– Дурак ты, Хомич! Институт кончал, свыня, а все равно дурачок! Чего лыбишься? Я вообще беспризорник был! А в детдоме плохо учился! Со мной учителя воевать перестали! Знаю буквы – и ладно! Я газеты только для раскурки и растопки понимаю, сечешь? Но даже я знаю, Хомич: вот это вот называется го-бе-лен! И его, дурня ты кусок, на стену вешают! Не ковер, смекаешь?
Если рыхлый, испуганный, обливающийся потом толстяк и собирался что-то промямлить в свое оправдание, Костя Дубовик не оставлял ему такой возможности. Каждое сказанное слово вбивал в приоткрытый рот своей жертве, словно припечатывал.
Кулаком.
Хотя с этим было сложнее: полноценного кулака Костя сжать не мог ни правой, ни левой рукой. На левой не хватало указательного пальца. Верхние фаланги среднего и безымянного тоже пришлось отнять. На правой в госпитале удалось сохранить все, лишь на месте мизинца торчал обрубок.
Военврач считал чудом, что саперу удалось сохранить обе руки. Дубовик в чудеса не верил, ему больше нравилось им самим придуманное объяснение: мол, сапер ошибается один раз, но и повезти ему однажды тоже может.
Так или иначе, с оружием Костя даже покалеченными руками научился управляться ловко. Когда явился прошлой весной устраиваться в милицию, Гонта сперва сильно засомневался.
Да, согласился начальник, война не закончилась, в тылу бандитизм, работы навалом, недокомплект. Однако не до такой же степени, чтобы брать на оперативную работу комиссованного, у которого, извините, полторы руки.
Тогда старший сержант Дубовик не обиделся. Просто попросил Дмитрия дать ему пистолет и автомат, вывезти за город, в лес, а там товарищ майор все увидит.
Вернувшись обратно в управление в компании уже довольного собой фронтовика, которого по уму следовало бы считать инвалидом, Гонта впервые за долгое время растерялся. Впрочем, это состояние майор быстро преодолел, приняв от Кости заявление и поставив на довольствие.
Дубовик был одним из трех оперативников, формально числившихся в отделе уголовного розыска. На самом же деле четкого разделения обязанностей у сотрудников отдела милиции города Бахмача и Бахмачского района не было. И в ближайшем будущем не предвиделось. Милиция занималась всем, от грабежей до пьяных драк. Конечно, такое положение дел невероятно утомляло. Поэтому, когда Гонта велел бросить все силы розыска на расследование громкого бандитского нападения, сотрудники не скрывали облегчения.
Каждый понимал – передышка временная. Вычислив банду, придется уступить место МГБ, о чем Гонта сразу и честно предупредил.
Среди оперативников, как и вообще среди вверенного ему личного состава, не было никого с опытом работы в органах. Однако они взяли бандитский след довольно быстро, лишний раз убедив Дмитрия: вот что получается, если упорно двигаться в одном направлении, а не распыляться по мелочам.
Героем дня Гонта по праву считал именно Дубовика.
Это ведь Костя вычислил, где находится «французский гобелен ручной работы с изображением льва и львицы перед спариванием». Именно с таким описанием он значился под номером двадцать шесть в полученном от начальника УМГБ списке похищенных ценностей.
Всего там было указано сорок три позиции, и оставалось полагаться на цепкую память вчерашних фронтовиков. Ведь самих предметов никто из них, включая Гонту, в глаза не видел. А некоторые названия вообще не поддавались разгадке. К примеру, Дмитрий хоть и служил в милиции раньше, не готов был, глядя на ювелирное изделие, ответить, диадема перед ним или нет. Между тем в перечне трофеев значились даже две диадемы.
Поэтому Гонта решил чуть позже особо отметить Костю. Как именно – придумается. Пока же он вместе с остальными стоял и молча наблюдал, как Дубовик ловко и агрессивно работает с подозреваемым.
Звали того Лев Карпович Хомич. Навела на след Люська Молдаванка, по паспорту – Людмила Леонидовна Топорчук, получившая прозвище благодаря факту своего рождения в Бессарабии. Каким ветром занесло двадцатилетнюю девушку аж в Бахмач, никого из ее знакомых мужчин не интересовало. Их больше волновала сама Люська из парикмахерской, которая вела достаточно свободный образ жизни. Делить койку Молдаванка предпочитала не с мелкой шушерой. Призналась как-то в доверительном разговоре: одно время терлась возле уголовников, больше не хочет. Теперь предпочитала держаться мужчин серьезных. Как вот Лев Хомич, ответственный работник ОРСа[31].
На оперативной связи в милиции, конкретно – у Дубовика, девушка легкого поведения состояла с тех времен, когда еще вертелась в уголовной среде. Позже, опять-таки в откровенной беседе, пояснила Косте: оборвала все, связывающее ее с уголовщиной, лишь только подписалась давать информацию милиции. Дубовик оценил ход: Люська Молдаванка обезопасила себя одновременно и от милиции, и от преступных связей. Ведь если нет этих связей, не о чем и докладывать милиции. Ну а коли нет нужды стучать, так и не засветится однажды перед не знающими жалости уголовниками.
Начав розыск, оперативники раскидали нужную информацию веером.
Что-то из награбленного непременно должно всплыть, причем – в ближайшее время. Версию выдвинул сам Гонта, как только все сошлись в едином мнении, чьих это рук дело. Представляя состав и понимая характер банды, Дмитрий предположил и остальные с ним согласились: в вагонах искали, помимо прочего, продукты. Не найдя их среди сгруженного в кузова трофейного барахла, бандиты непременно станут искать способ совершить натуральный обмен: к примеру, толкнуть какую-нибудь диадему за картошку, крупу, хлеб и сахар.
Общую оценку трофеев Гонта представлял себе весьма приблизительно, допуская – для бандитов ценность каждой вещи определяется количеством продуктов или денег, которые можно за нее получить. Поэтому прикинул: нужно по возможности контролировать в ближайшие дни не только городской базар, но и прочие места, где сосредоточены продуктовые склады. Рядом с продуктами или продуктовыми карточками всегда есть люди, к которым давно пора внимательно присмотреться. И Люська Молдаванка старалась общаться только с этим контингентом.
Она получила нужные инструкции от Дубовика. Услышав, что в обмен на любовь может получить в подарок вещь, взятую с серьезного убийства, девушка сама испугалась. И через два дня по условленному каналу связи вызвала Костю на свидание. Так он, а затем и Гонта узнали: на полу в квартире ответственного работника ОРСа Льва Хомича появился новенький ковер. То есть на вид не такой уж и новый, просто три дня назад, когда Люська встречалась с кавалером для любви в той же комнате, коврика с двумя львами на полу не было. Да к тому же хозяин предложил, со слов Молдаванки, обновить ковер, изобразив страсть прямо на нем. На полу, словно лев со львицей.
Остальное – дело техники. Толстый снабженец, как с налету выяснил Костя, выменял гобелен со львами на три буханки хлеба, мешок крупы и четыре банки американской тушенки. Дальше Дубовик сгреб Хомича в охапку, искалеченные руки хватку не ослабили. Наоборот, кажется, перепугали жулика еще сильнее, да еще в придачу к Костиному рыку:
– Когда?
– Вчера! – проблеял Хомич и тут же искренне, даже не пытаясь вызвать к себе жалость, просто констатируя факт, как бы предупреждая, признался тем же дрожащим голосом: – Товарищи, я обмочусь сейчас.
– На здоровье! – Дубовик вновь тряхнул его. – Можешь хоть обосраться! Штаны тебе поменять никто не даст! Так в камеру и пойдешь вонючий! У нас там уже сидит контингент, и тот народец не сильно любит, когда к ним кидают вонючку! Думаешь, тебя там помоют?
– Не надо! – снова заблеял снабженец, неуклюже маша вокруг себя полными, но какими-то ненастоящими, тряпичными руками. – Не надо! Я все скажу!
– Что ты скажешь? Что ты, морда твоя жирная, можешь мне тут сказать?
Гонта понял – пора вмешиваться. Шагнув вперед, коротко приказал:
– Пусти его, Костя. Правда обоссытся, еще замараешься. Хватает вонищи тут без его дерьма.
Дмитрий нарочно держался грубо. Немного переигрывал. Но это лишь помогало – колоть Хомича нужно было немедленно, не оставляя ему шанса оценить создавшееся положение трезво.
Так разведчики «потрошили» захваченных «языков».
Захватили снабженца быстро, без лишнего шума. Информацию от Люськи получили утром, но брать Хомича в жернова решили под вечер, дома. Благо, тот жил один, а вот внезапное исчезновение начальника вызвало бы подозрения на службе. Гонта допустил, что Льва Карповича могли пасти «клиенты». А топорно сработать, дать им сигнал тревоги майор не имел права.
Ослабив хватку, Дубовик резко оттолкнул снабженца. Тот, пытаясь устоять, засеменил ногами, упал задом на краешек дивана, не удержался и сполз на пол, прямо на разложенный вместо ковра гобелен со львами. В следующий миг Гонта повис над ним, отрывисто велел:
– Встать.
Не кричал, однако подобный тон подействовал на толстяка намного сильнее. Опираясь о край дивана, Хомич выпрямился, изо всех сил стараясь сохранить хотя бы в собственных глазах остатки достоинства. Вытер блестящий от пота лоб, уже не блеял – словно рапортовал:
– У меня язва, товарищ…
– Чего?
– Извиняюсь… Гражданин майор, язва у меня. И сердце. Нельзя мне в тюрьму.
– Ты думал, мы тебя дома оставим? Под домашним арестом? Ты вообще думал о чем-нибудь, сволочь? Людям жрать нечего, а ты тут со своей язвой…
– Излишки это!
– Ага, излишки? Откуда они у тебя взялись, расскажи мне? Еще лучше – напиши! Подробно, как у графа Льва Толстого в романах! И признание твое чтобы тянуло, крыса тыловая, на первый том «Войны и мира»! Ясно тебе?
– Ясно! Ясно, гражданин майор! Во всем признаюсь, про все напишу! Только не надо меня в общую камеру! Язва у меня, пузырь плохо держит, когда сердце колотится! Там же такой контингент… Сами же знаете…
– Я, Хомич, все знаю. Добре, что ты тоже имеешь понятие, что тебя ждет, морда. Поэтому предлагаю тебе такой вариант. Роман свой излагаешь прямо тут. Во всех подробностях. Вспоминаешь и старательно записываешь, что, когда, куда, кому, сколько. Глубину раскаяния своего отдельно пропишешь. С тобой останется наш сотрудник, не вздумай дурить.
Этот решение пришло только сейчас. Войти в дом незаметно удалось. Получится ли вывезти Хомича в управление, не привлекая внимание, – тот еще вопрос. Поэтому Гонта решил рискнуть. Пока с задержанным побудет кто-то из оперативников. Уже максимум через час он пришлет сюда пару милиционеров, пускай скрытно выводят «языка».
– Понял меня? – переспросил он грозно. – Бумага есть в хате?
– Найду, найду! Обязательно найду! – Снабженец так интенсивно закивал головой, что Дмитрий подумал – сейчас оторвется, покатится просто ему под ноги.
– Ладно. Пока быстро говори, откуда гобелен.
– Вы про коврик?
– Он дурку валяет, товарищ майор, – послышался из-за спины голос Дубовика, отчего голова Хомича стала втягиваться в плечи.
– Время тянешь, сволочь. Откуда гобелен?
– Не знаю…
– Что ты сказал сейчас?
Пора заканчивать спектакль – Гонта всерьез начал терять над собой контроль после этой фразы.
– Вы не поняли… не поняли, гражданин майор! Я не знаю, откуда он у него… Коврик… Гобелен… Не представляю, откуда он его выкопал…
– КТО?!
– Васька! Васька Кривой! Я просил его… велел не приходить… не появляться в городе без дела… А он говорит – как раз по делу! Вот, говорит, возьми, вещь стоящая, иностранная, трофейная…
– Так и сказал – трофейная?
Вместо ответа голова Хомича вновь интенсивно затряслась.
– Кривой откуда знает? Он же сявка вокзальная?
– Понятия не имею! Не поверил! Покажи, говорю! Показал. Гляжу – правда, дорого вещь стоит. Поторговался я, конечно…
– Хватит. Прекращай свой словесный понос.
Ну вот. Теперь майор Гонта уже наверняка знал дальнейшее направление поиска.
– Костя, Петро, слышали? – спросил он, не оборачиваясь.
– Мелковат Кривой для этого, – отозвался Петро Синельников, направленный сюда, в Бахмач, прошлой осенью по разнарядке из военкомата. Бывшему командиру стрелкового взвода было все равно, где служить в мирное время: семья погибла под бомбами в сорок третьем, когда широким фронтом шло наступление на киевском направлении.
– Не его уровень, – согласился Гонта, машинально поправляя портупею и одергивая гимнастерку, убирая складки. – Только никто и не говорит, что Кривой был в том деле. Но где-то он гобелен взял. И, мыслю я, цепочка тут короткая. Значит, быстро мне Кривого пред ясны очи. Юрченко! – окликнул майор третьего опера, самого старшего по возрасту из всех троих, служившего в разведке на Втором Белорусском. – Останешься здесь, с нашим писателем. Пускай пишет, пока рука не отпадет. Я – в управу. Вопросы будут?
– До ветру мне можно? – осторожно, словно боясь услышать отказ, спросил задержанный.
Вытрясти показания из мелкого вора Васьки Кривого оказалось еще проще.
Здесь Гонта тоже все рассчитал верно. Хомич, жулик и спекулянт, наловчился сбывать налево все, что мог раздобыть, пользуясь служебным положением. Не испытывая особой потребности в продуктах, он скупал, чаще всего за бесценок, дорогие вещи у всякого, кого продавать их заставляла нужда. С барыгами старался дела не иметь, обоснованно опасаясь – они рано или поздно приведут к нему милицию. А вот напрямую у воров брать не гнушался. При этом Хомича и ему подобных не волновало происхождение добра, которое попадало в руки.
Им, и без того перепуганным, однако не имеющим прямого отношения к уголовной среде гражданам, приходилось втолковывать: какую-нибудь брошку довоенной работы, купленную по случаю для жены или любовницы, могли снять с трупа. Да и то – не до всех сразу доходило. Личностям же вроде Васьки Кривого, рецидивистам, не нужно специально объяснять, чем грозит хранение и сбыт добычи, взятой на «мокром» деле. Кривой, известный не только в городе, но и во всей округе вор, признавал вину, если брали с поличным. Однако, когда предъявить ему граждане начальники ничего не могли, занимал прочную, непробиваемую оборону. Васька славился репутацией человека, близко не рискующего подойти к чему-либо, связанному с «мокрым». И пользовался этим в полной мере. Это, прежде всего, очень помогало ему самому, когда где-то совершалось очередное убийство с целью ограбления.
Зная умение Кривого держаться подальше от подобных случаев, милиция даже не тратила на него время. Однако военное и послевоенное время внесли коррективы. Дело в том, что закон суров, но он – закон. Поэтому вор-рецидивист Кривенко Василий Игнатьевич, 1903 года рождения, осужденный в мае 1941 года, войну и оккупацию пересидел в лагере за Уралом. Окончание срока подошло к маю 1945 года. После чего гражданин Кривенко вышел на свободу с чистой совестью, вернулся в родные края, осмотрелся и понял: полностью избегать всего, что так или иначе связано с убийством, у него пока не выйдет. Единственный выход – по возможности сводить такие контакты до минимума.
Здесь, понял Гонта, как раз был такой случай. А еще Дмитрий лишний раз убедился в своем умении чувствовать природу таких, как Кривой. Майор рассчитывал на то, что Васька просчитал ситуацию давно. И уже ввязываясь в нее, представлял, какая опасность грозит, если «граждане начальники» напрямую соотнесут его с человеком, рядом с которым он оказался. Стоило Кривому перешагнуть порог кабинета, Гонта увидел выражение лица задержанного и понял: не ошибся. Значит, недолго придется возиться.
Его ввели Дубовик и Синельников. С ходу поздоровавшись, Васька тут же задал майору короткий вопрос, услышал такой же короткий ответ. Затем Кривой поднял руки, скованные наручниками, перед собой на уровень груди и заявил:
– Хочу признаться чистосердечно. Бес попутал, Дмитрий Григорьевич. А вот они – свидетели.
– Мы твоего договора с бесом не слыхали, – заметил Костя.
– Ага. И не видели, как он тебя путал, – добавил Петро. – Так что, Кривой, ты тут девочку из себя не строй. Такие, как ты, девочками даже не рождаются… сдается мне.
– Со всем согласен, граждане, – покорно признал Васька. – И все равно, гражданин майор, мы можем с вами остаться тет-а-тет?
– Чего еще по-французски знаешь? – усмехнулся Гонта.
– А это разве на французском? Я думал, просто так.
– Что – просто так?
– Ну, вроде присказка у интеллигентов такая.
– Ладно, интеллигент, поговорим. Обождите, хлопцы, пока. Передохните чуток.
Дубовик с Синельниковым охотно подчинились. За несколько даже не дней – суток, истекших с момента нападения на станцию, предложение немного перевести дух оба услышали от своего начальства впервые.
А через пятнадцать минут после того, как за обоими закрылась дверь, Дмитрий Гонта не просто получил подтверждение своим подозрениям. О том, кого надо искать, догадывались не только Дубовик и Синельников. Главного подозреваемого определили в первые же часы. Других версий не было, кажется, ни у кого из сотрудников городской милиции, включая участковых. Вор Васька Кривой лишь окончательно и безоговорочно их подтвердил.
Ведь, только войдя, уточнил, о ком именно от него хотят узнать граждане начальники, верно ли он все понимает. А подчиненные не удивились, услышав это.
Но Гонта, оставшись наедине с задержанным, после короткого и предметного разговора узнал, где наверняка окопались и прячут награбленное бандиты.
Банда Ржавого.
Больше некому.
И теперь лично для майора Гонты начиналась самая сложная часть задуманной им операции. Он во что бы то ни стало должен сейчас выиграть время. Причем не только у МГБ, но и у своих подчиненных. От которых тоже придется пока скрыть место, где базируется вооруженная до зубов группа Григория Ржавского, военного преступника по кличке Ржавый.
По поводу него имелось отдельное указание – живым можно не брать.
– Расклад, мужики, следующий.
С того момента, как Гонта определил Ваську Кривого в камеру, обратный отсчет начался. Пульсировали минуты, и Дмитрию не хотелось тратить время попусту. Поэтому, пока мчался на мотоцикле домой, где ожидали Соболь и Борщевский, сложил в голове окончательный план. На обсуждение не выносил: просто собрался огласить его бывшим разведчикам. Решение принято, теперь они получали конкретное задание. Выполняя которое, должны действовать по обстоятельствам – как на фронте.
– Итак, дано. Ржавский Григорий Филиппович. Год рождения – одна тысяча девятьсот десятый. Место рождения – город Чернигов. Рост средний, волосы русые, глаза голубые, об особых приметах пока не сообщается.
– Что значит – пока? – не понял Иван.
– Могли появиться. Он в розыске уже полтора года. Судя по документам из архива абверкоманды, шрамов на морде, как и ничего другого, чем бы он выделялся, у Ржавого не было. Кто знает, вдруг теперь есть… Дело не в этом. Вот, любуйтесь и слушайте дальше.
Выложив на стол фотографию, с которой смотрел мужчина среднего возраста без особых примет, Гонта продолжил:
– Осужден за бандитизм в тридцать девятом. Бандитское нападение на инкассаторов, с убийством. Дело прозвучало громко, хорошо помню, как по району рассылали ориентировки. У нас-то по большей части тихо, убивали не часто, слава богу… Так, ладно. Значит, кличку свою Ржавый уже тогда носил, а вот главарем банды не был. Подрезали инкассатора финкой, такую же нашли при обыске там, в «малине», где банду накрыли. Кто убивал – по-моему, тогда точно не установили. Никому на себя брать такое дело неохота, доказательств никаких. Пальцы с рукоятки вообще сняли женские: содержательница притона, где они тихарились, любовница одного из бандитов, сало ею резала. Понятно, на дело с лихими ребятами не ходила. Я это к тому говорю, чтобы понятно стало, почему главаря подвели под высшую меру по совокупности, а остальным навесили крупные срока. Дальше так. Весной сорок второго бандит Ржавский подал заявление на фронт, желая сражаться за Родину, за Сталина и искупить вину кровью. Был зачислен вместе с такими же в штрафную роту, подробности в деле есть, нам сейчас они не нужны. Ну а летом того же года дезертировал.
– Следовало ожидать, – кивнул Соболь.
– Явление знакомое, – подтвердил Гонта. – Сдавшись в плен, попал в диверсионную школу абвера. О его подвигах там тоже известно, но пропустим. При отступлении немцам удалось уничтожить не все документы. Среди сохранившихся нашлось личное дело Ржавского, снят в немецкой форме. Куда он девался, не знает никто, хотя некоторых курсантов удалось захватить. Не видели Ржавого ни живым, ни мертвым. Но летом прошлого года здесь, по округе, пошла пошесть[32] бандитских нападений. Была засада, чуть не накрыли, группа прорывалась с боем. Осталось двое убитых, одного тяжело ранили. В больнице умер, но его успели допросить. Так выяснили, что главарь банды – тот самый Григорий Ржавский, вооружены они трофейным оружием. Состав – десять человек.
– Семь, – вставил Борщевский. – Уже семь.
– Не скажи. – Гонта закурил. – Кто знает, может, с того времени у них пополнение было. Обращаю ваше внимание, мужики: Ржавому нечего терять, и, кроме того, он прошел специальную подготовку в школе диверсантов. Пускай даже ускоренную, но кое-чему обучен. Есть там еще двое бывших курсантов, вовремя сделавших ноги. Остальные – сброд: полицаи бывшие, каратели. Не успели уйти с хозяевами, схоронились кто где.
– Они, выходит, больше двух лет по лесам партизанят? – Удивление Борщевского было искренним.
– Я в тылу, Ваня, с сорок четвертого. Положение обязывает ковырять ситуацию. Если тебе интересно, поясню. Когда началось массовое бегство, о своих цепных псах хозяева думали в последнюю очередь. Подразделения вспомогательной полиции или оставляли прикрывать отход, или просто бросали на произвол судьбы. Полицаи уходили подальше от мест, где успели нагадить, потом каждый был уже сам за себя. Самые ушлые обзаводились фальшивыми документами, смешивались с обычными людьми. Освобожденные территории, бардак, все способствовало. Тю ты, у нас в районе история была: полицай из Богодухова с документами красноармейца попал в госпиталь, там его даже подлечили, комиссовали. Типус пристроился в одном селе у вдовы, мужиков-то не хватает. Так филонил почти год, пока не раскусили. Удрал в лес, около месяца ловили. – Гонта снова закурил. – Я трачу время на этот разговор только затем, чтоб вы понимали, с кем придется иметь дело. Ну и картина нападения косвенно подтверждает: бандитов таки не меньше семи.
– Согласен, – вновь кивнул Павел. – Глядите, мужики: они на трех машинах приехали, если ошибки нет.
– Почва влажная, мягкая, – напомнил Гонта. – Следы трех автомобилей, верно все. К тому же свидетели есть, видели колонну.
– Вот и считаем. – Соболь загнул сразу три пальца. – Уже трое, за баранками. Да в каждой кабине по бойцу. – Он сжал кулак и согнул мизинец другой руки. – Допустим, еще один человек болтался где-то в кузове. Информация о составе банды какой свежести, командир?
– Осень прошлого года.
– Точнее?
– Ноябрь.
– Еще точнее?
– Конец месяца.
– Значит, считай – декабрь. Когда они активизировались в округе после того?
– Легли на дно. – Гонта заметно оживился. – Слышь, Павло, а ты правильные вопросы задаешь. Не думал в органах послужить?
– Благодарствую, – последовал сдержанный ответ. – С органами я уже познакомился слишком близко, чтобы там еще и работать.
– Понял, извиняюсь. Проехали. Значит, что имеем? Только сейчас припоминаю – никто о Ржавском не слыхал, почитай, до конца этого января. Поговаривали, убрались они совсем. А с началом февраля опять началось. Видать, уходили, зализали раны, отлежались. Может, где еще пошуровали. Теперь вернулись. Ржавый – главарь, ему в родных местах командовать ловчее. И если за это время к ним никто не примкнул… – майор выдержал паузу, подводя в уме окончательный итог, – если никто к ним не присоединился… Таки да, хлопцы, семеро их должно быть.
– Как дважды два.
– Вот. А база у них на старой усадьбе, это километров десять на север, в лес.
– Если, конечно, твой «язык» не соврал, – вставил Борщевский.
– Вряд ли. Ему не выгодно. Наоборот, Васька опытный, ситуацию прокачал, как положено. Зачтется такое признание обязательно. Тем более бояться мести Кривому не надо. Я на пальцах изобразил: скорее всего, никого в живых не оставят, всех покрошат автоматчики. Кто уцелеет – вышка, без вариантов. Кривой еще и героем станет при хорошем раскладе.
– Что за усадьба?
– Одно название, вообще-то. До революции местный богатей жил. Так, уездный князек. Потом селяне все разгромили, растащили. Долго была чем-то вроде дома с привидениями. – Гонта усмехнулся. – От города хоть недалеко, однако и не рядом. Под учреждение не приспособишь. Хотели коммуну создать для беспризорников, потом что-то вроде лагеря детского. В конце концов приспособили под склад. В войну там немцы пленных держали. Теперь вот пустует. Но крыша над головой есть, а главное – подвалы. Мыслю так: трофеи складировали там, обитают рядом. Жрать нечего, вот и решили помаленьку скидывать добро в обмен на продукты по своим каналам. Должны были влипнуть, я предполагал.
– Наша задача какая?
– На удивление простая. – Дмитрий взглянул на часы. – Пока текст песенки, которую мне один на один спел Васька Кривой, никто, кроме вас, не знает. Декорация – задержанный думает. Я возвращаюсь назад, снова его вызываю. Кривой уже должен все обдумать, написать мне признание. Дальше я даю информации ход. Долго волынить не смогу, но пока доложу, пока в области переварят, пока примут решение… Короче говоря, автоматчики могут выдвинуться из Чернигова часа через три.
– А здесь разве солдат не хватает?
– Уточняю расклад, Ваня. Начальник УМГБ дал понять: все контролирует лично. Значит, и автоматчиков пришлет из области. Если вообще сам с ними не прискачет. Так что нам нужно всего лишь быть на шаг впереди полковника Коваля. У нас три часа, не больше. Считайте, вам двоим надо совершить диверсию. Уничтожить вражескую базу стратегического значения. А я прикрываю тылы и занимаюсь обеспечением. Так что, подбиваем бабки?
– Валяй, командир, – сказал Соболь. – Расклад понятен в целом, но закрепить не мешает.
– Добраться к старой усадьбе. Ликвидировать банду Ржавого. Если трофеи там же – уничтожить. Лучше всего – подпалить, но по ситуации. Если трофеев Жукова там не окажется, найти способ вычислить, где все спрятано. Тогда снова получаем выигрыш по времени, ведь Коваль все равно не узнает ничего. Мы же, так или иначе, уничтожим груз, но уже чуть позже. Только сдается мне, барахло там, где Ржавый. У него не такой широкий выбор мест, где можно схоронить добро. Принимается?
– Трое на одного, – ухмыльнулся Борщевский. – Нормальный расклад, Григорьич. Фронтовой. Помнишь, как в сорок третьем под Бурлуком…
– Отставить воспоминания. – Ладонь Гонты легонько хлопнула по столу. – Вопросы еще будут?
– Ты про обеспечение говорил, командир, – напомнил Соболь.
– Все в мотоцикле. Ну, в коляске то есть. Неучтенного оружия навалом, конфискуем скорее, чем успеваем оформлять. Автоматы, пистолеты, револьверы, даже гранаты есть. Все боевое. Пошли вооружаться?
– Хоп!
Хлопнув от нетерпения в ладоши, Соболь вскочил первым и быстро вышел из дома во двор. Поднялись и Гонта с Борщевским, двинулись за ним. Но у дверей Иван неожиданно остановился, несильно сжал Дмитрию локоть.
– Погоди. Два слова еще.
Ожидая чего-то подобного в свете недавних разговоров, внутренне даже угадывая, что хочет сказать Борщевский, майор обернулся. Глаза встретились.
– Ну?
– Пашке знать не обязательно. Ты послушай. Я и дальше уверен: товарищ Сталин ничего не знает. Руководителя просто не информируют обо всех безобразиях в стране. Она большая, наш Бахмач на карте – тьфу. У Соболя свои счеты с МГБ, он в университете учился, математику знает. Думает иначе. Не будь здесь Павла, я бы разговаривать с тобой не стал, веришь?
– Верю. – Ответ прозвучал так же искренне, как и сказанное.
– Если бы и стал, то лишь для того, чтобы потом сесть и написать в Кремль, лично товарищу Сталину, какие дела Берия творит за его спиной. Тебе не с руки – мне сподручно. И не думай – Анна, все наши дела сюда никак не касаются. Наоборот, расписал бы я в письме своем обстоятельно, как начальник УМГБ по приказу Берии давит на тебя, фронтовика, героя войны, гвардейца. Вступился бы ради Анны. Ей же спокойнее, если у тебя нету неприятностей.
– Спасибо, Ваня.
– На здоровье. Мне надо, Митя, чтобы ты знал: не за тебя я сейчас с Соболем вдвоем на твое задание пойду. Ржавый пацанов положил на станции, зеленых совсем. Только служить начинали, на войну опоздали, видал я такую детвору. А государственная безопасность на маршала Жукова капканы ставит. Тоже, считай, на армию. Не Жуков голодом мое село заморил, Митя. Там не бойцы Красной Армии в оцеплении стояли, абы люди не выползали за околицы. Товарищу Сталину донесли про неурожай, сами здесь свои порядки наводили… гады… Главное: я офицер, кадровый. Берия открыл охоту на Жукова – выходит, на всех военных. Согласен?
– За честность еще раз спасибо, Иван.
– Ради бога. Так что не за тебя иду, Григорьич. За себя.
Отпустив локоть майора, Борщевский зачем-то провел ладонью по бритому черепу. Шагнул через порог, что-то вспомнил, повернулся, добавил:
– Вообще… Я вот наговорил тебе тут сейчас… Так это я себе, Митя. Не тебе.