В предбаннике царствовал житный квасной и дубовый веничный дух. Четыре наготелые дивы отдыхали на лавках, ожидая, когда устоится пар. Полагья только что плеснула квасом на калильную печь с булыжником. Самая юная нагишка из четырёх напевала беспечно:
- Блошка банюшку топила, вошка парилася, с полка ударилася!
- Негоже поешь, Устина, - заметила мать певуньи, княгиня Анисия. - Пристойнее петь: «баня парит, баня правит»…
Полагья приотворила дверь в мыльню. Дохнуло жаром.
- Готово, государыни мои.
Акилина Гавриловна поднялась.
- А ну, гологрудые, голобёдрые, гологузые, на полок!
Евфимия, задохнувшись сухим чистым жаром, наблюдала, как хлещутся голухи дубовыми вениками на полке с приступками и подголовками.
- Полезай, сестрица, побанимся! - приглашала Анисья. - Душа прохладу любит, а плоть пар.
Первой спустилась с полка Акилина Гавриловна.
- Полагья, повехоть спину… А ты что ж, Офимушка, не полезаешь париться? - Попыталась она лечь животом на лавку и тут же переместилась на пол. - Уф, стара стала, дохнуть страшно.
- Чтой-то вдруг стара? - малинила вехоткой её спину Полагья. - Кругла, пухла, бела, румяна - кровь с молоком!
- Не полезу на полок. Не в измогу нынче, после пережитого, - решила вслух Евфимия и, наполнив шайку, тоже села на пол. Здесь дышалось легче.
- Время тишины вчера минуло, - завела речь Акилина Гавриловна. - Наступило время тряски. То, что ты перенесла, - ещё цветы! Полагья от Меланьи, Софьиной постельницы, такое вызнала! У меня мурашки по спине забегали. Перескажи, Полагья, - повелела боярыня.
Сенная девушка напухлила губы.
- Совестно!
- Перескажи, - настаивала Акилина. - Устя с матерью хлещутся на полке, не слышат.
Полагья, отложив вехотку, поведала, глядя в пол:
- Государыня-мать, литвинка бесстыжая, тебя, Евфимьюшка, голубонька наша, назвала супарнем.
- Что такое есть супарень? - растерялась Евфимия.
- Ну, мужлатка, - не поднимала очей Полагья, - бородуля. Так обополых зовут, полужён-полумужей. Есть у Софьи Витовтовны в Зарыдалье лазутник или лазутка. Известно ей, как ты и Бонедя в мужской сряде воительствуете. Говорит: боярышню Всеволожу неприлично иметь в невестках. Возомнила, дескать, себя Иоанной Дарковой, героиней франкской. А посольские сказывали, будто бы Иоанну эту невдавне сожгли, как ведьму.
- Ой! - уронила мочало в воду Евфимия. - Орлеанскую деву - на костёр? Со мной батюшка прошлым летом часто о ней вёл речи. Не могли франки святую сжечь.
- Агляне её пленили, - вмешалась Акилина Гавриловна. - Слышала я от старшего дьяка Фёдора Беды. Они и сожгли после неправого суда. Да не о ней сейчас наши мысли - о тебе! Софьею ты отлучена от её особы. Это не к добру. Яснее говоря, к худу.
- Навек ли отлучена? - сомневалась Евфимия, - Нынче же объяснюсь, улажусь…
- Меланьица втайне сказывала, - перебила Полагья. - Не желает лицезреть тебя Софья, и всё тут. А страшней того: старицу Мастридию она, возвратясь с вечерни, вызвала к себе. Не с тобой ли связана их встреча?
- Вот она, опасность! - вскочила с пола Акилина Гавриловна. - Окати меня дождевницей, Полагья!
- Кто такая старица Мастридия? - по-детски приоткрыла рот Евфимия.
- Стыдно приближенной Софьиной не знать, - пошла из мыльни боярыня, - Мастридия у правящей старухи потайная зелейница. Измысливает яды. На всех наводит страх.
- Я страшных тайн по нежеланию не доискивалась, - поднялась с полу Евфимия.
- А надо бы, надо бы, - ушла в предбанник Акилина Гавриловна.
И подопечная последовала за нею. Полагья оставалась помогать Анисье с Устей.
Боярыня Мамонова с боярышнею Всеволожей, испив квасу, долго отдыхали, лёжа наголо на тёплых лавках.
- Главнейшего ведь я ещё не вымолвила, - тихо начала боярыня. - Когда ты прискакала спозаранку на чужом коне и рассказала о бесчестье у Пречистой и о коварстве Юрьевны, я Полагью тотчас настропалила в Софьины хоромы. Что произошло с тобой у всенощной и с кем ты после отъезжала - об этом мне ещё до полночи было ведомо. Мы с Андреем Дмитричем бодрствовали всю ночь. Сгадывали, как быть. Весь замысел Анастасии, матери Косого Васьки, уже лежал передо мной, словно на ладони. Не прискачи ты поутру, я бы сама помчалась в Звенигород. И Софье донесено о твоём отъезде с её врагиней. Вот Полагья у Меланьицы и вызнала наисвежайшие новости. Вчера постельница подслушала таимный разговор Витовтовны со старицей Мастридией. Великая княгиня ей сказала: «Мышь надо извести». А старица в ответ: «Не изводи постылого, приберёт Бог милого». А Софья: «Приготовь дуры. Я подыщу изводчицу». Докумекай-ка! Кто эта мышь? Не ты ли?
Евфимия откликнулась не сразу.
- Ты ведалица, Акилина свет Гавриловна. Все тайны - на твоей ладони. Без тебя пропасть, как шаг ступить. Однако же сдаётся мне: нет, я не мышь.
- И точно что не мышь, - принялась за одеванье, не дождясь Полагьи, Акилина, - Мы с Андреем Дмитричем решили: укроем тебя в Нивнах, нашей вотчине можайской. Там не сыщут, не уподобишься беспомощному изведёнышу. А невдолге батюшка вернётся, привезём в сохранности.
- Невдолге? - не поверила Евфимия.
Акилина подала ей потирало, тёплое, душистое, и глаженую сряду.
- Ночью из Сарая ямским гоном[4] пришла весть: Василиус в Орде одержал верх. Боярин Всеволож с великим князем возвращаются с победой. А Юрий Дмитрия - под щитом.
- О том я догадалась по оброненным Анастасией Юрьевной словам. Коль это так, где же причина мне укрываться? - поднялась с ложа своего Евфимия. - Мой жених вот-вот наденет золотую шапку. Я - великая княгиня! Мне ли бежать?
Боярыня Мамонова мотнула головой:
- Сейчас ты Софьина врагиня. Чем разрешится твоё дело, надобно ещё гадать. Имей терпение. Пока не изведут, мудрее известись самой, то есть исчезнуть. У Софьи времени в обрез. Она спешит избавиться от неугодной, не опоздать. Мы повечер с Андреем Дмитричем свезём тебя тихонько в Нивны. Помылись - потрапезуем. Потом соснёшь перед дорогой.
- Страшна Можайская дорога в темноте, - припомнила Евфимия.
Из мыльни выскочила Устя. За ней с поддержкою Полагьи вышла распаренная красная Анисья.
- Все дороги ополночь страшны, - завершила разговор боярыня.
Три госпожи с прислужницей прошли из бани на хозяйский верх. По случаю среды трапеза была постная: грибы, капуста квашеная, борщевая ботвинья, паровые стерляди. Боярина Мамона за столом не оказалось. Он не дождался моющихся, откушал в одиночестве и занимался в боковуше постоянным своим делом, а каким, неведомо. Евфимия, поев, со всеми помолившись, обратилась к Усте:
- Полежи со мной в одрине. После жуткой ночи не засну одна.
Племянница обрадовалась, так любила подружку-тётку. В маленькой истобке на обширном ложе улеглись рядком. За тесовой стенкой шуршала коробьями спорая Полагья, собирая госпожу в дорогу.
- Не побоитесь оставаться без мужеской защиты? - спросила Устю отъезжающая.
- Акилина к нам пришлёт Бонедю, - сообщила та, - Эта твоя наставница богатыря заткнёт за пояс.
Евфимия через рубашку впитывала жар Устиного тела. Ей стало так покойно от домашнего тепла племянницы, что никуда не захотелось ехать. Сон смежил вежды.
- Матушка сказала, - зашептала Устя, - в монастырь уйдёт, когда я выйду замуж. А ведь я скоро могу выйти, ежели избранник мой станет присылаться-свататься. Боюсь без матушки остаться… Знаешь, кто мне люб? Сказать? Ну, попроси…
Евфимия сквозь дрёму попросила:
- Скажи, пожалуй…
Устя зашептала ещё тише:
- Я без ума от старшенького Юрьича. От Васеньки. Повседенно повечер гадаю: «Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать!» Запрошлою субботу у Пречистой очи проглядела, ищучи его. Чего не едет на Москву?
Евфимия расширила глаза и резко села.
- О ком ты? О Василии Косом?
Устина потянула её за руку.
- Ложись. Я тебя очень удивила? Не называй его Косым. Мне не по нраву. Он смелый, аки древний витязь.
- Юница ты ещё, Устина, - погладила племянницу Евфимия. И, беспокойно слушая её девчачий лепет, не смогла заснуть, пока боярыня Мамонова не постучала в дверь и не велела собираться.