Мартовский день понемногу серел.
Марш-бросок от городской окраины до лесной стены удобнее и логичнее всего делать в сумерках. Но обратный отсчет не остановить, время играло против разведчиков, в том числе – время суток. Им нельзя ждать, когда все еще не слишком поздний мартовский закат начнет вступать в свои права. Хотя Соболь с Борщевским вооружились, своим главным оружием сейчас оба считали фронтовой опыт, удачу и навыки проведения диверсионных операций, которые пришлось воскрешать.
Оказалось, нужно для этого совсем немного. Когда сперва Павел, а затем Иван увидели в мотоциклетной коляске боевое оружие, оба потянулись к нему сразу. Сработали не так уж давно забытые инстинкты. Соболь, откинув прикрывавший содержимое коляски брезент, не знал, о чем подумал Борщевский, когда открылся этот небольшой арсенал. Сам же Павел позже, когда оба молча двигались по направлению к лесу, мысленно признался себе: после пережитого за несколько последних месяцев ему хотелось вновь взяться за оружие независимо от повода. Разделял ли Иван его желание, Павел понятия не имел. И пока спрашивать не собирался.
Они вообще не разговаривали. Когда уходишь на очередную операцию, соблюдать молчание – это неписаное правило. Что у Борщевского на уме, Соболь решил выспросить попозже. Если, конечно, после того, как выполнят задание, у него останутся к фронтовому другу какие-то вопросы.
Лётную куртку Соболь оставил дома у командира. Вместо его единственной пристойно выглядевшей одежи Гонта раздобыл другу старый, чуть отдающий бензином ватник. Кубанку Павло крепче насадил на голову. Не скинул и прохоря, они успели притереться к ноге, передвигаться в них было очень удобно. Борщевский тоже не мог похвалиться разнообразием гардероба. У вокзального грузчика имелось два вида одежды: рабочая и та, в которой прилично выйти, чтобы не приняли за бродягу. Облачившись в перетянутую офицерским ремнем стеганую зеленую телогрейку, галифе, зашитые в разных местах грубыми стежками, Иван больше походил на разведчика, идущего за линию фронта. Бритая голова, видеть которую Соболь за все военные годы привык, довершала перевоплощение – Павлу впрямь показалось, что они перенеслись назад, совершив путешествие во времени, как в читанной когда-то книге товарища Герберта Уэллса[33].
Светлое время суток создало, пожалуй, главную проблему для разведчиков. Гонта жил не на окраине, поэтому из города надо было выбираться, идя по улицам с оружием средь бела дня. У Дмитрия не было возможности незаметно вывезти их на окраину. А двое мужчин с автоматами, которые не похожи на военных и не служат в милиции, привлекали внимание, особенно – в свете последних событий: бойню на станции Бахмач не скоро забудет. Выход нашелся: Гонта перевез автоматы в мотоциклетной коляске сам и оставил в заранее оговоренном месте. Соболю с Борщевским осталось лишь спокойно пройти туда пешком, вооружиться и окончательно привести себя в полную боевую готовность.
Гонта предложил небольшой выбор. Неучтенного пока оружия в милиции, как он сказал, было достаточно. Однако ни весь арсенал, ни даже большую его часть майор вывозить не собирался. Поэтому подобрал оружие на свое усмотрение, и Соболь тут же захватил себе ППШ – к нему прилагалось даже два сменных диска. Их Павел рассовал по карманам, за ремень брюк сунул немецкий парабеллум. Борщевскому достался «шмайсер», к нему прилагалась только одна обойма, но Иван, немного подумав, автомат все-таки решил взять. Из оставшихся пистолетов, чуть поколебавшись, выбрал ТТ. В придачу к уже имеющейся обойме Дмитрий отдал ему свою.
Гранат оказалось только две, и Борщевский не возражал против того, чтобы ими вооружился Соболь – в бытность свою взводным Павло слыл одним из лучших метальщиков роты. Кто-то в шутку поговаривал: вчерашний школьный учитель швыряет гранаты с математической точностью. Тот не возражал, однако вернул одну ребристую «лимонку» Ивану – две сразу утяжеляли карманы.
Перед тем как выдвигаться, разведчики, вспомнив правила, попрыгали. Убедились: ничто не гремит, не звенит, движения также не сковывает. С тем и отправились.
Для ориентировки на местности карта не понадобилась. Борщевский, давненько обитавший в Бахмаче, представлял, где находится усадьба. Хотя сам там никогда не был: заброшенный особняк не представлял для Ивана ни малейшего интереса. Автоматы Гонта припрятал в разрушенной снарядами хате, самой последней на окраине. Этот отправной пункт и конечную точку – массив леса – разделяло метров пятьсот открытой местности. Непаханое поле нужно пересечь по диагонали, оставаясь незамеченными. Ползти по-пластунски разведчикам было привычнее. Вот только сумерки никак не вступали в свои права, и как знать, чье внимание привлекут двое вооруженных мужчин, ползущих по чернозему, как весенние черви. Неумолимый ход времени не оставлял разведчикам иного выхода: преодолеть опасное расстояние одним отчаянным рывком.
Соболь и Борщевский побежали одновременно. Командовал Иван – просто кивком уточнил у Павла, готов ли он, получил утвердительный жест в ответ и дал отмашку. Мужчины двигались споро, слаженно, широкими скачками, стараясь одновременно ступать, куда надо, не попадая в рытвину, при этом поглядывая по сторонам. При малейшем подозрительном движении оба готовы были распластаться на земле. Поэтому, когда Соболь внезапно упал, в следующий миг за ним рухнул Борщевский. Но Павел тут же подхватился, матерно проворчал что-то про яму, пригнулся и дунул дальше, словно заяц.
Стараясь поспеть за ним, Борщевский внезапно понял: теряет дыхание, куда-то пропала знакомая по войне сноровка, хотя и тело, и то, что находилось под черепной коробкой, делали, что положено, словно сами собой. Согласившись с совершенно несвоевременной мыслью, мол, пить надо меньше, и отбросив дурацкий вывод подальше, Иван сосредоточился на рывке, вложил в преодоление последних сотен метров побольше сил и наконец добежал до ствола старой сосны, тут же укрылся за ним, сполз по нему на землю, оперся спиной, перевел дыхание. Рядом, в кустах, восстанавливал дыхание Соболь. Сперва дышал громко, отрывисто, но вскоре дыхание выровнялось, до Ивана донеслось:
– Ты как?
– Порядок, – бросил Борщевский, также не повышая голоса, и поправил ремень автомата.
– Тогда не сиди. Как дальше?
– За мной.
Последний раз вдохнув, Иван выпрямился на выдохе. Павел вырос из-за кустов, выжидающе глянул на друга. Вместо ответа Борщевский показал рукой направление, затем выдвинулся вперед и, поскольку других вариантов не было, сам повел их маленькую группу.
Теперь они опасались лишь одного: обнаружить себя в лесу. Хотя, учитывая состав и характер группы противника, вряд ли Ржавский догадался выставить на подступах к усадьбе пост. Выводы оказались верными: добираясь до места и передвигаясь с максимальной осторожностью, практически бесшумно, словно две лесные тени, разведчики так ни на кого и не наткнулись. Разве что шумели несколько раз ветки впереди, только это на поверку оказывались самые обычные лесные звуки.
Когда наконец впереди среди деревьев замаячила старая усадьба, сумерки окончательно поглотили все вокруг, погрузив окружающий мир в то зыбкое состояние, когда еще не темно, но уже не совсем светло.
Они зашли сбоку.
К фасаду усадьбы изначально проложили широкую дорогу. Лес, росший по обе стороны, делал ее похожей на широкий живой коридор. Со своего места даже в условиях ограниченной видимости разведчики разглядели остатки шлагбаума. Точнее, обломки столбов, на которых он крепился. Вероятнее всего, установили его немцы, оборудовав в усадьбе лагерь. В подтверждение тому Соболь наткнулся на небольшой спутанный моток колючей проволоки. Вероятно, раньше ею обносили периметр. Пройдя вперед еще несколько метров, на такой же колючий моток наткнулся Борщевский, отбросив его ногой.
Дальше предстояло двигаться еще тише и осторожнее. Теперь разведчики не спешили, шли крадучись, рассредоточено. От дерева к дереву передвигались в шахматном порядке, прикрывая друг друга. Когда приблизились настолько, чтобы открылся достаточный обзор, Иван внезапно поднял руку.
Опасность.
Прижавшись плечом к дереву, легко перехватив автомат, выставив ствол перед собой, Соболь вгляделся в сумрак. Сразу увидел то же, что и Борщевский: из-за угла когда-то белого, а теперь слившегося со всем вокруг, облупленного и оттого посеревшего здания неспешно выступил часовой.
Со своего места разведчики не могли рассмотреть его, как следует. Но для них было достаточно увидеть автомат на плече. Вероятно, никакого нападения здесь не ожидали. Караульный был выставлен для порядка и просто обходил вверенную территорию, даже спокойно курил, чего на посту допускать нельзя. Видимо, Ржавый на правах старшего охрану наладил. Однако эти часовые имели очень слабое представление о правилах несения караульной службы. Разведчикам не пришлось долго ждать, чтобы получить очередное тому подтверждение: дойдя до угла, караульный остановился, повернулся лицом к стене и, повозившись немного, принялся мочиться.
Они подошли уже настолько близко, что могли почувствовать и заметить другие признаки того, что внутри здания есть люди. Легонько потянуло дымом. Борщевский переместился чуть правее, огибая усадьбу и подбираясь к ней с тыльной стороны. Теперь он увидел оконный проем, подмигивающий огоньком: там жгли костер. Ясно, крыша над головой, даже местами дырявая, обеспечивала пусть слабую, но все-таки защиту от дождя. Стены могли создать уют, укрывая от ветра.
Только все равно ведь холодно, вместо окон и дверей зияли темной пустотой прямоугольники. Соболь даже невольно представил, какие там, внутри, гуляют сквозняки. Поежился, словно самого протянуло.
– Что? – одними губами спросил Иван.
Вместо ответа Павел качнул головой, проводил взглядом исчезнувшего за углом часового, затем молча ткнул себя пальцем в грудь, показал на здание, сделал круговое движение кистью. Язык жестов не был универсальным. Каждая группа разрабатывает знаки под себя и для себя, не всякий посторонний при всей их простоте способен их расшифровать. Описания подобной грамматики нет ни в одном учебнике. Но зачем он нужен, если Соболь и Борщевский осваивали ее на практике – за линией фронта. Поэтому Иван понимающе кивнул, чуть дернул головой вверх, обозначая вопрос. Павел вытащил из-за голенища финку. Борщевского это вполне удовлетворило, теперь пришел его черед жестами рассказывать о своем плане. Получив одобрение, повел плечом.
Ремень автомата скользнул вниз.
Иван перехватил оружие.
Разведчики снова замерли, дожидаясь, когда же часовой появится в поле их зрения снова.
Еще раньше, когда тот, справив нужду, скрылся из виду за углом, Соболь зафиксировал время на циферблате часов. В войну зрение обоих привыкало к темноте быстро, освоилось и сейчас, даже не пришлось подносить ближе к глазам часы – трофейные, скромные, подарок соседа по койке в госпитале. Тот ушел тихо, спокойно, не проснулся после операции. Словно предчувствуя смерть, вечером без лишних предисловий протянул их Павлу: «Сохрани, лейтенант, если что».
Часовой обогнул периметр здания за двенадцать минут. Видно, ходил прогулочным шагом, неспешно. Когда фигура вновь скрылась за углом, Соболь дал отмашку.
Пригнувшись, Борщевский скользнул вглубь сумерек.
Слившись с темнотой, Павел лишний раз проверил, чтобы закрепленный за спиной ППШ не сковывал движений, стиснул в кулаке рукоять ножа. А затем, выбрав для себя кратчайшую траекторию, несколькими широкими прыжками преодолел расстояние от своего укрытия до стены особняка. Налетев на нее, прижался плечом, убедился: дышит ровно, действует уверенно, окончательно представив себя на той стороне, где повсюду враги, а сам он выполняет боевое задание, от успеха которого зависит исход если не всей войны, но одного короткого ее отрезка – так уж точно.
Оконный проем, из которого тянуло дымом, теперь был слева от него.
Прислушавшись, Павел уловил негромкий гул мужских голосов. О чем говорили, Соболя не интересовало. Он старался сейчас загнать подальше несвоевременные мысли о том, что там, внутри, на этот раз не фашисты. Обычные советские парни, встретив которых в городе средь бела дня, даже не допустишь мысли: вот идет враг. Понимая – с таким настроением вообще не стоило браться за подобное дело, Соболь легонько махнул свободной левой рукой перед собой, словно отгоняя ненужные думы, как тонкую паутинку в бабье лето. Затем сделал полшага вперед, подался, не устояв перед искушением заглянуть.
Он увидел то, что ожидал: темные фигуры, сгрудившиеся вокруг металлической бочки. В ней горел костер. Павел попытался пересчитать их, но путали тени, отбрасываемые на стену. В конце концов, подумал он, если часовой один и версии Гонты верны, внутри остается шестеро. Допустим, бандитов со временем и стало больше. Но вряд ли намного. Даже допущение, что против них не шестеро, а, скажем, восемь или даже девять бойцов, не могло принципиально повлиять на успех простого плана, над которым им с Иваном даже не пришлось долго ломать головы. Все решили те же молчаливые жесты.
Они не ошиблись в расчетах. Соболю хватило было короткого взгляда, чтобы убедиться: на противоположной стороне большого зала также есть окно. Значит, план сработает, и завершить операцию можно очень быстро. При удачном раскладе – за несколько секунд, если пойдет сбой – несколько минут. Пусть на стороне противника численное преимущество – главным оружием опытных бойцов по-прежнему оставалась внезапность.
Двенадцать минут.
Хотя нет: уже одиннадцать. Хватит для того, чтобы Борщевский обогнул здание с другой стороны, дождался и пропустил часового. А затем – подобрался к противоположному окну, занял позицию у проема.
Нагнувшись, Соболь нырнул под окном, подкрался к углу, замер, превратившись в слух. Даже задержал дыхание, ожидая, когда услышит звуки шагов часового. Вскоре услышал: тот топал, громко сопел и покрякивал, видимо, не замечая за собой всего этого. Рука крепче сжала нож. Сомнения Павла больше не терзали – приближался враг.
Выступив из-за угла, часовой, вблизи – не слишком крепкий, хотя достаточно рослый мужчина с автоматом, не сразу заметил прижавшегося к стене противника. Соболь дал ему возможность увидеть себя, убедился – реакции никакой, скорее изумление, чем готовность мгновенно реагировать, поэтому, распрямившись пружиной, метнулся навстречу.
Сейчас тело действовало само по себе, мозг отключился. Он уложился в одно движение: атакуя не прямо, а зайдя сбоку, Соболь одновременно ударил, перехватил падающее тело за шею левой рукой, быстро и крепко пережимая горло, правой пробил лезвием финки грудь, метя точно в сердце. Предсмертный хрип заглушило сдавленное горло, тело моментально обмякло. Чуть попятившись, Павел мягко опустил его на влажную землю, выдернул финку, вытер о телогрейку часового, сунул обратно за голенище.
Один есть.
Дыхание по-прежнему оставалось ровным. Вновь скользнув взглядом по циферблату, Соболь подкрался к окну. Теперь уже тянуть время не стоило, обратный отсчет шел неумолимо.
Достав из кармана гранату, он плавно отогнул усики чеки, потянул кольцо и, встав напротив оконного проема, прицельно метнул ребристое яйцо внутрь, прямо в центр большой комнаты. Рвануло, когда Павел отошел в сторону, снимая в движении автомат. Сразу после взрыва лесная тишина наполнилась криками, но через несколько секунд прогремел еще один взрыв – это Борщевский кинул свою гранату с противоположной стороны.
Теперь пора.
Держа автомат наперевес, Павел появился в оконном проеме, поливая свинцом перед собой. Из окна напротив отозвался автомат Борщевского. Зал на первом этаже бывшего особняка, предназначенный то ли для приемов, то ли для уездных балов, отлично простреливался с двух сторон. Уцелеть под перекрестным огнем, да еще после короткой бомбовой атаки, тем, кто засел внутри, было практически невозможно.
Однако где-то разведчики просчитались – темнота огрызнулась в ответ.
Со своего места Соболь видел перевернутую бочку, в которой все еще не погас огонь. При его тусклом свете по залу металось несколько теней: видать, гранаты достали не всех. Снова ударили три одиночных выстрела. Один получился почти прицельным – пуля просвистела в нескольких миллиметрах от лица Павла. Он ушел с линии огня, поменял позицию, дал очередь в ответ.
– ПАША, УХОДЯТ! – ворвался в звуки ночного боя рев Борщевского, и в следующий миг Иван уже запрыгивал внутрь со своей стороны.
Кто-то из уцелевших выстрелил в его сторону. Борщевский не спрыгнул – свалился с подоконника, и Соболю в первый момент показалось – его достали. Но Иван, в перекате меняя позицию, попытался вскочить на ноги. Два выстрела из темноты прижали его к земле, Соболь послал в ответ длинную очередь, прикрывая друга, и сам тоже запрыгнул внутрь здания.
Стало темнее – крыша и стены закрывали звездный свет. Но Соболь смог оценить расклад. Вокруг бочки-печки лежало несколько неподвижных тел. Один из лежащих чуть шевелился, но беспокойство доставлял не он. В глубине здания, ближе к ведущей на второй этаж полуразрушенной лестнице, маячила вооруженная фигура. С противоположной стороны, у двери, тоже кто-то двигался. И неожиданно для самих себя бывшие разведчики сами потеряли преимущество, имевшееся у них меньше минуты назад.
Каким-то непостижимым образом уцелевшие во время первой атаки бандиты рассредоточились в разных концах зала. И Соболь с Борщевским теперь сами оказались меж двух огней. Но зато соотношение сил сравнялось.
Похоже, уцелевшие противники поняли то же самое, что и бывшие разведчики: можно навалиться вдвоем на одного, однако в таком случае никто не прикроет спину. Поэтому высокая фигура, оказавшаяся ближе к выходу, огрызнулась двумя выстрелами в сторону Ивана, мигом рванув наружу. А второй противник, двигаясь быстро, но как-то неуклюже, бросился по лестнице вверх.
Перепрыгнув через бочку с автоматом наперевес, Павел повел стволом, ловя движения косолапого. Палец нажал на спуск, и Соболь тут же громко заматерился – патроны кончились, запасного диска не было. Словно чуя это, неуклюжая фигура задержалась на ступеньках. То ли он оказался неплохим стрелком, то ли пуля – шальной: левое плечо Павла слегка обожгло. Нырнув в сторону, отшвырнул ненужный автомат, не собираясь тратить время на смену диска. Рванув из-за пояса парабеллум, он бросился за косолапым, стреляя на ходу. Краем глаза засек – Борщевский кинулся за высоким, уже успевшим прорваться в лес.
Ладно. Побегаем.
Поправив кубанку, Соболь устремился вверх по лестнице.
Когда Иван выбежал из особняка на крыльцо, в первый момент ему почудилось – высокий потерялся.
Бандит оказался на поверку довольно шустрым, однако, судя по всему, не слишком опытным в военном деле. Это Иван понял, оказавшись в дверном проеме. Сперва решил – повезло. Ведь противнику достаточно было укрыться за ближайшим деревом, чтобы расстрелять со своей позиции того, кто бросился в погоню: иначе, кроме как через парадный вход, враг выйти не мог. Именно так поступил бы сам Борщевский. Готовился тут же сбить высокого с прицела, качнуть маятник вправо. И замер – в него никто не собирался стрелять. Воспользоваться крошечным преимуществом бандит не захотел, сразу же помчался вперед, не разбирая дороги.
Иван выпустил в него остаток магазина, не надеясь достать, – просто от отчаяния. Бегает высокий, судя по всему, прытко, в лесу ориентируется неплохо. Ловить его сейчас, в темноте, не представлялось возможным. Но и дать ему уйти тоже нельзя. Конечно, они получили от Гонты другой приказ. Уничтожить нужно не преступников, а их добычу. Только Иван уже сам не собирался останавливаться. Его вел вперед азарт – он снова ощутил забытый вкус сражения.
Сменив магазин, Борщевский выпустил вслед убегающему веер пуль, разрывая вечер выстрелами. До этого момента Иван не представлял, в какую именно сторону побежит высокий. Надеялся, что у того сдадут нервы и он обозначит себя. Надежда оправдалась – в ответ лесная темнота ощетинилась двумя пистолетными выстрелами. Борщевский, чуть набычившись, рванул на звук. Достигнув ближайшего дерева, оперся плечом о ствол, дал новую очередь. Лес вновь откликнулся. На этот раз выстрел был один, но и этого хватило, чтобы Иван по вспышке определил, куда нужно двигаться.
Дальше бежал легко, стараясь не упускать из виду высокую фигуру, которая мелькала впереди меж деревьев. «Шмайсер» теперь мешал, Борщевский без сожаления отбросил автомат в сторону. Не сбавляя темпа, выхватил ТТ, на бегу скинул предохранитель, дослал патрон в патронник, припустил быстрее.
Расстояние между ним и высоким сокращалось. Беглецу то и дело приходилось оборачиваться на бегу, что чуть замедляло его движение. Несколько раз он пытался отстреливаться, но палил не прицельно, скорее по привычке показывал зубы. Борщевский нарочно не отвечал, строя пусть слабый, но все-таки – расчет на том, что высокий решит: у того, кто за ним гонится, кончились патроны. Он не знал, какое у бандита оружие, значит, понятия не имел, сколько выстрелов высокий уже сделал и сколько осталось в запасе.
Судя по всему, сам беглец в какой-то момент перестал контролировать собственные силы – стрелял все чаще, тем самым давая Ивану возможность мчаться на выстрелы. Когда расстояние между ними сократилось критично для высокого, он в очередной раз обернулся, собираясь теперь-то уж точно подстрелить противника.
Выстрела не последовало.
Борщевский отчетливо услышал сухой щелчок. Зафиксировал, как беглец замер в неожиданной растерянности – и теперь сделал уже финальный, отчаянный рывок, налетая на бандита с силой пушечного ядра. Прямо в движении замахнулся, метя зажатой в правой руке рукояткой пистолета ему в голову. Удар вышел прицельным. Когда высокий, сбитый с ног, упал на землю, Иван, по инерции рухнувший сверху, решил – расколол череп, словно спелый арбуз. Но противник оказался на диво живучим и крепким, тут же попытался скинуть Борщевского, извивался под ним скользким ужом, и тому не оставалось ничего, кроме как припечатать его к земле вторым ударом.
Крик боли, перешедший в стон, был обманчивым. Высокий вовсе не собирался сдаваться, из последних, воистину нечеловеческих сил стараясь высвободиться из тисков Ивана. Крепкая пятерня схватила его за горло, Борщевский вцепился в запястье, пытаясь убрать ее, – и тут лежащий под ним наполовину оглушенный противник сделал со своим телом что-то неуловимое. Изобразил движение, за которым Иван не поспел, – и вдруг сбросил его с себя, в следующее мгновение навалившись сверху.
В этот момент Борщевский удивился, как это тело продолжает извиваться. А мозг совершенно спокойно отмечал: видать, противник – один из тех, о ком предупреждал Гонта. Сейчас он схватился с бывшим курсантом немецкой диверсионной школы. Ускоренного курса подготовки вполне хватает, чтобы сопротивляться, даже когда в голове звенит от полученного удара. И сразу же Иван получил спасительный импульс: это последние силы, которые дает агония.
Поэтому, довольно легко высвободив прижатую к земле правую руку, по-прежнему крепко сжимавшую пистолет, Борщевский приставил ствол к телу противника. Дважды нажал на спуск. Когда тело дернулось, обмякло и заметно потяжелело, он не мог остановиться – палец надавил на курок еще трижды.
Скинув теперь уже мертвого противника, Иван поднялся не сразу. Он сел, опершись руками о мокрые прошлогодние листья за спиной, замер, переводя дыхание. Ощущение, что война продолжается, только никто вокруг этого не замечает, усиленно стараясь привыкнуть жить без войны, не покидало его уже давно. Только сейчас, когда он снова, как на фронте, убил человека, даже не одного, оно обострилось. Переходя тем самым в уверенность.
Борщевский поднялся, сунул пистолет в карман галифе, склонился над неподвижным телом. Убедившись – высокий все-таки убит, он не стал всматриваться в его лицо. Зачем? К чему знать, как он выглядит… Переступив через некрасиво лежащий труп, Иван зашагал обратно к старой усадьбе.
Не спешил. Что бы там ни происходило, Павло сам справится.
Лестничный пролет Соболь одолел быстро, взлетев на второй этаж ночной птицей.
Была опаска – косолапый начнет палить сверху, сейчас у бандита выгодная позиция. Однако никто не выстрелил, и, оказавшись этажом выше, Павел сразу понял почему. Лестница поворачивала влево, заводила в темный коридор, по обе стороны которого располагались комнаты. Точнее – то, что от них осталось. Видимо, второй этаж разгромили давно и основательно. Если немцы какое-то время впрямь держали здесь пленных, окна комнат должны быть забраны решетками. Либо, что вероятнее, тут, на верхней площадке, торчали караульные. Отсюда идеально простреливался нижний зал. Прежние хозяева располагались в апартаментах. А когда проходил какой-то прием, вполне могли стоять здесь, обозревая гостей сверху вниз и заодно демонстрируя собственное величие.
Придя к этим выводам мгновенно, Соболь сразу сосредоточился на другом: в какой из комнат засел единственный, судя по всему, уцелевший враг. Держа парабеллум перед собой в вытянутой, согнутой в локте руке, Павел гнал от себя мысль, что в это самое время бандит прыгает вниз из какого-нибудь окна. Вряд ли косолапый нарвется на Борщевского. Если все произойдет именно так, они упустят не просто одного из преступников – от возмездия уйдет военный преступник, предатель и бандит, стрелявший в своих, а еще – в мирных жителей, чему тем более прощения быть не должно.
Судить его никто не собирался, Павлу просто хотелось найти гада, молча привести в исполнение тот приговор, который косолапому и так вынесут.
Рука продолжала водить пистолетом по темному коридору. Не сдержавшись, Соболь набрал полную грудь воздуха, выкрикнул:
– Э! Брось оружие! – но сразу понял бессмысленность призывов.
Ответом была тишина. Не находя скорого решения, он еще раз поправил свободной рукой кубанку. Постоял, чутко вслушиваясь в ночные звуки. Потом сделал несколько шагов назад, подойдя к перилам, местами разбитым, но все еще крепким, снова глубоко вдохнул. Затем гаркнул, не оборачиваясь:
– Ваня! Командир! Под окна ставайте! Эта сука щас вниз сиганет!
Нащупав носком сапога какой-то камень, Соболь резким ударом отфутболил его вниз. Рядом разглядел второй – и тоже швырнул, стараясь создать как можно больше шума, опять рявкнул:
– Какого хрена там возитесь! Эти дохлые все! Потом оприходуем, последнюю суку упустим!
Фразу закончил матерно, заковыристо, длинно – так на фронте потрошил «языков», огорошивая немцев набором непонятных и пугающих своей агрессией словосочетаний. Сейчас он ни на что не надеялся, действовал так, как вела интуиция, максимально обнаруживал себя, шумел и ругался. Наступил момент, когда Павел сам вдруг уверовал в собственную растерянность, ему это понравилось – значит, поверит и противник. Если, конечно, в самом деле не сиганул вниз, навострив подальше лыжи, а засел. Затаился, выжидая удобного для себя момента, чтобы ускользнуть по-тихому.
Небольшой любительский спектакль был рассчитан на одного зрителя. Который должен убедить себя: его нехитрый маневр раскусили. Соболь ставил десять к одному, что первоначальный замысел бандита был предельно простым – пропустить погоню вперед. На его месте Павел поступил бы аналогично. Раз так, не нужно считать врага глупее. Наоборот, появился шанс подыграть ему – пусть демонстрирует прозорливость. Хотя бы самому себе…
Продолжая громко ругаться и вести себя как слон в посудной лавке, Соболь затопал обратно. Скинув по пути еще какой-то подвернувшийся под ноги мусор, он, дойдя до верхней ступеньки, замер, неслышно развернулся, по-кошачьи прокрался обратно. Поцарапанное шальной пулей левое плечо вдруг напомнило о себе, дернув несильной, но довольно-таки резкой болью. От неожиданности Павел чуть не вскрикнул, сдержавшись в последний момент, буквально проглотив крик. Прикусил нижнюю губу, отступил к стене, вжался спиной, выставил перед собой пистолет.
Приготовился.
Если сработает – он выиграл. Не сработает – противник просто не слышал его. Потому что успел уйти тем же предполагаемым путем: через окно вниз. Хотя на его месте Соболь не стал бы так рисковать. Всего-то второй этаж, но с другой стороны – сигать придется в ночь, спасаясь бегством. Когда бежишь средь бела дня по пересеченной местности, нога может, встретив малейшее препятствие, подвернуться, маневренность станет меньше. Зачем далеко ходить: совсем недавно, чуть меньше часа назад, Павел сам влетел в рытвину. Здесь же задача для беглеца сильно усложняется. Сигануть предстоит не менее чем с трехметровой высоты. Даже днем есть опасность неудачно приземлиться. Тем более – в темноте. И пусть повезет, ноги останутся целыми: невозможно спрыгнуть, не нашумев.
А уж шум-то косолапому, кем бы он ни был, совсем не нужен.
Но не успел Соболь окончательно убедить себя в правильности собственного замысла, как шорох, донесшийся из глубины темного запущенного коридора, подтвердил – нет ошибки. Все по плану. Несостоявшийся из-за войны учитель математики просчитал противника. Теперь тот медленно крадется, собираясь воспользоваться своим не новым, но часто срабатывающим замыслом: пустив погоню впереди себя, улизнуть за спинами обманутых.
Один осторожный шажок.
Другой.
Третий.
– ПАВЛО!
Это выкрикнул снизу Борщевский, появившийся так не вовремя.
С этой секунды все завертелось.
Соболь больше не думал ни о чем – метнулся из засады наперерез беглецу, паля перед собой для острастки. Бежать бандиту было уже некуда – и он тоже рванул навстречу, не пытаясь нырнуть под выстрел или исполнить какой-то другой маневр. Он нашел другой выход – заорал что есть силы, подбадривая, подстегивая себя. Налетев на Павла, врезавшись в разведчика всей массой своего тела, он не остановился, давя его, невольно вынуждая пятиться. Разведчик еще мог перехватить инициативу, но противнику удалось выиграть у него несколько секунд. Прежде чем Соболь попытался ударить, бандит подтолкнул его к дыре в полуразвалившихся перилах, навалился сильнее, пытаясь сбросить вниз.
Он не оставил Павлу выхода.
Рука разжалась. Парабеллум выпал.
Соболь двумя руками цепко, мертво обхватил косолапого. Рванул на себя, через себя, подтолкнул коленом снизу, беря на прием, – и вот связка из человеческих тел уже летела вниз. Павел не думал, что получится. Он просто в последнее мгновение, пока они уже падали, но еще не гробанулись, извернулся, неимоверным усилием разворачивая противника, – и опомниться не успел, как стукнулся об пол. Тело, в которое вцепился, смягчило удар.
– Паша! Живой?
Еще звенело в голове. Подоспевший Иван тряс за плечо, и Соболь, громко выдохнул, скатился с неподвижного противника. Затем неспешно, отведя предложенную Борщевским руку, выпрямился, слишком спокойно для такого момента сдвинул съехавшую на глаза кубанку обратно на макушку. Сказал, не играя искренне удивляясь:
– Ты глянь. Как влитая. На месте.
Фонарик нашелся в кармане одного из убитых.
Нащупал его Иван, обыскивая второго из четверых, лежавших вокруг бочки. Плоский, квадратный, немецкий, батарея работала. Осветив лицо его владельца, Борщевский убедился – никогда его раньше не видел. Ни один из пятерых, включая того, с кем схватился Соболь, не оказался Гришкой Ржавым. Его портрет каждый из бывших разведчиков закрепил в памяти навсегда.
Теплилась слабая надежда – это его Иван догнал и убил в лесу. Но уже было ясно: одного тела они не досчитаются. Павел первым произнес то, о чем подумал Борщевский:
– Этих четыре. Мой – пятый. Твой – шестой.
– Есть вопросы, – согласился тот. – Я, конечно, схожу, проверю…
– Ладно, сходишь. Только погоди, труп врага никуда не денется. Если Ржавого убил ты, выходит, банда здесь сидела не в полном составе. Тогда сведения у командира неверные, их было меньше.
– Или наоборот – больше. Этих Ржавый оставил на базе. Сам взял пару человек да пошел куда-то по своим бандитским делам. Наморщи ум, математик. Такое может получиться?
– Всякое может получиться, – в тон ему ответил Соболь. – Давай сначала вон у человека спросим.
Один из сидевших у костра все-таки уцелел. Это фронтовики заметили сразу, осмотрели раненого, убедились: осколком посекло голову, жизнь держалась в нем на честном слове. Но возникал другой, вполне естественный вопрос – а как долго он протянет? Гонта наверняка уже сообщил Ковалю. Сюда мчится не меньше роты автоматчиков, они застанут в старой усадьбе разгром, а их начальство захочет узнать, кто это опередил карательные органы.
Допуская, что бандит доживет, Соболь с Борщевским прекрасно понимали: когда его приведут в сознание и допросят, все равно ни черта не поймут. Да, раненый мог слышать, как Иван громко окликнул Павла по имени. Что это даст МГБ и лично подполковнику? Ничего. Но, с другой стороны, Коваль наверняка решит разобраться, кто это такой шустрый, какие наглецы лишили его вещественных доказательств в деле против маршала Жукова? И обязательно сопоставит Гонту, Первый Украинский фронт, разведку, всплывет Борщевский, с которым их бывший командир на ножах из-за жены. Дальше кто-то непременно вспомнит появление в милицейском управлении еще одного боевого товарища. Поднимут бумаги, выплывет Соболь, арест, причина ареста, кто вмешался, чтобы выпустили…
Нет, при желании начальник областного УМГБ клубочек размотает. Это если получит живого свидетеля. Еле-еле, но все-таки – живого.
Однако ни Павел, ни Иван не хотели добивать раненого. Каждый, исходя из боевого опыта, отдавал себе отчет: будь сейчас война, будь они за линией фронта и лежи перед ними немец, фашист, вряд ли у кого-то дрогнула бы рука. Здесь же никто из них понятия не имел, с кем имеет дело. Возможно, даже вероятно, это – предатель, изменник Родины, военный преступник. Но Соболь с Борщевским теперь, более чем через полгода после окончания войны, видели суд, приговор и смертную казнь. Да, захватив таких, как этот, по закону военного времени каждый имел право стать судьей и палачом, расстреляв мерзавца на месте. Только вокруг мир, а значит, надо привыкать жить по иным законам.
Хотя, судя по операции, за которую взялись оба, до прощания с войной еще ох как далеко…
– Занимайся. Я гляну на своего, совесть очищу.
Взяв у Павла фонарик, Иван отправился в лес. Соболь, вновь присев рядом с раненым, нащупал нить пульса на шее. Бьется, но еле-еле. До операционного стола доживет, если отправить прямо сейчас. Только нужно ли спешить, вот вопрос…
Услышав слабый стон, Павел понял – тот очнулся, наклонился ближе, вглядываясь в лицо раненого.
– Эй, слышишь меня?
Веки на залитом кровью лице вздрогнули, поднялись. Блеснули белки глаз. Губы прошептали:
– Больно…
– Знаю. Ты говорить можешь?
– Убили… меня…
– Не до конца. Живешь пока. Ты кто? Зовут как?
Изо рта высунулся кончик языка. Раненый попытался облизать губы.
– Пить…
– Нету воды. Я найду. Как тебя звать?
– Найди… Горит все… Там…
Слабо дернулась рука. Глянув в указанном направлении, Павел рассмотрел в темноте прямоугольный контур предмета, прохожего на небольшой ящик. Выпрямившись и подойдя, увидел перевернутую канистру. Поднял, взболтнув. Внутри плеснуло. Свинтил крышку, понюхал. Вода, свежей не пахнет, чуть отдает металлом. И все-таки вода. Поднеся канистру к лежащему, Соболь, не видя иного выхода, наклонил ее, полил струйкой на лицо, стараясь, чтобы хоть немного попало в приоткрытый рот. Удалось: раненый несколько раз глотнул, хрипло задышал, затем произнес совсем уж неожиданное:
– Спасибо… браток…
– Не за что. Кто ты? Имя.
– Лось…
– Какой лось?
– Кличка… Лось… Лосев я… Мирон…
– Ржавый где?
– Ушел… Ржавый ушел… Нету…
– Так.
Подозрения переросли в уверенность. Видя, что Мирон Лосев скоро снова может потерять сознание, и неясно, когда оно к нему вернется, Павел сильно тряхнул его за плечо. Понимал – раненому больно, каждый резкий жест отдается в голове, полосует острым кинжалом. Но потрошить единственного, кто пока способен говорить, нужно как можно быстрее.
– Куда ушел? Мирон, куда ушел Ржавский?
– Не докладывает… нам… Отвозил… это… свое… Потом назад…
Новое дело. Соболю сложившиеся обстоятельства уже совсем переставали нравиться. Операция, которая должна была решить вопросы, порождала их на выходе еще больше.
– Что отвозил? Мирон – что и куда отвозил Ржавый?
– То… Из вагонов… Ящики… Ездили с Метлой… Потом… остался Кривой…
– А Ржавский?
– Утром еще… ушел утром.
– Куда, зачем?
– Не сказал… ничего… Амнистия, говорил… Всем нам будет амнистия… За это…
Или Мирон Лосев сам не понимал, о чем говорит, или его понять невозможно. Соболь склонялся ко второму.
– Так. Метла где?
– Тут… где-то был…
Ну, хоть что-то. Значит, некий Метла, единственный из банды, кто знал, куда и зачем уезжал главарь, убит вместе с остальными. Поэтому не имеет значения, кто он такой. Соболь снова тряхнул раненого.
– Сколько вас всего было здесь?
– Семь.
– С Ржавым?
– Да… Пить…
Хорошо, хоть тут не ошиблись. Павел снова наклонил над Лосевым канистру, теперь щедро полив его лицо, продолжил:
– Трофеи где?
– Там…
– Точнее. Не молчи!
– Там… Подвал там… Все… Ржавый что-то увез, а так все…
Соболь легонько хлопнул себя по бедрам, пружинисто выпрямился. Хватит. Даже если раненый знает больше, сейчас из него ничего связного уже не вытянуть. Намного важнее, чтобы то же самое из него не вытряс подполковник Коваль. Грех, конечно, нехорошо такого желать. Только, понимая, что по всем статьям неправ, Павел тем не менее теперь очень хотел, чтобы Мирон Лосев поскорее отмучился.
Услышав шаги, он обернулся. Это вернулся Борщевский, с ходу сообщил:
– Не тот.
– Уже знаю. Ржавого здесь не было. Еще новость – тут мы с тобой всех, кроме атамана, положили.
– А куда делся?
– Позже вместе ум наморщим. Есть пара мыслей. Пока шевелись, подвал надо искать.
– С этим что? – Иван кивнул на раненого.
– Если Бог за нас не решит, надо самим придумывать. Пока другим займемся.
Подвал отыскали не сразу, но, приняв во внимание обратный отсчет, довольно скоро.
Создатель особняка не мудрствовал лукаво. Господа входили через парадный ход в большой просторный зал, где радушный хозяин проводил приемы, пышные и не очень. Яства с напитками лакеи носили из кухни. Если где и обустраивать подвал – только с непарадной стороны. Через кухню, с черного хода, наверняка заходили слуги, управляющие, прочая обслуга поместья.
Соболь с Борщевским наткнулись на него, обойдя здание с тыла. Здесь же, почти у самой стены, стояла полуторка. Грузовик заметили только теперь потому, что раньше никто из них не заходил к усадьбе с тыльной стороны. Иван понимающе кивнул, Павел показал большой палец. В том, что от похищенных трофеев их отделяет всего с десяток метров, они убедились, увидев тяжелую дверь – не просто единственную из уцелевших, но и запертую на большой висячий замок.
Искать ключ никто не собирался. Ловко забравшись через оконную дыру внутрь, Соболь быстро вернулся обратно с брошенным ППШ в руках. Сменив диск, навел ствол на замок. Погладив пальцем спуск, передумал, перехватил автомат, несколько раз сильно ударил прикладом по замку. Атака не удалась. Тогда попробовал Борщевский – с тем же успехом. В который раз коротко и заковыристо матюкнувшись, Павел движением фокусника снова перевернул оружие, нажал на курок, уже не раздумывая, поливая дверь и замок беспрерывным градом пуль. Диск расстрелял в момент, но и запоры не устояли: два удара прикладом и один ногой окончательно довершили дело.
Вниз вели массивные старые ступени, не тронутые не только временем, но и, похоже, войной. Соболю вновь пришла несвоевременная мысль: интересно, как хозяйственные немцы использовали это помещение? Каземат, комната пыток, склад, что-то еще? Отбросив и ее, он пропустил вперед Ивана с фонариком, двинулся за ним. Спускались осторожно, словно там, внутри, взаперти сидели, дожидаясь незваных гостей, духи с призраками. На ходу Павел даже сменил очередной, последний диск, как бы собираясь давать нечистой силе достойный отпор.
Спуск оказался не слишком глубоким. Десять ступеней вниз, затем поворот влево – и опять десять ступеней. Когда они закончились, фонарик осветил унылое, мурованное камнями помещение, больше напоминающее склеп, чем подвал, где прежние хозяева хранили добро. Пройдясь по мрачным стенам и потолку, луч уперся в сложенные деревянные контейнеры.
Маркировка по бокам. Военный груз, стратегический.
Их поставили небрежно. Просто сгружали с машин, волокли сюда, сваливали, даже не особо стараясь разобрать. Подойдя вплотную, Борщевский отбросил взломанную крышку ближайшего. Содержимое свалено как попало. Видимо, бандиты все-таки рылись, рассматривая добычу и стараясь понять, насколько быстро все это получится реализовать. Судя по списку, прочитанному Гонтой, да и по самому содержимому, открывшемуся Ивану с Павлом, сбагрить такое в маленьком Бахмаче и не засветиться было ох как сложно.
– Ткани, – сказал он, проводя рукой по кое-как уложенному сверху продолговатому рулону. – Похоже, чистая шерсть.
– Такое оптом сбагривать надо, – заметил Соболь. – На обычный базар с ними не попрешься. Через мануфактуры пропускать, иначе никак. Есть поднаторевшие дельцы, с войны еще осели. Видел пару раз эти морды в коммерческих ресторанах.
– Или женам служащих спихивать, – поддержал Борщевский. – На станции тоже всякого насмотрелся. Вагоны, бывает, разгружаю, подкатывает какая-то шкура в погонах на «эмке», слово за слово – и уже денщики тащат бостончик на заднее сидение.
Соболь поддел дулом доски крышки соседнего контейнера, словно боясь испачкаться. Сунул руку внутрь, проверяя содержимое.
– Каракуль. Все по описи. Принимать будем?
Вместо ответа Борщевский обошел пирамиду ящиков, сбросил наугад еще одну крышку. Подсветил, заглянул внутрь, присвистнул.
– Чего там?
– Сам глянь. Оцени.
Подойдя и взглянув, Павел хмыкнул:
– Тут ювелира надо.
Достав распахнутый кожаный несессер, он вытащил первое, что лежало сверху, – элегантный портсигар. Поднеся ближе к свету, зачем-то постучал по крышке пальцем, пожал плечами, заметил:
– Не сильно я в этом разбираюсь, Ваня, но сдается мне – серебро.
– Портсигары серебряные, двенадцать штук, – процитировал Борщевский по памяти одну из позиций списка. – Кулоны и кольца в количестве, не будем говорить сколько, здесь где-то обретаются.
Подбросив портсигар на ладони, Павел кинул его обратно, проговорил:
– Это в огне не сгорит. Я сильно удивляюсь, зачем они все это тут оставили. Ладно ткани, их не скинуть так сразу. А золото-серебро очень даже, за живые деньги вполне сойдет. Даже еще и лучше.
– Мыслишь ты правильно, Павло. Только подумай: не сразу же, не на следующий день таким добром светить. Потому они и гобелен приволокли. Мало ли… Ковер себе и ковер. На него как раз меньше внимания обратят, жулики быстрее драгоценности засекут. Тут я с Гонтой согласен, плюс обстановку в городе знаю. На станции жулья полно, считай, почти с каждым здороваюсь. Водку не пью в их компании, но это такое дело…
– Ты к чему?
– К тому, Павло: верно все. Дело громкое. Про Ржавого в округе давно слухи ходят. С ним или с теми, кто от него, местные жулики чаще всего дел вести не хотят. Потому тот тип, Кривой, быстро раскололся. Драгоценности тут, и вот тебе наглядный пример: в ближайшее время их никто сбывать не собирался. Или же – не здесь. Тут только склад. Они наверняка сами еще не до конца поняли, что со всем этим изобилием делать.
– Положим, Ржавый кое-что понял.
– То есть?
– Ладно, потом. Что тут еще у нас?
Содержимое осмотрели быстро, не роясь, лишь убеждаясь окончательно: там преимущественно рулоны различных дорогих тканей, свернутые и даже не распакованные ковры, гобелены, ворох женских шуб. Отдельно стоял обитый досками старинный секретер, если верить описи – красного дерева. Завершив осмотр, Соболь взглянул на часы.
– Времени почти не осталось, Ваня.
– Зачем? – спросил тот, словно не слыша.
– Что – зачем? – не понял Соболь.
– Понимаю – военные трофеи. Только ведь это все в одну квартиру не влезет. Даже маршальскую, большую.
– Ты бывал у Жукова дома, или как?
– А ты, Павло, думаешь – он в конуре обитает? Или в казарме? Нет, я ничего, маршал Победы, полководец, имеет право. Пускай у него даже дача где-то под Москвой. И все равно – зачем ему столько?
– Товарища маршала собрался обсуждать? Может, даже осуждать?
– Просто мысли вслух. Я бы… А, ладно. – Борщевский махнул рукой, вновь сосредоточился. – Говоришь, времени у нас мало?
– Немного.
– Тогда проверим, как это барахло горит. В полуторке наверняка бензин найдется.
– Пошукаем, Ваня, поглядим. Только портсигары и прочее пожаром не возьмешь.
– Найти их тоже ведь никто не должен, правильно?
– Дилемма, – согласился Соболь.
– Решаем просто, Павло. С собой берем.
– Нам зачем?
– Зубным врачам толкнем по дешевке. Или на водку обменяем, – буркнул Борщевский и, чувствуя, что друг не понимает, пояснил уже серьезно: – Нельзя спалить, надо просто спрятать. Его тут немного. Зароем в землю до поры.
– До какой?
– Не задавай дурных вопросов, Соболь. Главное – чтобы чекисты всего этого здесь не нашли, на пепелище. Дуй за бензином, сам же торопил.
Пока Павел ходил к грузовику, Иван отодвинул ящик с драгоценностями в сторону. Пошарив по подвалу, поискал и нашел брезент, частично накрывавший контейнеры. Расстелив его на полу, перевернул ящик. Сперва показалось – слишком много, сложно уносить. Но скоро разобрался: такое впечатление создают чемоданы, портфели, несессеры. Стоило вытряхнуть на брезент содержимое, кучка получилась не такой внушительной. Хотя, если припрятать где-то рядом, подождать какое-то время, а потом понемногу носить на черный рынок, хватит, конечно же, не на всю жизнь – но надолго. Это если не зарываться и действовать с опаской да оглядкой.
Застав его за этим занятием, Соболь, вернувшийся с канистрой, ухмыльнулся:
– О! Правильно, Ваня! Даешь сокровища Али-бабы и сорока разбойников!
– Поговори мне еще… – буркнул Борщевский. – Помог бы пока.
Вдвоем, держась за разные концы брезента, они увязали не слишком большой, но все-таки достаточно внушительный узел. Больше обсуждать было нечего, оставалось завершить начатое. Время, казалось, ускоряло ход. У Соболя даже мелькнуло опасение, как бы их тут не застали солдаты, приближаясь быстрее, чем рассчитал Гонта.
Он щедро полил бензином контейнеры с трофеями. Для страховки снова сходил к грузовику, слив остатки горючего из бензобака, оказавшегося почти полным. Завершив работу, отступил, давая Борщевскому возможность кинуть в небольшую бензиновую лужицу горящую спичку.
Вспыхнуло тут же. Пламя безжалостно устремилось вверх, мгновенно охватило груду добра. Пыхнуло жаром, горячее облако обдало мужчин, но отступать они не торопились. Решили, не сговариваясь, обождать, пока огонь начнет пожирать ковры, ткани, меха и другую пищу. И только убедившись, что пожар способен в короткое время уничтожить все внутри, по очереди покинули подвал.
Для верности Иван прижал дверь снаружи найденной неподалеку крепкой палкой. Брезентовый узел закинул на плечо, сказал:
– Лопаты здесь нету. Просто подальше отнесем. Тут ставок недалеко есть, утопим… пока…
– Недалеко – это сколько примерно?
– Километров десять. Может, меньше. Все равно отсюда надо ноги делать поскорее, Павло. Или не согласен?
– Как дважды два, – кивнул тот.
Но при этом убираться не спешил. Через окно влез обратно внутрь, пересек зал, ставший полем боя, склонился над раненым Мироном Лосевым. Тронул за плечо, коснулся щеки. Реакции не было, глаза того оставались открытыми, глядели, казалось, прямо на него – и будто бы не видели.
Подушечки пальцев поискали нить пульса на шее.
Не нашли.
Рука медленно стянула кубанку с головы.
– Верил бы в Бога – перекрестился бы, – проговорил Павел то ли себе, то ли умершему.
Не удержался – опустил ему веки. Немного подумав, подхватил первый попавшийся пистолет, из тех, что валялись рядом. Тоже армейский ТТ, обойма почти полная, без одного патрона, и то ладно. Поставив на предохранитель и сунув за ремень, под ватник, Соболь быстро покинул усадьбу.
Время и впрямь будто ускорило свой бег.
Пора уходить.
К обещанному пруду пришли, сделав ненужный крюк. Борщевский сам толком не знал дороги, вел наугад, двигаясь не столько к цели, сколько в заданном направлении. И хотя они в конце концов вышли, марш-бросок занял больше часа. Впрочем, мужчины теперь уже никуда не торопились.
Хозяйственный Иван непонятно как наткнулся возле усадьбы на кусок крепкой проволоки. Ею закрутили узел на брезентовой торбе, выбрали место в кустах, где помельче, осторожно опустили ее под воду. Еще раньше, для полной уверенности, что не всплывет, Павел отыскал на берегу и положил внутрь несколько не слишком крупных камней. Холодная вода приняла маршальский клад на хранение, сомкнулась над ним. Соболь, вытерев руки о штаны, сказал:
– Вот мы с тобой, Ваня, вроде богатые люди. А с другой стороны глянуть – так лучше про это место забыть навсегда.
– Может, и забудем, – пожал плечами Борщевский. – Как ты вообще себе представляешь, что со всем этим Гонта должен делать? Сообщить товарищу маршалу Советского Союза – мол, все путем, только вот портсигары ваши да колечки с кулонами сберегли, припрятали? Можем вернуть, если такое добро для вас что-то значит.
– Злой ты, Ваня.
– Зато правдивый. Нет, Паша, вот правда – как ты себе видишь дальнейшую картину? Мы эти ценности себе заберем, государству сдадим, или нехай наш Дмитрий Григорьевич сам разбирается? Допустим, Жукову вернет или… не знаю.
– Оставим, как есть, – подытожил Соболь. – Главное – доблестные товарищи чекисты его не найдут и ничего никому не предъявят. Живых там не осталось. Вместо мехов найдут кучу пепла. Как так получилось, пусть сами разбираются, у них служба такая. Где-то бегает Гришка Ржавый, живой свидетель. Чего-то там спрятал в отдельном месте. Только он вряд ли дурак, сам сдаваться не пойдет, ноги сделает подальше из этих мест. Выходит, ни свидетелей, ни доказательств.
– Хорошо бы, – вздохнул Борщевский. – Так что, покурим да пошли обратно?
– Покурить можно, – согласился Павел. – А обратно – это куда? В город, к командиру домой?
– Сегодня я уже к нему не шел бы. Нечего светиться, время горячее. Сперва вернуться в город надо. Потом ко мне на квартиру завалимся, хозяйка привыкшая. Скажу – дружка фронтового встретил. Не совру, кстати.
– Принимается. Потом – что и как?
– Давай до завтра доживем, Павло.
– Обязательно доживем. Чего нам сделается.
Обратный путь занял больше двух часов. Пришлось дать крюк, чтобы пройти в город с другой окраины. Когда добрались, часы показывали без малого десять вечера. Тетя Вера не удивилась времени, для беспокойного жильца это было даже рановато. Удивилась другому: Иван привел гостя, и оба при этом казались совершенно трезвыми. Приятное изумление принесло свои плоды: радушная хозяйка не только собрала мужчинам на стол, но и сама достала из закромов бутылку самогона.
Пришлось кстати – нервы у обоих все еще были натянуты. Крепкое спиртное отпустило, подарило легкость. Как-то сразу потянуло в сон. Иван после коротких препирательств уступил Павлу диван, сам устроился на полу. Оба заснули почти сразу, спали неожиданно крепко.
А разбудила тетя Вера.
Когда Борщевский, растормошенный ею, вырвался из сна, не сразу понял, который час. На станцию ему сегодня не идти, специально так договорился с приятелем, чтобы поменяться. Тому выгодно, ведь Иван выходил вместо него в субботу. Обычно на работу поднимался сам, хозяйка старалась без нужды жильца не будить. Собрался спросить, что вдруг стряслось, но слова застряли, когда увидел в комнате Анну.
Сразу сел, громко окликнул:
– Паша! – и когда тот тоже проснулся, взглянул на Анну, чувствуя – сейчас услышит что-то очень страшное.
Анна стояла прямо, как гипсовая статуя. Схожесть придавала нездоровая бледность лица. Такой белой Иван видел свою бывшую жену лишь однажды, когда переступил порог ее с Гонтой дома, воскреснув из мертвых.
– Что? Аня – ЧТО?
– Митя… – проговорила она чуть слышно, одними губами.
– Что – Митя? Аня – ЧТО Митя? Живой?
Резко поднявшись, забыв о том, в каком он виде, Борщевский ступил к ней, крепко сжал руками за плечи.
– Анна, он – жив?
– Не знаю…
Она не ответила – чирикнула, словно подала голос раненая птица.
– Не знаешь, живой он или нет? Да встряхнись ты, в конце-то концов!
– Там и не узнаешь… Не поймешь…
– Где – там, Анна?
Отбросив ненужную сдержанность, Иван сделал то, чего никогда не позволил бы себе при других обстоятельствах: коротко замахнувшись, ударил Анну по щеке раз, другой. Третьей пощечины не понадобилось. Она выдохнула полный отчаяния ответ:
– Арестован. Час назад лично начальник УМГБ за ним приехал.
И только теперь Борщевскому пришлось ее удерживать – глаза закатились, подогнулись ноги, Анна потеряла сознание.