Поддаваться панике начальнику УМГБ по должности не полагалось.
Ощущения, которые испытывал в настоящий момент подполковник Коваль, были не то чтобы совсем уж паническими. Скорее появилась тревога, которую чем дальше, тем больше усиливало полное непонимание происходящего. А вот этого Коваль допускать был не должен.
Любое непонимание возникает из-за неверной оценки событий. Она же, в свою очередь, может косвенно указывать на недостаточную профессиональную подготовку того, кто оценивает. В конечном итоге все подводит к неприятному не только для начальника УМГБ, но для любого человека при должности выводу: он занимает не свое место. Хуже, если эта мысль придет в голову вышестоящему руководству. Тогда дело совсем плохо.
Амба.
Именно это вызвало нежелательную для подполковника панику. Коваль был уверен в себе. Он понимал – находится на своем месте, работу исполняет хорошо. Служит преданно. И на своем бастионе надежно защищает безопасность государства. Однако было важное обстоятельство, заставлявшее Коваля нервничать.
Происходило же вот что.
Подполковник, будучи человеком на своем месте, прекрасно знал, как работает Система. Потому отдавал себе отчет: в течении ближайших дней он обязан если не справиться с поставленной задачей, то хотя бы найти ответы на ключевые вопросы. Иначе там, наверху, в Москве, руководство получит все основания усомниться в его компетентности. Что последует за подобными выводами, лучше не прогнозировать.
Интуиция подсказывала: арестованный по его приказу начальник местной милиции должен знать большинство ответов. Велев майору Гонте сдать оружие, Коваль все равно в глубине души сомневался, что поступает правильно. Арест выглядел более чем странно. Как ни крути, именно Гонта в короткий срок установил не только преступников, но и место, где они скрываются. Да, на отправку солдат понадобилось время. Только Коваль, лично выехавший в Бахмач, оказался в тупике, когда начальник районного МГБ Аникеев доложил: кто-то умудрился перестрелять в старой усадьбе банду Ржавского. А похищенные трофеи сгорели в подвале. Вот с этого момента Коваль и почувствовал тонкий, возможно – иллюзорный намек: майор Гонта что-то скрывает.
Начальник УМГБ при иных обстоятельствах мог прижать фигуру позначительнее начальника милиции. Без особых последствий для себя. Нынче все усложнялось.
Во-первых, рядом постоянно находился Лужин, держа при себе Густава Винера, как собачку на поводке. В статусе немецкого товарища Коваль пока не разобрался окончательно, да и не слишком хотел. Подполковника больше тревожил статус московского майора. Несмотря на разницу в званиях, полномочия Лужина, вне всяких сомнений, были шире и масштабнее, чем у самого подполковника. В конце концов, именно посланник Берии представлял для Коваля сейчас определенную опасность. Поймет, что руководитель управления МГБ со своими обязанностями не справляется, доложит по инстанции – и вполне может получить приказ поступить с Ковалем так, как тот сам поступил с Гонтой несколько часов назад. Стало быть, подполковник должен делать поправку на Лужина, а это существенно ограничивало его собственные возможности.
Во-вторых, надо учитывать строгую секретность самой операции, ее дальний прицел и фундамент, на котором она покоилась. Это – личная и взаимная неприязнь члена Политбюро ЦК Компартии Лаврентия Берии и Георгия Жукова, Героя Советского Союза, маршала Победы. Не будь такой серьезной и небезопасной составляющей, Коваль смело мог бы рассекретить все деликатные обстоятельства дела, тем самым ускорив приближение момента истины. Сейчас даже Аникеев не имел права знать всего.
Как результат, Коваль оказался фактически один на один с ситуацией, которая внезапно как бы сама собой разрешилась – и тем самым усложнилась еще сильнее. Теперь счеты Жукова и Берии отошли на второй план. Пропавший вместе с военным преступником Григорием Ржавским груз прямо касался вопросов государственной безопасности. Личный представитель всесильного Берии вряд ли захочет, чтобы ответственность за проваленное задание легла на него. И если в самое ближайшее время подполковник не получит нужную ниточку, потянув за которую, размотает сложный клубок, майору Лужину придется искать «стрелочника». Начальник областного УМГБ – подходящая кандидатура.
Наконец – пункт третий, тоже важный. Ставя несколько дней назад на Гонту, подполковник лишь приказывал начальнику милиции выполнять свою работу. Надо признать, Коваль не ошибся: майор, бывший полковой разведчик, дело знал добре. Однако суть необъяснимых пока подозрений состояла в том, что именно Гонта попал в ограниченное число людей, посвященных в суть происходящего настолько полно, насколько позволяла ситуация.
Проще говоря, Гонта знал, что нужно искать. При этом понятия не имел о содержимом злополучного третьего вагона. И уж тем более – о том, чьи трофеи бандиты захватили на самом деле.
О связи вагонов с персоной маршала Победы в Бахмаче знал только один человек – начальник районной управы капитан МГБ Аникеев. И то не до конца. Вряд ли немцу вообще говорили что-либо о Жукове. Зато Винер имел непосредственное отношение к тому, что везли в третьем вагоне.
Груз представлял для Лаврентия Павловича Берии ценность даже более важную, чем победа в невидимой постороннему глазу борьбе с Георгием Константиновичем Жуковым.
Поэтому, рассудил подполковник, Берия, возможно, махнул бы рукой на потерю трофеев как вещественных доказательств… скажем так, личной нескромности маршала Победы. Вряд ли этим эпизодом ограничатся. Раз за Жукова взялись на самом верху, его прижмут не сейчас, так позже. Маршала уже отозвали из Берлина, наверняка пакуются новые вагоны с трофеями, и охоту можно продолжить. Капкан непременно захлопнется. Но вот бесследного исчезновения груза, который был в третьем, неучтенном вагоне, Берия не простит.
Никому.
Опасения Коваля на этот счет московский майор наверняка разделял. Лужину, как и ему самому, хотелось если не вернуть те контейнеры, то хотя бы получить неоспоримое подтверждение: все сгорело, бандиты замели следы, подобного предвидеть не мог никто. Но неуклюжий немец ранее доказал – ничто не сгорело. А нынче, с рассветом, Коваль и Лужин привезли Винера в старую усадьбу, на место пожара. Немец обследовал пепелище, что-то пояснил куратору на своем языке. А майор перевел: мол, теперь даже экспертиза не понадобится. Того, что они ищут, в подвале нет. И, возможно, никогда не было.
Коваль вздохнул. Придется снова вернуться к той же точке отсчета, на которой стоял, когда его ввязали в эту странную историю.
«Итак, пройдемся еще раз», – мысленно сказал он себе.
Шайка военных преступников, возглавляемая предателем и изменником Григорием Ржавским, уже там, на станции, могла убедиться: содержимое контейнеров третьего вагона не представляет для них никакой ценности. Почему не бросили в таком случае? Они и без того завладели жирной добычей… Тем не менее они имитируют уничтожение ненужных ящиков в ярком пламени. Вскоре кто-то предает огню все трофеи, уже по-настоящему. Вот только груз, имеющий государственное значение, снова уберегли, сохранили и спрятали.
Обсуждать ситуацию с Лужиным и Аникеевым – толочь воду в ступе. Коваль вместе с ними осмотрел не только пепелище, но и усадьбу, ставшую полем боя непонятно кого с кем. Подполковник на обратном пути, трясясь в автомобиле, сделал неожиданное открытие. Которое лежало на виду, надо было лишь сопоставить очевидные факты.
Первый: о том, что украдены и сожжены не просто военные трофеи, а имущество маршала Жукова, знало ограниченное число лиц. Сам Коваль, Лужин и капитан Аникеев.
Второй: еще меньше народу знало о содержимом третьего вагона. Это те же плюс Густав Винер. И Аникеева ввели в курс только в самых общих чертах.
Но о месте, где скрывается банда Ржавого и, возможно, хранится все похищенное, знал, кроме него самого, только один человек.
Майор Гонта.
Вот третий факт, который у начальника милиции вряд ли получится оспорить. Или же придется назвать имена тех, с кем он поделился этой информацией.
Причем – и это надо понимать! – бывший разведчик вычислил Ржавского и его людей раньше Коваля. Насколько раньше? Как быстро сообщил? Не тянул ли время? Если тянул – для чего Гонте все это? Не играет ли майор некую свою игру – или, может статься, не свою? От офицера, десятки раз ходившего за линию фронта лично, вполне можно ожидать любой хитрой комбинации. Гонта не из тех, кто боится рисковать. И снова вопрос – а для чего? С какой целью?
И все-таки не желание получить ответы подтолкнуло Коваля к решению арестовать Гонту. У него уже появились другие вопросы к майору. А вот если бы они не возникли, кто знает, может, подполковник и стал бы копать в другом направлении.
Правда, со своими, личными вопросами Коваль снова оказывался с Гонтой один на один. Он чувствовал: майор далеко не так прост. И кто знает – вдруг, потянув за одну, вроде совершенно постороннюю ниточку, он размотает один за другим оба клубка…
– Странно себя ведешь, майор.
– В чем странность, товарищ подполковник?
– Хотя бы в том, что отвечаешь вопросом на вопрос. По-еврейски как-то выходит.
– А евреи здесь при чем?
– Какие евреи? – Коваль не собирался скрывать откровенной издевки. – Кури пока, майор.
Когда Гонту ввели в кабинет Аникеева, занятый на это время подполковником, тот распорядился расковать арестованного. Затем молчаливым кивком попросил хозяина кабинета выйти. В сущности, Аникееву было чем сейчас заняться. Надо оформить кучу протоколов, бумажную работу тоже должен кто-то организовывать. Ничего другого после того, что произошло в усадьбе, делать было не нужно. Хоть бы с бумагами управиться, не затягивать. Так что повод удалить Аникеева из кабинета был отнюдь не формальным. Лужин же вообще пока не хотел светиться нигде и ни перед кем. Прояснять ситуацию приходилось Ковалю, и, с учетом накопившихся к Гонте вопросов, подполковник не возражал.
А майор, в свою очередь, не возражал против папиросы. Когда утром Аникеев с двумя солдатами лично явился к нему в дом и велел сдать оружие, Дмитрий как раз собирался позавтракать после тревожной ночи. С того времени он не смог не только заморить червячка, но даже перекурить. Отобрали курево вместе с портупеей, не дали накинуть шинель. Аникеев сперва велел одному из солдат срезать пуговицы с форменных брюк майора. Тут же наткнулся не только на прямой взгляд арестованного, но и на короткий вопрос: «Может, погоны снять попробуешь, капитан? Или партбилет тебе сдать?» Ответив: «Надо будет – снимут и заберут», Аникеев все-таки сбавил обороты. Наручники Дмитрий покорно позволил надеть на себя, когда вывели во двор. Перед этим обнял Анну, коротко прижал к себе, шепнул: «Ване передай – осторожно», затем отстранил, проговорил громко: «Я скоро вернусь, Аня. Ошиблись товарищи, разберутся. Ты ж сама понимаешь, какие дела». И вышел, уже не оглядываясь.
Теперь же возможность покурить натощак могла не только немного ослабить натянутые нервы. Она элементарно забивала чувство голода, так некстати проснувшееся и напомнившее о себе. Затянувшись и выдув струю дыма в сторону, Гонта выжидающе посмотрел на Коваля.
Сейчас у Дмитрия не было вообще никаких мыслей. Ошибок в своих действиях не видел. Позиции свои считал сильными, хотя понимал: бодаться с МГБ и победить в подобном поединке никто в стране не готов. Жуков – живой тому пример: Гонта не сомневался, что любые предъявленные маршалу обвинения, даже самые абсурдные, будут доказаны. От приговора Берии маршала не уберегут ни всенародная любовь, ни популярность. Что уж тут говорить о его собственном положении… Единственно верной для себя тактикой сейчас Гонта выбрал молчание и ожидание. Пусть Коваль сделает первый ход. Должен же подполковник сказать, в чем…
– Странно, майор, странно. Сидишь, куришь, не возмущаешься. Не кричишь, что ни в чем не виноват. Товарищем Сталиным не грозишь. Кстати, не хочешь на его имя жалобу в Кремль написать? У меня почти каждый с этого начинает.
Ну вот, подполковник словно прочитал его думы и разгадал намерения.
– Я пока не услышал, за что арестован, товарищ подполковник.
– А сам не понимаешь?
– Нет. Банда уничтожена. Трофеи, правда, тоже. Сам видел. Да и вы видели все… Вернуть не удалось, признаю. Это – вина? Меня расстреляют?
– Обиделся, – хмыкнул Коваль. – Ничего, почти все обижаются на твоем месте. Для тебя лучше ничего не шурупать, майор.
– Это еще почему?
– Если ты ничего не можешь объяснить, и я в это поверю, с дорогой душой отпущу. Лично извинюсь, поедем к тебе, жена на стол соберет. Коньяк раздобуду, Аникеева третьим возьмем. Помиримся, дружбу сведем, вместе посмеемся. Годится?
– Может быть, – осторожно ответил Дмитрий, все еще не угадывая, куда клонит подполковник.
– Тогда давай сначала, лады?
– Лады.
– Кто бандитов вчера ночью положил?
Гонта ожидал такого вопроса. Его бы задали ему независимо от того, был бы он арестован или докладывал бы о произошедших событиях. Потому ответил мгновенно:
– Не знаю.
– Чего не знаешь, майор? Криминогенной обстановки в районе? Хреновый из тебя тогда начальник милиции.
– Писать рапорт? По служебному несоответствию? Могу.
– Успеешь еще написать. И не только рапорт. Даже так: рапортом своим подотрешься. Чистосердечное признание облегчает участь. Не расстреляют, на лесоповал поедешь. Устраивает?
– Пока я не понимаю, за что арестован, товарищ подполковник. – Гонта снова смотрел собеседнику прямо в глаза. – Вагоны с военными трофеями советских офицеров ограбила банда Григория Ржавского. За ней уже давно гоняюсь не только я, у себя в Бахмаче, – группа известна всей округе. Сам Ржавский и его пособники – не обычные уголовники. Это дезертиры, мародеры, предатели, одним словом – военные преступники. Относительно которых есть специальное указание: если окажут сопротивление при обнаружении и попытке задержания – живыми можно не брать.
– Казенные речи толкаешь, майор.
– Ничего я не толкаю! – Дмитрий начал заводиться. – Рапортую, если уж на то пошло!
– Рапортуй. Только тон ниже.
– Слушаюсь.
Со стороны могло показаться – Гонта немного кривляется. Так оно и было, пусть даже офицеру не подобает вести себя так, особенно в разговоре со старшим по званию. Но для Дмитрия такое поведение стало чуть ли не единственным способом хоть как-то защитить себя. Глобально Гонта понимал: ему отсюда не выйти. Он прекрасно знал, чего ждать от МГБ. Отпускали не часто, органы советской государственной безопасности редко ошибаются. Но сейчас он ощущал себя не просто работником милиции – вернулся военный. Здесь – передовая, нужно прокачать и оценить неприятеля. А для того наука тактика не предусматривает ничего иного, кроме попытки вскрыть оборону противника.
В ситуации Дмитрия Гонты это означало выяснить причину ареста. И чего добивается Коваль. Тот же говорить не спешил, и майору ничего не оставалось, кроме как повторить:
– Слушаюсь, товарищ подполковник. Есть на полтона тише. Виноват. Не пойму, правда, в чем именно. Однако согласен – органам виднее.
– Продолжай, продолжай. – Закурив снова, Коваль подтолкнул собеседнику пачку папирос. – Интересно рассказывал, правильно все, по делу. Давай дальше, майор.
Гонта закурил, используя короткую паузу, чтобы ровнее выстроить ход мыслей.
– Вчера вечером я получил полную информацию о том, где скрывается банда Ржавого. Письменное признание пособника бандитов у меня в сейфе, в папке, под замком. Выполняя инструкции, я тут же доложил об этом вам, лично. И ничего не предпринимал своими силами, ожидая вас. Я буквально понял поставленную задачу, так же четко довел ее до своих подчиненных. Может, ошибкой стало то, что я не приказал хотя бы проверить сведения уголовника Кривого? Возможно, следовало оставить милиционеров в засаде по периметру усадьбы, дожидаясь подкрепления из Чернигова? Но распоряжений от вас на этот счет я не получал. Или что-то пропустил?
– Ничего ты не пропустил, майор, – легко согласился Коваль. – Действовал точно по инструкции. Бандиты были на месте, украденные трофеи – тоже. Не обдурил тебя твой уголовник. Вопрос, как ты понимаешь, в другом. И мы к нему возвращаемся. Кто положил там, на месте, людей Ржавого? Не дилетанты орудовали, не случайные люди. Конкуренты, другая банда?
– Не исключено. – Гонта ответил сдержанно.
– Вот снова кругами ходим. Раз ты, начальник милиции, не представляешь, чьих рук это дело может быть, то, выходит, неважнецки работаешь.
– Готов написать рапорт.
– Опять за рыбу гроши! До фонаря мне твои рапорта! Зачистили банду Ржавого аккурат перед нашим появлением. Конкурентов ты не исключаешь. Территорию они делят, сферы влияния, так? Я, майор, знаком с оперативной обстановочкой! Ни один залетный, пришлый, ни черта не сможет Ржавому предъявить! Сказать почему, или сам докумекаешь?
– Нечего тут кумекать особо. Ржавский здесь давно пасется. При любых раскладах его территория, – признал Гонта.
– О! Значит, либо ты не в курсах, что в округе объявилась новая, хорошо вооруженная и крепко подготовленная преступная группа, – либо знаешь, но по каким-то причинам молчишь.
Глаза Дмитрия сузились. Он напрягся.
– Вы мне сейчас шьете пособничество уголовникам или даже врагам народа, так надо понимать?
– Понимай, как хочешь, – отрезал Коваль. – Только для тебя ситуация со всех сторон плохая, майор. Соображаешь, почему? Поясню.
Отодвинув стул и поднявшись, подполковник прошелся по кабинету, смерив его неширокими шагами из конца в конец. Постоял немного у окна, обернулся, зашел к сидящему сбоку, примостил зад на краешек стола.
– Допустим, забрела в твои края стая, о которой доблестная милиция пока ничего не успела разузнать. Бывает, война кончилась, первую мирную зиму как-то пережили. Не только четвероногие звери оголодали. Двуногим тоже кушать хотца. Я даже готов поверить в случайные совпадения: мол, надумали одни бандиты у других отбить жирную добычу. Смысл было сжигать трофеи к чертовой матери?
Только сейчас до Гонты дошло: ошибся, просчитался, не подумал так далеко. Если начнет искать объяснения сейчас, судорожно, – сгорит факелом. Продолжит в несознанку играть – тоже проколется, пусть чуть позже. Спасительная мысль пришла сама, и Дмитрий выдал в ответ:
– Мы ведь оба подвал осматривали, товарищ подполковник. Верно, огонь все пожрал. Затушить успели, но в тех грудах ничего не разобрать. Судя по спискам, меха да ткани. Товар деликатный, быстро сгорел. А вот драгоценностей-то никто в куче золы не нашел. Там солдаты палками ковырялись, щупами рыли – ничего. Золота, серебра – нету.
– И что?
– А то: сбежать с ним легче. Засыпались бандюги на гобелене. С кулонами, кольцами, брошками да портсигарами бродягам всегда легче работать.
– Значит, твоя версия: все-таки была другая, не здешняя стая. Покрошили залетные хищники людей Ржавого в мелкий винегрет, забрали ту часть трофеев, с которыми легче нырнуть, а остальное – в огонь?
– Я этого не утверждаю. – Гонта продолжал говорить сдержанно. – Пока все может выглядеть именно так. Возможно, тутошняя наша милиция впрямь проворонила. Работы выше крыши, людей не хватает.
– Да, не хватает людей, – повторил Коваль.
Взглянув мимо Дмитрия, убрал ягодицы со стола. Неспешно обошел его, вновь устроился напротив арестованного, поставил локти на усеянную мелкими царапинами столешницу, переплел пальцы рук, проговорил, словно не обвиняя, а как-то неуклюже оправдываясь:
– Не подходит.
– Что – не подходит?
– Не годится, майор. Неплохое предположение, при иных обстоятельствах такого объяснения вполне хватило бы. Но никуда они не денутся, эти самые обстоятельства… другие…
Гонта не просто почуял ловушку. Что-то еле уловимое подсказывало: он в нее уже попал. Так и не расшифровав, какие же силки плетет для него подполковник. Потому предпочел промолчать, ожидая от своего визави продолжения.
И оно незамедлительно последовало. Еще сильнее подавшись вперед, уже почти опираясь грудью о поверхность стола, Коваль отчеканил:
– Среди убитых бандитов Григория Ржавского не опознали. Его там или не было, или ему удалось уйти, когда заваруха началась.
– Я знаю. Сам опознавал. Личности сейчас устанавливаются, и…
– Забудь, майор, о тех личностях. Понятно? Забудь. Скажешь, Ржавский сам своих бойцов поубивал? Один – шестерых. Такое может быть?
– Всякое может быть. – Отвечая, Дмитрий по-прежнему был уверен – хоть говори он, хоть слушай, все равно подполковник вот-вот захлопнет ловушку.
– Давай поверим, что Ржавский такой ушлый. Обучался в школе абвера, получил навыки кое-какие. Уделал всех. Кого сразу не положил, отловил по очереди. Еще проще допустить, что Ржавский с кем-то сговорился. Не семеро их всех было, как по твоей оперативной информации, а… не знаю… восемь, десять… Ладно, майор, не гадаем, не цыгане. Пока все выглядит так: почуял военный преступник Ржавский жару за спиной, быстро всю гоп-компанию зачистил, драгоценности забрал, остальное подпалил. Версия годится, как, майор?
– Как рабочая, – последовал ответ. – Исчез Ржавый, не нашли ценностей на пожаре.
– Так точно, – легко согласился Коваль. – Принимается. При обычных обстоятельствах – полностью согласен. Но, как ты уже слышал, есть кое-что… Ломает всю красивую схему, с корнем рвет.
Распрямив спину, подполковник достал из ящика тонкую папку, видимо, приготовленную заранее. Раскрыл, вынул несколько отпечатанных на машинке листов, подвинул через стол к Гонте.
– Ознакомься, майор.
Дмитрий сперва наклонился ближе, чтобы читать, не прикасаясь к документу руками. Сразу понял, что со стороны это выглядит глупо. Взял листы, с которых Коваль машинально, однако предусмотрительно снял металлическую скрепку. В мудреном тексте запутался сразу. Осилил начало, дальше пошло еще непонятнее, но Гонта, закусив губу, пересчитал сызнова.
Теперь начал вникать в суть, но легче от этого не стало. Наоборот: как дошло все и сразу, ему, прошедшему войну офицеру, стало впервые за месяцы мира по-настоящему тревожно. Затем тревога перешла в медленно нарастающий страх – не только за себя. Кусочки собранной информации, которые до этого момента никуда не ложились, наконец легли в общую мозаику. Внезапно пришла разгадка замысла более опасного, чем тот, о котором предупредил полковник Мурашко из штаба Киевского военного округа. И Гонта наконец-то осознал и оценил, в какую игру втянулся помимо своей воли.
Пришлось отдать себе отчет: даже располагая полной информацией, все равно вряд ли он смог бы отказать Мурашко – считай, самому Жукову! – в помощи. Только действовал бы иначе. А вписывая в опасную игру своих боевых друзей, непременно предупредил бы, на что идут. Кто знает, согласились бы они – особенно Ванька Борщевский…
– Ну? – поинтересовался Коваль, заметив, что Гонта уже все прочел. – Тебе надо специально объяснять, что такое измена Родине, или сам догадаешься?
Чтобы не выдать себя, Дмитрий снова принялся читать документ сначала.
Давал понять – закрепляет пройденный материал. На самом деле мысли стремительно и хаотично вертелись, а Гонта пытался остановить процесс и отсеять ненужные. Те, которые сбивали с основной линии.
А она такова: полковник Мурашко ничего не сказал, даже не намекнул: кроме трофеев маршала, в вагонах будет что-то еще. Вероятно, штабной офицер сам не знал этого. Иначе вряд ли скрыл бы столь важную информацию. Сразу же встал на место рассказ Борщевского о странных ночных событиях у пакгаузов, когда на пепелище появились Коваль и местный особист Аникеев.
Получается, начальник УМГБ в курсе дела. Источник информации подполковника только один – МГБ СССР, Лаврентий Павлович Берия. Он же – негласный, если опять-таки верить Мурашко, куратор операции, которую Гонта уже назвал для себя «Охота на маршала».
И отсюда – самая плохая для Дмитрия новость.
Шансов выйти живым у него после сделанного открытия практически не остается.
Что ж, выходит, и терять ему нечего. Помирать – так с музыкой.
Аккуратно положив машинописные листы на стол, Гонта легонько отодвинул их, кашлянул, спросил:
– Это все… гм… тоже военные трофеи советских офицеров, товарищ подполковник?
– Вагон с этим прицепили к трофейным. С целью конспирации. И безопасности транспортировки. Сам понимаешь теперь – его содержимое могло привлечь внимание наших врагов. Война ведь продолжается. И в ослаблении советской военной мощи заинтересованы те же вчерашние союзники. Но давай опустим политинформацию. Что мы тут имеем, майор? Вернее – кого? – Коваль отвлекся, вновь закуривая, продолжил: – Григорий Ржавский, как известно, проходил специальную подготовку в разведывательно-диверсионной школе абвера. Я более чем уверен: остальным бандитам то, что в ящиках, могло показаться ненужным. Его не продашь и не скушаешь. Но Ржавский наверняка разобрался, с чем имеет дело. Поэтому сперва пытался замести следы, подпалив вагоны. Думал: здесь дураки сидят, его не просчитают. Решат: вскрыли, мол, бандиты ящики, рассмотрели. Не поняли ничего, не захотели возиться со всем этим грузом. Подпалили из вредности. Как?
– Похоже на правду.
Спорить не имело смысла. Гонта мысленно качал ситуацию одновременно с Ковалем, склоняясь к такому же выводу. Иных вариантов просто не видел. На короткое время немного отступило чувство приближающейся опасности. Однако Дмитрий чувствовал: для подполковника он – не собеседник. Коваль говорит с арестованным, заходя издалека. И хотя Гонта примерно догадывался, к чему тот подводит, все равно действительность непременно превзойдет наихудшие ожидания.
– Похоже, майор. Вот тебе следующая правда. Там, в усадьбе, в подвале, где некто неизвестный сжег почти все трофеи, заметая следы, груза из третьего вагона также не оказалось. Немца видал, который с нами приезжал? Башковитый товарищ. Сказал авторитетно: даже специальной экспертизы не надо. Без того готов заявить – не было этого стратегически важного груза среди того, что сгорело. Следишь за мыслью, а, майор?
– Ржавский тоже исчез.
– Верно. Все сходится, правда? Ему в лапы попадает добыча поважнее портсигаров с соболями. Если сумеет грамотно распорядиться всем этим богатством – откроет себе дорогу хоть куда. Согласен?
– Пусть так. При любых раскладах сам Ржавый воспользоваться всем этим не сможет.
Коваль снова распрямил плечи, выровнял спину. Победный вид подсказал Гонте: финиш, вот сейчас подполковник и зайдет со своего главного козыря.
– У нас с тобой хорошо пока получается вести беседу, майор, – начал тот, придавая голосу слегка вкрадчивые нотки. – Видишь, как оно срастается. Остается теперь понять, кто предупредил Ржавского о предстоящей операции. Ведь он не просто своих положил – он свидетелей убрал и следы заметал. Красного петуха пустил, как давеча на запасном пути. Есть идеи, мысли, версии?
Словно предчувствуя, что Гонта вновь намерен отмолчаться, окончательно перестал играть в кошки-мышки, опять подался вперед. Не сказал – выплюнул:
– Я тебе отвечу на этот не сильно сложный вопрос! Ты, майор, вычислил Ржавого раньше всех! Намного раньше! С твоими возможностями наладить с ним быстрый и прямой контакт запросто! Ты его предупредил! И дал шанс сделать в той усадьбе всю грязную работу!
Даже ожидая чего-то похожего, Дмитрий все равно от неожиданности отшатнулся, потеряв на короткое время дар речи. Это – не версия. Только что прозвучал приговор. Окончательный, не подлежащий обжалованию.
– Нечего сказать, майор?
– Вряд ли вас устроит, если я буду все отрицать.
– Кто бы спорил, что станешь! Не халатность, не служебное несоответствие. Измена Родине, высшая мера наказания. Как тут сразу признать вину?
Гонта медленно поднялся. Одернул китель. Застегнул верхнюю пуговицу, пригладил волосы ладонями. Коваль тоже встал, точнее – подскочил со своего стула. Рука легла на кобуру, пальцы отстегнули застежку. Их взгляды снова встретились.
– В таком случае, – проговорил Дмитрий, невольно придавая голосу оттенок одновременно гордости и обреченности, – мне нечего возразить. Как и сознаваться не в чем. Если вам нужен виновный, вы его нашли. Где прячется Ржавский со своей добычей – понятия не имею. Расстрелять меня на месте проще, товарищ подполковник. Хоть при попытке к бегству.
– Сядь, майор, – ответил Коваль миролюбиво, убирая руку с кобуры, и тут же, без перехода, рявкнул, хватив кулаком по столу: – Сидеть, я сказал! Тоже мне, герой-гвардеец! Смертник, твою мать!
Гонта не шевельнулся.
Обойдя стол, Коваль, не прекращая движения, с короткого замаха двинул арестованного кулаком в лицо, рассекая губу до крови. Сразу же, без передышки, сильно ударил Гонту, метя и попадая точно в солнечное сплетение. Третий удар, нацеленный в подбородок, таки свалил Дмитрия с ног.
Уже плохо контролируя себя, Коваль несколько раз пнул лежачего носками сапог, молотя по животу, голове, копчику. Охладев к избиению так же быстро, как и загоревшись, подполковник отступил от арестованного на несколько шагов. Выудил из кармана форменных брюк клетчатый платок. Брезгливо вытер руки, отшвырнул его в угол, приказал:
– Встать. Встать! ВСТАТЬ, СУКА!
Помогая себе руками, стараясь по-прежнему держаться ровнее, Гонта поднялся. Попытался утереть кровь с разбитого лица, но последовал другой приказ:
– Смирно! Смирно стоять, я сказал!
Рука Дмитрия дернулась было вниз, опускаясь по швам. Но вдруг замерла. Не отводя взгляда от своего палача, Гонта все-таки вытер кровь, сплюнул розовым под ноги, вновь одернул китель.
– Ты у меня харки свои вытрешь, – пошипел Коваль. – Выхаркаешь кровь – и языком слижешь, падаль. Знаешь, почему ты здесь? Из-за Ржавского, сучьего сына? Я твою связь с ним на раз-два докажу. Или ты мне сам признание подпишешь, как вошел в преступный сговор с военным преступником, чтобы совершить измену Родине. Подпишешь, я тебе обещаю.
– Нет.
– Все так говорят. Тебе, майор, назвать фамилии тех, кто у меня в ногах валялся через сутки после того, как показывал свою храбрость? А теперь стой и слушай меня. – Коваль выровнял дыхание, продолжил более спокойным тоном: – Не сложились бы у меня все нужные кусочки этого дела, Гонта. Не связывал бы я тебя с Ржавским, гори он огнем. Не знал ты ничего ни о трофеях на станции, ни о том, что в третьем вагоне везли. Но, кроме тебя, Ржавского предупредить некому, майор. И даже при таком очевидном раскладе я бы не подумал о тебе. Тут другое дело есть, давнее. Не дружи я крепко с Васькой Вдовиным, героически погибшим, ловили бы мы сейчас Ржавского вместе. Не забыл Вдовина-то? Напомнить?
– Помню.
– А я не зря говорил, майор: мир тесный, шарик круглый.
Пройдясь по кабинету, словно разминаясь, Коваль остановился напротив Гонты. Опять закурил. Затянулся. Выпустил струю сизого дыма в лицо арестованного.
– Теперь, Гонта, не вздумай открыть свой рот. Скоро вот два года будет, как Вдовин погиб. Тогда, в сорок четвертом, я служил в особом отделе нашего с тобой Первого Украинского фронта. Тебя и вдовинского водителя, старшину, фамилию не вспомню, допрашивали. Но картину того, что там, в лесу под Каменцем было, составили только с твоих слов. Старшина почти все время провалялся без сознания, на него напали сзади и отключили. Это я потом, когда в спокойной обстановке запросил все материалы дела, перво-наперво отметил. Проверяли версию нападения диверсантов. Было предположение, мол, нарвались вы по пути на небольшую группу немецких окруженцев, которые пробирались из котла. Но «диверсанты» лучше звучит. Солиднее, красивше. Так или нет, Гонта?
– Я все изложил в рапорте.
– Читал я твой рапорт. Ты лишь допускаешь, с каким противником мог так героически сражаться, что практически в одиночку отбил атаку. Хорошо, пусть ты огрызнулся. Офицер боевой. Опытный, разведчик. Ладно, пытались фрицы машину захватить – не вышло. Согласен, принимать длительный бой, когда ты в глубоком тылу противника, смысла нет. Здесь без вопросов. Угадай, с какого момента эти самые вопросы начинаются.
– Мы в «ромашку» играем тут?
– Во что я захочу – в то и поиграем, понял? И приказа открывать рот я не давал. Спрашиваю так, риторически. А сомнения у меня появились вот откуда, майор: для чего было старшину вырубать? – Коваль выдержал многозначительную паузу. – Кто бы там ни возник в лесу, обычные солдаты или вражеские диверсанты, им логика велит не бить врага по голове. Убивать. Стрелять, колоть, резать насмерть, до крови. На старшине же, забыл, черт, фамилию, ни царапины. Только синяк от удара. Да, он увидел немцев. Точнее, – снова тяжелая пауза, – людей в немецкой форме. Не для того ли ему дали рассмотреть форму, чтобы потом, на допросе, он смог уверенно говорить о нападении врага? Главное – почему старшину не убили сразу? Из лесу стреляли, тут ваши с водителем показания сходятся. Но били не прицельно – а ведь могли бы! Я все верно вычисляю, а, майор?
Даже если это и был приказ отвечать, Дмитрий все равно отмолчался.
– Правильно делаешь. Лучше думай, как ты все это станешь объяснять теперь. А придется, Гонта. Дальше еще интереснее. Тогда к делу подключился СМЕРШ. Его только формировали, никто толком ничего не знал. Но группа выезжала в тот же день. Я и эти рапорта с отчетами запросил. Конечно, там затоптали местность кругом. Только это ведь особый отдел работал. Солдаты окрестности прочесывали, не до мелочей. Смершевцы же задачу свою поняли сразу. Сделали, что могли, и постарались, как следует. Тогда я не слишком вникал в материалы. Вдовина не вернуть, фронт наступал, НКВД без того хлопот хватало. Теперь же, когда меня в Чернигов назначили, а потом твоя личность в связи с этой историей в Бахмаче всплыла, загрызли мысли: а ведь знакомое что-то… Гонта, фамилия приметная. Сделал запрос. Да, тот самый Дмитрий Гонта, теперь майор, тогда – капитан, героически отбивший нападение немецких диверсантов. В бою погиб начальник особого отдела гвардейского полка Василий Вдовин. А старшина, который за рулем сидел, живой остался. Весь бой провалялся в кустах без сознания. Бывает такое? Я тебя слушаю, майор.
– На войне всякое бывало.
– Вот-вот. Война все спишет. Правильно рассчитали. Я тебе, Гонта, только несколько фактов озвучу. Все в рапортах изложено. По отдельности ничего не значат. И, положа руку на сердце, гибли на фронте каждый день. Солдаты, офицеры, сотрудники особых отделов тоже не редкость. Тем более Вдовин, с твоих же слов, пал смертью храбрых. Заметка в «Красной Звезде» была, на первой полосе, с фотографией в траурной рамке…Короче говоря, никто мелочи не сложил в одну кучу. А меня они не отпускали. Черт знает, не пересекись наши с тобой дорожки здесь, майор, поднял бы я ту историю вообще…
– Не тяните. Мне уже интересно.
– Кто тебе говорить позволил?
Вопрос дополнила зуботычина. После чего Коваль слегка постучал кулаком правой руки о раскрытую ладонь левой. Гонта устоял, теперь уже глядя на подполковника с неприкрытой ненавистью. Тот же, чуть отклонившись, теперь рассматривал арестованного, как некое странное насекомое. Которое можно раздавить – но лучше перед этим посадить в коробочку, гоняя от края до края иголкой.
– Интересно – так слушай. Факт первый. – Разжав кулак, Коваль загнул мизинец. – Шофера-старшину враги не убили, хотя могли и ситуация того требовала. Факт номер два. – Загнулся безымянный палец. – Дорога, по которой ехала ваша машина, укатана. Дождь накануне прошел. Не сильный, но достаточный, чтобы грунт стал мягким. Нашли на нем следы протектора от «виллиса» вашего. Сапогами тоже натоптали. Ни одной немецкой подошвы. Нигде, майор. Ладно, в лесу ничего не осталось. А вот мимо дороги диверсанты, или кто они там, пройти вряд ли могли. Прочему не нашли отпечатков? И третий факт лови. – К двум загнутым пальцам присоединился третий, средний. – Смершевцы обследовали периметр. Нашли окурок. Не деревянный, относительно свежий на время обнаружения. Или немцы смолили там, в лесу, наш родной солдатский самосад, или кто-то сидел в засаде и поджидал «виллис». Курить в засаде нельзя. Чего ж нарушили? А потому, майор, что курившие ничего и никого не опасались! Мало? Четвертый факт. – Согнулся указательный. – Смершевцы нашли кучу немецких стреляных гильз. Но осмотр места, где вы с Вдовиным приняли бой, показал: прицельно били только по нему, остальные выстрелы были сделаны хаотично. И наконец, факт номер пять. – Ладонь Коваля снова превратилась в кулак. – С кем вы воевали? Ты лично с кем воевал, от кого отбился? Сколько бы немцев там ни налетело, если среди них нет потерь, они легко могли взять тебя в клещи. Унесли раненых или убитых? Смысл? Вот и выходит, Гонта, – подозрительный ты человек. Недоработали с тобой в свое время… герой-разведчик. По прошлому случаю у меня к тебе накопились вопросы, ответы на которые подводят к малоприятным для тебя выводам. Раз так, чего уж говорить про вчерашнюю диверсию… А в свете того, что ты уже знаешь, иначе как диверсией назвать твои действия не могу. И последнее, Гонта: за каким таким делом Васька Вдовин вез тебя тогда в особый отдел фронта?
Ответа Коваль не ждал.
Сжатый кулак снова врезался в лицо арестованного.
Теперь Дмитрия получилось свалить с одного раза. Нависая над лежащим, глядя на него сверху вниз, подполковник процедил, старательно проговаривая каждое слово:
– Ты у меня во всем признаешься, Гонта. Я тебя, предателя, до задницы расколю в двадцать четыре часа. Прокололся ты, крепко прокололся. Не думал, что я тебя найду? Ничего, сейчас задумаешься.
Перешагнув через распростертого на еще утром вымытом полу Дмитрия, подполковник подошел к дверям. Распахнул их, крикнул кому-то невидимому:
– Аникеев! Давай сюда, можете приступать!
Кто вошел, сколько их было – Гонта не видел. Лежал спиной, не думал ни о чем, приготовился к боли. И мысль вертелась теперь одна: потерять бы сознание поскорее.
Сам не знал, что способен так долго, так бесконечно, тягуче долго выдержать град точных, жестоких, хорошо поставленных ударов…
Закончив разговор с Жуковым, полковник Мурашко попросил ближайшие полчаса ни с кем его не соединять.
Во всей цепочке, которая составила так называемую «операцию прикрытия», Игорь Сергеевич был отнюдь не главным звеном. Над ним стояло высшее руководство, маршалу докладывали о ходе событий старшие по званию. Но именно Мурашко держал руку на пульсе всего, происходившего сейчас в Бахмаче. Поэтому Жуков, что вполне логично, захотел выслушать доклад из первых уст.
Говорили недолго. Георгия Константиновича оповестили об уничтоженном «барахле» накануне поздно вечером. В лесу еще шуровали МГБ, милиция и солдаты, а Жукова уже проинформировали. Тогда, как после узнал Мурашко, маршал ограничился скупыми словами благодарности, дальше тему не развивал и распорядился держать его в курсе дальнейших событий. Судя по всему, Жукова эта неприятная история интересовала до того момента, как только дело закроют, а саму ее вытеснят другие, более важные и значимые для страны. Более того: полковник не без оснований полагал – Георгий Константинович сам хочет забыть о злополучных вагонах и всем, что с ними связано, как можно скорее. У маршала сейчас и без того появилось много новой работы. Ведь сдавать дела в Берлине – довольно хлопотное и трудоемкое занятие.
Однако на следующий день, ближе к обеду, в кабинете Мурашко раздался телефонный звонок, и голос на том конце провода категорично отчеканил:
– Товарищ Мурашко? С вами будет говорить товарищ Жуков!
Маршал начал, как часто бывало, без лишних предисловий – пожелал услышать подробности проведенной в Бахмаче операции лично от полковника. Игорь Сергеевич признался: сам не до конца знает, как начальнику местной милиции удалось в сжатые сроки найти и уничтожить не только похищенные трофеи, но и самих похитителей.
Конечно, Мурашко подозревал: выполненная просьба посодействовать в освобождении из киевской тюрьмы некоего Павла Соболя, однополчанина майора Гонты, как-то связана с успехом операции. Он сделал даже больше: нашел предлог, под которым в штабе Киевского военного округа запросили данные об этом Соболе. Пока их устанавливали, неожиданно, вроде как сама по себе, всплыла на поверхность фамилия старшего лейтенанта Ивана Борщевского, пропавшего без вести в 1944 году, записанного в покойники и, как случалось в военные годы, внезапно «воскресшего». С тех пор бывший командир взвода разведки жил в Бахмаче. Туда же сразу после освобождения направился и Павел Соболь, другой взводный из роты Гонты.
Полковник Мурашко был не только опытным штабистом. Кадровый военный, он провел достаточно времени на передовой. Поэтому понимал: два вчерашних фронтовых разведчика с навыками диверсионной работы в тылу врага имеют прямое отношение к успеху задуманной тайной «операции прикрытия». Жукову об этом полковник, естественно, докладывать не собирался. Хотя бы потому, что маршала фамилии интересовали в последнюю очередь. Ему достаточно знать, что майор Гонта приложил к выполнению личной просьбы маршала максимум усилий. И получил нужный результат.
А вот дальше в разговоре наступил деликатный момент. Об аресте самого начальника милиции по приказу начальника УМГБ подполковника Коваля стало известно лишь без малого два часа назад. Мурашко даже посчитал звонок от Жукова неким знаком свыше: Игорь Сергеевич думал, что можно сделать уже для Гонты. Пока что ограничился докладом по инстанции. И когда маршал, выслушав его, вдруг без всякого перехода спросил:
– Так что с тем майором там? – Мурашко догадался: Жукова все-таки проинформировали.
– Под арестом, товарищ маршал.
– Причина?
– Пока не выяснили, Георгий Константинович. Вы же знаете, сотрудники государственной безопасности руководствуются в своих действиях не всегда объяснимыми доводами. Прикажете навести справки?
– Нет.
Быстрый ответ загнал Мурашко в тупик. Видимо, на том конце провода Жуков это почувствовал, отрезал:
– Мы с тобой, полковник, не можем сейчас знать, какие претензии у МГБ к Гонте. Возможно, майор давно мозолит госбезопасности глаза. И у них там, на месте, накопились к майору вопросы, которые никак нас и наших историй не касаются. А мы и не обязаны влезать в дела каждого управления МГБ! – Короткая пауза. – Армия подчинена совершенно другому ведомству. Перед ней иные задачи, полковник. Мы стоим на страже мира и спокойствия, бережем страну от внешних врагов. Они, кстати, очень скоро могут поднять голову. Не всем нравится, что Советский Союз сломал хребет фашизму. Ведомство Меркулова[34] пускай занимается своим делом – выявляет внутренних врагов. Вот справедливое распределение обязанностей.
– Но, товарищ маршал…
– Что?
– Майор Гонта успешно выполнил ваше… наше поручение. Оно было непростым и деликатным. Мне кажется, мы должны хотя бы выяснить причину ареста. И, если есть необходимость, принять посильное участие в его судьбе.
– Никому ты ничего не должен, полковник! – Фраза прозвучала как приказ. – Повторяю: если Гонта ни в чем не виноват и арестован по ошибке, разберутся и отпустят. Найдут вину и докажут – понесет наказание по закону. Да, имей в виду – интерес, проявленный из штаба Киевского военного округа к делу обычного офицера милиции, будет выглядеть подозрительно. В МГБ сидят далеко не дураки. Мы с тобой, Игорь Сергеевич, понимаем, для чего они умыкнули мои вагоны. И чего добивались, начав искать похищенные трофеи. Мы также знаем, какую роль сыграл в заметании следов этот Гонта. Я лично благодарен ему. При случае, если все для него обойдется, отмечу, как смогу. Наш с ним разговор в вашем присутствии происходил, товарищ полковник. Что из этого следует – сам понимаешь или объяснить?
– Никак нет, товарищ маршал.
– Это как: не понимаешь – или не объяснять?
– Ясно все, Георгий Константинович. Прояви мы настойчивый интерес к делу Гонты, его тут же свяжут с вами.
– Все верно. Главное у нас выполнено. Готовь дырку для награды. Мне тут товарищи подняли твое личное дело. Засиделся в штабе. Над повышением думай. А заслуги, за которые наградить, у любого честного офицера всегда найдутся. Услышал?
– Так точно, – ответил Мурашко и тут же добавил: – Служу Советскому Союзу!
– Молодец. Да, вот еще… Об этом деле я больше слышать не хочу. Ясно?
– Так точно, – повторил полковник, стараясь говорить ровно.
Теперь, положив трубку и сидя в полной тишине, Игорь Сергеевич Мурашко пытался собраться с мыслями, находя оправдание не словам Жукова, а своим дальнейшим действиям.
По большому счету, маршал не просто беседовал – он приказывал. Да, в глубине души Мурашко отдавал себе отчет: он, как и другие офицеры округа статусом повыше, оказался втянутым в решение вопросов, касавшихся Жукова лично. Однако, если мыслить стратегически, вражда между ним и Берией только по верхам имела сугубо личную природу. Попытка опорочить имя маршала Победы впрямь могла ударить по всей стране, фактически пошатнув, если не выбив фундамент победы из-под ног людей. Которые в подавляющем большинстве своем связывали ее не столько с мудростью товарища Сталина, сколько с полководческим искусством Жукова.
Вывод напрашивался однозначный. Уберечь маршала от попытки очернительства, сохранить для людей веру в то, что каждый из них – победитель. Когда страна поднимается после разрухи, такая вера очень важна.
Конечно, Гонта может назвать на допросе фамилию Мурашко. Или же попробовать привлечь к этой непонятной истории руководство Киевского военного округа. Мурашко после знакомства с майором стал относиться к нему с уважением, даже симпатией. Только любое намерение хоть как-то помочь перечеркивал приказ Жукова.
Полковник Игорь Сергеевич Мурашко был человеком военным. Для него нарушить приказ означало совершить преступление.
Вряд ли он скоро забудет о Гонте.
Но Жуков прав. Майор мог влипнуть в какую-то историю, никак не связанную с военными трофеями. Раз так, пускай МГБ разбирается на месте. Мурашко не сомневался в том, что Гонта будет молчать о встрече с ним и контакте с маршалом. Он не такой наивный, чтобы не просчитать ситуацию. Учитывая ее деликатность, в штабе округа просто открестятся от начальника бахмачской милиции. Гонта обязан это понять, если уже не понял.
Полковник Мурашко вступил в партию на первом курсе военного училища. Заявление писал по убеждению. Искренне верил в коммунистические идеалы и, среди прочего, считал религию дурманом для народа. Однако сейчас, наедине с собой, почему-то не стыдясь подобных мыслей, он попросил Бога помочь Гонте в его тяжелую минуту.
Ведь больше помощи тому ждать, выходит, неоткуда.
…Об этом не знал и не мог знать Дмитрий Гонта. В то самое время, когда военные приняли решение от него отказаться и даже по возможности забыть, майора отливали водой, чтобы продолжить допрос и пытку…