяйка же продолжила: - Всю зелень добываем сами. Овощи выращиваем, грибы и ягоды в лесу сбираем, заготавливаем. Живём в доволе.

- А как же… - Евфимия смутилась. - Как же вы тут одиночествуете? Сестрицы-то на выданье…

- Э, маточка! - дебелейшая Агафоклия откликнулась добрейшим басом. - Мы все тут засидухи. О мужьях не помышляем. Ни белил на ликах, ни колтков в ушах. Плотским радостям не радуемся.

- Ну чем не монастырь? - с улыбкой поддержала амма Гнева, - Я среди них - единственное существо мирское. Однако же нечасто здесь бываю. Без меня всем правит Агафоклия.

- И управляешься с такими озорницами? - не уставала удивляться гостья, обернувшись к Агафоклии, - Как их приводишь в ум?

- А я их всяческими образы, - пробасила истая девчища, - овогда ласканием, а овогда и мук грозением умы их колеблю.

- И все, как на подбор, кудесницы? - спросила гостья амму Гневу.

- Нет, - отвечала та. - Помимо Богумилы, Гориславы, Генефы и Полактии, коих ты испытывала, Калиса может нечувствительно все немощи из тела извлекать руками. Власта читает мысли. А Милана, Платонида и Раина учатся ещё. Задатков много, мало внутреннего делания.

Евфимия полюбопытствовала:

- Что есть внутреннее делание?

Амма Гнева призадумалась.

- Коротко не скажешь. Чудо, заключённое в душе, по первой прихоти не явится. Его надо призвать. Сегодня ты увидела ликующих сестёр. А в иной час пришла бы в изумление: рассядутся далеко порознь, молчат сычами, уставясь в точку. Окаменели, да и только.

- А в Фотинии заключено какое чудо? - спросила гостья.

Амма Гнева отмахнулась. Агафоклия ответила:

- Фотинья выявляет своё чудо, да никак ещё не выявит. Зато дерётся яростнее рыси. Сильнейшая из учениц Бонеди!

- Бонедя… здесь? - Евфимия вскочила с сундука.

Боярыня-пестунья обняла её успокоительно.

- Была здесь прежде. Наша прозорливица Янина ввела её в сестричество. Родители их знались в Кракове. Бонэдия своих лишилась в детстве. Янина со своими рано оказалась на чужбине. Вот девоньки в Москве и встретились. Лихая пани выучила лесных жительниц самозащите. Безмужним сёстрам мужеская доблесть впору. А когда книги отреченные подтвердили мои страхи за твою судьбу, я вызвала Бонедю в Зарыдалье.

- Какие книги отреченные? - не поняла Евфимия.

- Ну, запрещённые митрополитом и князьями, - вздохнула амма Гнева, - те, что в сундуке лежат, с которого ты поднялась.

Она откинула окованную бронзой крышку, и поражённая боярышня узрела позеленевшие застёжки переплётов, бурый пергамент свитков.

- Дозволь одним глазком взглянуть?

- Гляди двумя, - присела с ней у сундука хозяйка.

- «Тайная тайных», - шёпотом прочла Евфимия.

- Это Аристотелевы мысли, - пояснила амма Гнева. - Ими греческий мудрец воспитывал героя Македонского. Иные называют его труд Аристотелевыми вратами.

- «Добропрохладный ветроград», - прочла Евфимия.

- Лечебник травный для лекарок, - отложила книгу амма Гнева.

Боярышня тихонько развернула древний свиток и прочитала непонятный заголовок по складам:

- «Раф-ли»…

Амма свернула свиток.

- Тут разом не постигнешь. Гадание по чёрточкам и точкам.

- А, - извлекла большую книгу гостья, - это мне знакомо понаслышке: «Шестокрыл».

- Да, здесь гадание по звёздам, - перебрала хозяйка жёлтые листы. - Мой Андрей Дмитрич увлекается.

- А вот страшное названье: «Трепетник», - вопросительно уставилась на амму Всеволожа.

Гнева убрала книгу.

- Это я гадаю по дрожанью мышц, по зуду в разных частях тела, по ушному звону…

- А «Лопаточники» что такое?

Книга была тут же отнята, сундук закрыт.

- Негоже непосвящённой проникать в такие дебри, - заключила разговор боярыня-колдунья.

- В чём тайна этой книги? - не сдавалась цепкая Евфимия.

- В лопатках убитого скота, - кратко пояснила Гнева, - Волхвование такое.

Евфимия сообразила, что, допустив её до отреченных книг, Мамонша спохватилась и теперь сердилась на себя. Пришла пора переменить беседу.

- Напрасно, Акилинушка, боишься за мою судьбу, - промолвила боярышня. - Не превозмогут козни злой Витовтовны сердечных чувств Василиуса. Он посулил взять меня в жены. Велел ждать.

Тут Агафоклия, не умудрённая книжной премудрости, а потому сидевшая в сторонке, как бы отсутствуя, вдруг подала голос:

- Посулённого ждут год, а суженого до веку.

Евфимия, забывшая о ней, смутилась.

- Не веришь моим страхам? - покачала головой боярыня. - Лучше без веры в худшее готовиться к нему, чем после кусать локти.

- Пусть в будущее глянет, - пробасила Агафоклия. - Узнает настоящее.

Амма Гнева резко повела рукой.

- Не надо, Фёкла. Не хочу её успенью подвергать.

- Как можно глянуть в будущее? - Евфимия не скрыла тоненькой усмешки, - Опять гаданье на воде, на зёрнах?

- Нет, речь не о гадании, - чуть слышно пробубнила Агафоклия и завершила вовсе непонятно: - Паломничество душ…

- Оставь в покое её душу! - вышла из себя хозяйка кельи.

Евфимия, расширив очи, попросила:

- Объясни, пожалуй, Акилинушка: в чём соль вашего спора?

- Соль в том, Офимья, - объяснила амма Гнева, - что жизнь людская - смена повторений.

- Я не пойму, - потупилась боярышня.

- Всё повторяется на нашем бренном свете, - продолжила хозяйка, - как день и ночь, как лето и зима… Вот ты отцом в истории навычна, так вспомни, как вели себя великокняжеские дети. У сыновей Владимира Святого - усобица. У Ярославовых - опять же подирушка. У Невского героя Александра сыновья передрались, порушив все его заветы…

- Тут спору нет. - Евфимия вздохнула. - Однако что из сего следует?

- Порассуждаем далее, - подняла палец амма Гнева. - Опять же из истории: Михаил Черниговский пал первой жертвой царей монгольских, а почти через сто лет в Орде же гибнет его племянник праправнучатый, тоже Михаил, хотя Тверской. Или иное: Андрей, сын Невского, оспаривает власть у брата старшего Димитрия. А спустя полтора века опять-таки праправнучатый его племянник, твой Василиус, в таком же споре с дядей Юрием.

- Мало ли что совпадает, - повела плечом Евфимия.

- Не знаю про князей, - вмешалась Агафоклия, - А у Генефы нашей прапрабабка уводом выскочила замуж за одерноватого[5] холопа. По мужу стала полною бессрочною рабынею удельного князька. Отец дуравку еле выкупил, семейство пустил по миру. Так что ж ты скажешь! Мать Генефы почти век спустя выскочила за ушкуйника, и оба были проданы в приморской Кафе на работорговом рынке. Генефа родилась от сарацина - глаза косят. Оторве удалось бежать на Русь. В пути чуть не погибла. Отметина на лбу до сей поры. Так вот она и мыслит, что душа прабабки вселилась в мать. Родители той и другой скончали от переживаний жизнь до срока. И я готова предложить тебе, Офимья, коли не испугаешься, отправиться так-этак лет на сто, на двести в будущее. В кого душа твоя вселится, с тем то же самое произойдёт, что нынче ждёт тебя.

- Какие вздоры! - поднялась Евфимия, - Не верю, будто Михаил Тверской имел душу Черниговского, а мой Василиус душу Андрея Александровича. Пустые измышления! И времени сменить нельзя. Какое нам судьбой отпущено, лишь в том просуществуем.

- Учёный мой боярин говорит обратное, - промолвила Мамонша. - Он одержим предерзостной мечтой попасть в иную жизнь не токмо что душою, даже телом.

Евфимия взглянула на пестунью с явным недоверием.

- Не станет Андрей Дмитрич на химеры мысли тратить. Сама видала, он сотворяет вещи весьма полезные: зрительный снаряд и громовые стрелы для возжигания огня…

- Всё это у него - побочное, - сказала Акилина. - Главнейшее, чем одержим, - найти проходы заповедные из нынешнего в будущее. Ведь время, по его словам, - и тонкая, и сложная материя. Не бой часов, не смена тьмы и света, не звенья цепи, а, скорей всего, пирог слоёный. Вот Андрей Дмитрич и ушёл в расчёты: ищет в пространстве нити, через которые…

- Ах, это всё причуды, - отмахнулась Агафоклия. Как было видно, тут-то она с гостьей заодно. - Ничто нас не соединяет с иным миром, кроме смерти. И тело остаётся здесь. Мамон боярин - попросту чудак. Офимья же твоя - трусиха. Я в первый раз в паломничество душу отправляла, тоже трусила. Ведь это, хоть и временная, всё же смерть!

- Нет, я не трушу, - возразила гостья, - Просто я не верю.

- Давайте-ка вечерять, - пригласила амма Гнева. - Феклуша, доставай посуду.

Тут уж боярышня не уступила:

- Пусть Агафоклия подвергнет меня чуду.

Хозяйка воспротивилась всем видом. Совсельница её предупредила возражения:

- Ручаюсь, подопечная твоя останется цела и невредима.

- Знаю, знаю, - проворчала Акилина. - А всё же потрясение…

- Я не пугаюсь потрясений, - перебила Всеволожа. - Пусть хоть сама смерть…

- Не кликай саму смерть, - предупредила Агафоклия. - Придя, она должна уйти, её сердить не надо.

После недолгих препирательств амма Гнева разрешила опыт. Евфимию переодели в белую приволоку, платье всех сестёр, и уложили на широкой лавке. Агафоклия склонилась к ней.

- Не трепещи душою, девонька. Рождаемся для смерти, умираем же для жизни. Дыши ровнее, расслабь члены. Заснёшь ты ненадолго. Почувствуешь себя во сне, как наяву. Узнаешь всё и возвратишься. Спи спокойно!

От последних слов дохнуло холодом. Однако страх исчез. Усыпляемая ловила быстрый шёпот Агафоклии, почти не понимая смысла:

- Ходит сон по сенюшкам, дрёма по новым. Сон, что лучше отца с матушкой, сон, что смерти брат. Смертушка-смерёдушка, не наглая, что от внезапности, не немощная, что от хвори, не несчастная, что от случая, не насильственная, что от зла, смешивайся со сном! Хам пшеницу сеет, Сим молитву деет, Афет власть имеет, Смерть же всем владеет. На неё - на солнце - во все глаза не глянешь… Кому сон, кому явь, кому сон, кому быль… Пронеси, Бог, сон мороком! Смерть, Смерть на носу!.. Свищи, душа, через нос!

Это были последние слова Агафоклии, донёсшиеся до Евфимии уже издали. А совсем рядом прозвучал дикий от страха крик аммы Гневы:

- Она желтеет!.. Ты её умертвила, ведьма!..

Более боярышня Всеволожа ничего здешнего не слышала.