1

Руби Пилбим будильник был без надобности. Восемнадцать лет она просыпалась, не важно, зима на дворе или лето, в шесть утра. И утро понедельника не стало исключением. Она потянулась, чтобы зажечь прикроватный светильник, и тут же зашевелился Редж: откинул одеяло и начал выбираться из постели. До Руби донесся теплый запах его тела, а вместе с ним, как обычно, пришло и знакомое успокоение. Ей стало интересно, спал ли он или просто лежал и ждал, пока она проснется. Этой ночью оба не могли заснуть, лишь периодически ненадолго впадали в полудрему, а в три часа ночи пошли на кухню попить чаю и дождаться утра. Но потом, к счастью, усталость пересилила шок и ужас, и в четыре супруги вернулись в кровать. Спали они урывками, но хотя бы спали.

Все воскресенье оба крутились как белки в колесе, и только непрерывная осмысленная деятельность придала этому ужасному дню хоть какую-то видимость нормальности. Прошлой ночью, прижавшись друг к другу за кухонным столом, они обсуждали убийство – шепотом, как будто уютные комнатки в коттедже Святого Марка были доверху напичканы тайными слушателями. Супруги говорили с оглядкой, не озвучивали подозрения, обрывали речь на полуслове и периодически грустно замолкали. Предположить, что кто-то в Святом Ансельме мог быть убийцей, значило предательски связать место и поступок. Это было абсурдно, и они не хотели даже упоминать об этом. Не хотели, даже в оправдание, произносить имена – не желали признавать, что кто-то живущий в колледже мог совершить подобное зло.

Пилбимы вывели две теории, которые давали утешение, так как строились на вере. Перед тем как вернуться в кровать, они в уме проговаривали эти версии словно мантру. Кто-то украл ключи от церкви, кто-то, кто был в Святом Ансельме, возможно, несколько месяцев назад, и знал, где они хранились, знал, что кабинет мисс Рамси не запирается. Тот же человек договорился тайно встретиться с архидьяконом еще до его приезда. Зачем встречаться в церкви? Это лучший вариант. В гостевом номере они рисковали, а других уединенных мест на мысе не было. Возможно, архидьякон сам взял ключи от церкви и отпер ее, чтобы встретиться с гостем. А потом тот приехал, они поссорились, и незнакомец впал в ярость, которая привела к убийству. Возможно, гость планировал убийство и пришел с оружием: пистолетом, дубинкой, ножом. Им не сказали, как умер архидьякон, но оба мысленно воображали, как блестит лезвие ножа, которым наносят удар. А потом убийца сбежал и перелез через железные ворота, уходя так же, как и появился. Вторая версия была еще более правдоподобной и приносила больше спокойствия. Архидьякон позаимствовал ключи, пошел в церковь по своим делам, и тут вломился вор, который хотел украсть картину с алтаря или серебро. Архидьякон его спугнул, и вор в страхе нанес удар. Пилбимы молча приняли такое объяснение как разумное и больше в ту ночь к теме убийства не возвращались.

Обычно Руби шла в колледж одна. Завтрак она готовила к восьми, после службы в семь тридцать, но Руби нравилось начинать день с планирования. Отцу Себастьяну нужно было накрыть стол в его гостиной. Завтрак директора не менялся: апельсиновый сок, кофе и два ломтика тоста из непросеянной муки с джемом, который Руби варила сама. Каждый день в восемь тридцать приезжали из Рейдона ее помощницы по дому – миссис Стейси и миссис Бардуэлл – на стареньком «форде» последней. Но сегодня их не будет – обеим позвонил отец Себастьян и попросил отложить приезд на пару дней. Руби стало интересно, как он это объяснил, но женщина предпочла не спрашивать. Работы для нее и для Реджа, конечно, прибавилось, но зато ей не придется наблюдать за помощницами: видеть их жадное любопытство, выслушивать догадки и неизбежные причитания. Ей пришло голову, что убийство может даже оказаться интересным для людей, которые не знали жертву и не попадали под подозрение. Элси Бардуэлл, например, уж точно не преминет воспользоваться ситуацией.

Редж обычно подходил в главный корпус после шести тридцати, но сегодня они покинули коттедж Святого Марка вместе. Он ничего не объяснял, но Руби поняла: колледж Святого Ансельма перестал быть безо-пасным и святым местом.

Он осветил лучом своего мощного фонаря протоптанную в траве тропинку к железным воротам на западный двор. Легкая предрассветная дымка окутала кустарники, но женщине казалось, что она идет в кромешной темноте. Редж посветил фонарем на ворота, чтобы найти замочную скважину. За воротами тусклые светильники в галереях озаряли стройные колонны и отбрасывали тени на мощеные камнем дорожки. Северная галерея еще была огорожена лентой, но половину уже освободили от мусора. Расчищенный от груды листьев, возвышался черный ствол каштана. А когда лучи фонаря на мгновение озарили растущую на западной стене фуксию, ее красные цветки блеснули словно капли крови. В коридоре, отделявшем ее гостиную от кухни, Руби подняла руку, чтобы включить свет. Но было не совсем темно. Впереди из открытой двери в подвал пробивался луч.

– Как странно, Редж, – сказала она, – дверь в подвал открыта. Кто-то рано встал. Ты не проверял, прошлой ночью дверь была закрыта?

– Прошлой ночью она была заперта, – сказал он. – Ты же не думаешь, что я оставил ее открытой?

Они подошли к каменной лестнице. Ступеньки освещали яркие потолочные светильники, с обеих сторон стояли крепкие деревянные перила. У подножия лестницы, ясно видимое в ослепительном свете, раскинулось тело женщины.

Руби пронзительно вскрикнула:

– Господи, Редж! Это мисс Беттертон.

Редж оттолкнул жену со словами: «Постой-ка здесь, любимая», и она услышала стук его ботинок по лестнице. Помедлив лишь несколько секунд, она стала спускаться за ним, двумя руками вцепившись в левые перила. Около тела они преклонили колени уже вместе.

Женщина лежала на спине, повернув голову к нижней ступени. Единственная рана была на лбу, в ней уже спеклась кровь и сыворотка. Под линялым домашним халатом из шерстяной ткани с узором пейсли оказалась белая хлопковая ночная рубашка. Жидкие седые волосы были убраны в косу, тонкий конец которой удерживала плетеная резинка. Открытые, безжизненные глаза смотрели вверх, на лестницу.

– Боже мой, нет! – прошептала Руби. – Бедняжка, какой ужас.

Она инстинктивно обняла тело, но сразу поняла, что напрасно. Женщина почувствовала запах волос, кисловатый запах неряшливой старости от ночной рубашки и удивилась, что это последнее, что останется от мисс Беттертон. Горло ей сдавила безысходная жалость, и она отдернула руку. Мисс Беттертон не позволила бы ей прикоснуться к себе при жизни, так зачем навязываться после смерти?

– Она мертвая, – выпрямившись, сказал Редж. – Мертвая и холодная. Похоже, свернула шею. Помочь уже нечем. Сходи лучше за отцом Себастьяном.

Руби пугала задача будить отца Себастьяна, искать нужные слова и собираться с духом, чтобы вообще их произнести. Она бы предпочла, чтобы эту новость сообщил Редж, но в таком случае ей пришлось бы остаться рядом с телом одной, и эта перспектива была еще ужаснее. Жалость впервые сменилась страхом.

Темные ниши подвала выросли до необъятных размеров, а внутри словно притаились кошмары. Руби не отличалась особой впечатлительностью, но в тот момент ей казалось, что знакомый мир повседневных забот, добросовестного труда, дружбы и любви распадается вокруг нее. Она знала, что Реджу достаточно протянуть руку, и подвал с побеленными стенами и маркированными полками с бутылками вина станет таким же знакомым и безопасным, каким был, когда они с отцом Себастьяном спускались взять несколько бутылочек на ужин. Но Редж руки не протянул. Все должно было оставаться на своих местах.

Когда она взбиралась по ступенькам, каждый шаг давался с таким трудом, будто она шла в гору, а ноги вдруг настолько ослабели, что еле выдерживали ее вес. Она включила весь свет в холле и какое-то время стояла, собираясь с силами, перед тем как подняться еще на два пролета вверх в квартиру отца Себастьяна.

Поначалу Руби осторожничала, но потом ей пришлось стучать изо всех сил. Дверь вдруг неожиданно отворилась – что привело женщину в замешательство, – и на пороге оказался отец Себастьян. Прежде она никогда не видела его в халате, и на долю секунды, так как от пережитого потрясения путались мысли, ей показалось, что перед ней незнакомец. Внешний вид Руби, должно быть, тоже произвел впечатление: директор протянул руку, чтобы ее поддержать, и провел гостью в комнату.

– Мисс Беттертон, отец, – сказала она. – Мы с Реджем нашли ее в подвале, у лестницы. Боюсь, что она мертва.

Она удивилась, насколько ровно прозвучал ее голос. Ни слова не говоря, отец Себастьян закрыл дверь и поспешил вместе с ней вниз, поддерживая ее под руку. На верхней площадке лестницы в подвал Руби осталась. Она видела, как директор зашагал по ступеням, что-то сказал Реджу, а потом опустился на колени рядом с телом. Спустя мгновение он поднялся на ноги и заговорил с Реджем, как обычно, спокойно и властно.

– Вы оба испытали большое потрясение. Думаю, будет лучше, если вы спокойно продолжите заниматься повседневными делами. Мы с коммандером Дэлглишем сделаем все, что необходимо. В это ужасное время нас спасут только работа и молитва.

Редж взобрался по лестнице к жене, и уже вместе они молча пошли на кухню.

– Наверное, все захотят позавтракать, как обычно, – сказала Руби.

– Конечно, захотят, милая. Сложно пережить такой день с пустым животом. Ты же слышала, что сказал отец Себастьян: нужно спокойно продолжать заниматься повседневными делами.

– Это же несчастный случай, скажи, несчастный случай? – жалобно посмотрела на него Руби.

– Конечно, несчастный случай. Такое могло произойти в любой момент. Бедный отец Джон. Для него это будет ударом.

Руби размышляла. Конечно, это будет ударом – как ни крути, смерть неожиданная. Хотя нельзя отрицать, что с мисс Беттертон было совсем не просто уживаться.

Она потянулась за белым халатом и с печалью в сердце принялась готовить завтрак.

Отец Себастьян прошел к себе в кабинет и позвонил Дэлглишу в «Иероним». Ответили так быстро, что было очевидно: коммандер уже встал. Директор сообщил дурную весть и спустя пять минут они уже вместе стояли рядом с телом. Отец Себастьян наблюдал, как Дэлглиш нагнулся, умело обследовал лицо мисс Беттертон, потом выпрямился, в молчаливом раздумье глядя вниз.

– Мы должны сообщить отцу Джону, – сказал отец Себастьян. – Я возьму это на себя. Он, наверное, еще спит, но я должен встретиться с ним до того, как он спустится на заутреню. Это сильно по нему ударит. С ней было нелегко, но она – его единственный родственник, и они были близки. – И не сделав попытки уйти, спросил: – У вас есть мысли по поводу того, когда это произошло?

– Судя по трупному окоченению, я бы предположил, что она мертва уже часов семь, – сказал Дэлглиш. – Судмедэксперт определит точнее. Поверхностный осмотр никогда не дает точного ответа. И конечно, придется делать вскрытие.

– Получается, она умерла после повечерия, наверное, около полуночи. И даже если так, нужно было очень тихо пройти через холл. Хотя, с другой стороны, она всегда была как мышка: передвигалась бледной тенью. – Он помолчал, а потом добавил: – Мне не хотелось бы, чтобы мисс Беттертон увидел ее брат. Не здесь и не в таком виде. Ведь ее можно перенести в комнату? Она не была верующей, и нужно уважать ее чувства. Мне кажется, она не хотела бы лежать ни в молельне, ни в церкви, даже если бы последняя была открыта.

– Она должна оставаться на месте, отец, пока ее не осмотрит судмедэксперт. Для нас это смерть при подозрительных обстоятельствах.

– Но можно хотя бы ее накрыть? Я схожу за простыней.

– Да, – сказал Дэлглиш, – накрыть мы ее, безусловно, можем. – И когда отец Себастьян развернулся к лестнице, спросил: – Можете ли вы предположить, отец, что она здесь делала?

Отец Себастьян развернулся и после секундного колебания ответил:

– Боюсь, что да. Мисс Беттертон достаточно часто угощалась бутылочкой вина. Все священники об этом знали. И думаю, что студенты догадывались, может быть, даже персонал. Она никогда не брала больше одной бутылки, что происходило примерно два раза в неделю, и выбирала не лучшие вина. Естественно, я обсудил эту проблему с отцом Джоном как можно тактичнее. И решил ничего не предпринимать, пока дела не выйдут из-под контроля. Отец Джон регулярно возмещал стоимость вина, по крайней мере тех бутылок, что находил. Конечно, мы понимали опасность, которую представляли крутые ступени для пожилой женщины. Поэтому так ярко осветили лестницу и заменили веревку на деревянные перила.

– Подождите, – сказал Дэлглиш, – то есть вы, обнаружив у себя в колледже мелкого воришку, поставили надежные перила, чтобы облегчить ему жизнь и не дать сломать шею?

– Вам что-то не нравится, коммандер?

– Да нет, все нормально, если принять в расчет ваши приоритеты.

Он смотрел, как отец Себастьян решительно поднялся по ступенькам и исчез из виду, закрыв за собой дверь. То, что мисс Беттертон сломала шею, стало ясно уже после беглого осмотра. Она носила разношенные кожаные тапочки, и коммандер заметил, что у правого оторвалась подошва. Лестница была прекрасно освещена, а выключатель располагался по крайней мере в паре футов от первой ступеньки. И так как свет, когда она упала, по-видимому, горел, вряд ли она оступилась в темноте. Если бы она споткнулась о первую ступеньку, то упала бы на лестницу либо лицом вниз, либо на спину. На третьей ступеньке снизу он нашел нечто похожее на пятнышко крови. Учитывая положение тела, казалось, что ее пронесло в воздухе, потом она стукнулась головой о каменную ступеньку и кувырком очутилась на полу.

Чтобы так разогнаться, ей пришлось бы бежать к лестнице со всех ног. А это трудно было себе представить. Но что, если ее толкнули? Дэлглиш ощутил тягостное и почти сокрушительное чувство беспомощности. Как можно доказать, что это убийство, если это убийство, имея в наличии оторванную подметку? Смерть Маргарет Манро была официально признана естественной. Ее тело кремировали, а прах похоронили или развеяли. А вот насколько выгодна эта новая смерть для убийцы архидьякона Крэмптона?

Теперь пришла очередь экспертов по трупам. Марка Эйлинга вызовут на место, по всей видимости, второго преступления: он установит время смерти и, словно хищник, станет рыскать вокруг тела. Нобби Кларк со своей командой исползают вдоль и поперек весь подвал в поисках зацепок, которых, скорее всего, не найдут. Если Агата Беттертон видела или слышала что-то, что она неблагоразумно сообщила не тому человеку, Дэлглиш, вероятно, об этом так и не узнает.

Отец Себастьян вернулся с простыней и почтительно укрыл тело, а потом мужчины поднялись по лестнице. Священник выключил свет и, потянувшись вверх, задвинул верхний засов на двери, ведущей в подвал.

Марк Эйлинг прибыл с присущей ему расторопностью, даже более шумный, чем обычно. Громко топая через холл, он сказал:

– Я надеялся привезти отчет о вскрытии архидьякона Крэмптона, но его еще печатают. Ничего удивительного там не найдете. Смерть наступила в результате многочисленных ударов по голове, нанесенных тяжелым орудием с острым краем, то есть медным подсвечником. С большой вероятностью второй удар оказался смертельным. А во всем остальном – здоровый мужчина средних лет, легко мог бы дожить до пенсии.

Перед тем как осторожно спуститься по лестнице, он надел тонкие латексные перчатки, но облачаться в рабочую форму на этот раз не стал, и весь осмотр, хотя его нельзя было назвать небрежным, не занял много времени.

– Умерла примерно часов шесть назад, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Причина смерти: сломанная шея. Да вы и сами могли это понять. Картина, похоже, довольно ясная. Кубарем слетела по лестнице, ударилась лбом о третью ступеньку снизу, и ее отбросило на спину. Вы, наверное, задаетесь стандартным вопросом: сама упала или кто подтолкнул?

– Хотел спросить вас.

– На первый взгляд я бы сказал, что ее толкнули, но вам же требуется что-то посущественнее. В суде присягнуть не готов. Слишком крутая лестница. Будто специально спроектирована, чтобы губить пожилых тетушек. Учитывая крутизну, вполне возможно, что она практически не касалась ступенек, пока не ударилась головой уже ближе к подножию. Мне придется сказать, что смерть в результате несчастного случая по крайней мере так же вероятна, как и убийство. А кстати, что тут подозрительного? Думаете, она что-то видела субботней ночью? И зачем она вообще пошла в подвал?

– Любила побродить по ночам, – осмотрительно сказал Дэлглиш.

– За вином?

Дэлглиш промолчал. Судмедэксперт щелчком захлопнул чемоданчик.

– Я пришлю за ней «скорую», – сказал он, – и положу на стол как можно скорее, но сомневаюсь, что скажу вам что-то новое. Похоже, смерть ходит за вами по пятам. Я тут временно: замещаю местного судмед-эксперта Колби Бруксбэнка, пока он в Нью-Йорке женит сына. И знаете, за последние шесть месяцев я не сталкивался с такими случаями насильственной смерти. Вам уже звонили от коронера о встрече по поводу расследования убийства Крэмптона?

– Пока нет.

– Ну так ждите. Со мной уже связались.

Он в последний раз взглянул на тело и неожиданно мягко сказал:

– Бедная женщина. По крайней мере это произошло быстро. Две секунды ужаса, и все. Наверное, она хотела умереть в своей постели, но, с другой стороны, кто ж не хочет.

2

Дэлглиш не видел необходимости отменять свой приказ, и в девять утра Кейт с Роббинсом уже ехали в «Эшкомб-хаус». Утро пронизывало холодом. Первые лучи света – розовые словно разбавленная кровь – разливались над унылыми морскими просторами. Шел мелкий дождь, и воздух казался кислым на вкус. Дворники размазали грязь по стеклу, потом ее стерли, и Кейт увидела абсолютно пожухлый пейзаж: вдалеке даже поля сахарной свеклы потеряли свою яркую зелень. Мискин уговорила себя не обижаться, что ее заставили тратить время на нечто, с ее точки зрения, совершенно бесполезное.

Босс редко признавался, что действует по наитию, но она-то на собственном опыте знала, что серьезное предчувствие у детектива обычно произрастает из реальности: слово, взгляд, совпадение, что-то на первый взгляд не важное или не имеющее отношения к основному расследованию укоренялось в подсознании и вызывало легкий приступ волнения. Часто оно в конце концов не укладывалось в общую картину, но иногда содержало важный ключ к делу, и только глупец не придавал значения подобным предчувствиям.

Кейт терпеть не могла уезжать с места преступления, когда там оставался Пирс, но на этот раз имелись и свои плюсы. Она сидела за рулем «ягуара» Дэлглиша, что добавляло удовлетворения к удовольствию просто находиться в этой машине.

И она совсем не жалела, что получила возможность передохнуть от обитателей Святого Ансельма. Редко во время расследования убийства она чувствовала себя настолько не в своей тарелке и физически, и психологически. В атмосфере, которая царила в колледже – в подчеркнуто мужском, самодостаточном, даже замкнутом коллективе, – не расслабишься. И священники, и студенты были неизменно учтивы, но подобная любезность лишь действовала на нервы. Они видели в Кейт в первую очередь женщину, а не офицера полиции: хотя она считала, что эту битву уже давно выиграла. А еще она чувствовала, что эти люди владеют каким-то тайным знанием, обладают какой-то известной лишь посвященным силой, которая коварно преуменьшает ее собственную. Ей стало интересно, чувствовали ли коммандер с Пирсом то же самое. Очевидно, нет, но, с другой стороны, они и не женщины, а колледж Святого Ансельма, несмотря на свою кажущуюся толерантность, был абсолютно мужским миром. Более того, это был мир науки, в котором и Дэлглиш, и Пирс чувствовали себя как дома. Кейт и раньше испытывала некую неуверенность из-за своего социального положения и образования. Но ей казалось, что она адаптировалась, если и не полностью поборола эти комплексы. Унизительно сознавать, что горстка людей в черных сутанах смогла оживить старые сомнения. Она с облегчением свернула с проселочной дороги на запад, уезжая все дальше от утеса, и шум моря становился все тише и тише. Слишком долго он стоял у нее в ушах.

Лучше бы она поехала с Пирсом. По крайней мере они обсуждали бы дело на равных, препирались, что-то доказывали и вели себя более открыто, чем она могла себе позволить с младшим по званию. Сержант Роббинс начинал ее раздражать: такие идеальные типы встречались, по ее мнению, только в сказках.

Она бросила взгляд на его мальчишеский четкий профиль, на серые глаза, постоянно смотрящие вперед, и снова задумалась, что заставило этого молодого человека выбрать работу в полиции. Если он считал это призванием, в этом они совпадали. Самой Кейт требовалась такая работа, где она чувствовала бы себя нужной, где отсутствие университетского образования не считалось бы недостатком, работа, которая заставляла бы развиваться, волновала и дарила разнообразие. Служба в полиции открыла ей возможность навсегда оставить в прошлом убогость и нищету, забыть, как воняли зассанные лестницы в доме ее детства.

Эта служба дала ей многое, в том числе и квартиру с окнами на Темзу – Кейт до сих пор с трудом верила, что она ей досталась. А взамен девушка проявляла такую верность и преданность, что иногда удивлялась сама. Роббинс, который в свободное время был проповедником без духовного сана, наверное, таким образом служил своему сектантскому божеству. Ей стало интересно, отличалось ли то, во что верил сержант, от того, во что верил отец Себастьян. И если отличалось, то насколько сильно и почему. Но она рассудила, что для теологической дискуссии время не совсем подходящее. Да и какой в ней смысл? Она училась в классе с представителями тринадцати национальностей и почти такого же количества религий. На взгляд Кейт, ни одна доктрина не была достаточно вразумительной. И она решила, что прожить без Бога сможет, а вот прожить без работы… в этом она уже сомневалась.

Хоспис располагался в деревеньке к юго-востоку от Нориджа.

– Давай не будем плутать по городу, – предложила Кейт. – Смотри, когда справа будет поворот на Брэмертон.

Через пять минут они свернули с шоссе А146 и поехали медленнее между оголившимися изгородями, за которыми кучки одинаковых домиков и бунгало с красными крышами свидетельствовали о том, что на зеленые поля наступают пригороды.

– Два года назад в хосписе у меня умерла мать, – тихо сказал Роббинс. – Как обычно. Рак.

– Мне очень жаль. Непростая будет для тебя поездочка.

– Я в порядке. В хосписе с мамой замечательно обращались. Да и с нами тоже.

– Но все равно это вызовет болезненные воспоминания, – не отрывая глаз от дороги, сказала Кейт.

– Больно было то, как страдала мама, пока не уехала в хоспис. – И после еще одной затянувшейся паузы он добавил: – А Генри Джеймс назвал смерть «безупречной».

«Бог ты мой, – подумала Кейт, – сначала босс со своей поэзией, потом Пирс, который в курсе, кто такой Ричард Хукер, а теперь выясняется, что Роббинс читает Генри Джеймса! Ну почему мне не могут дать сержанта, для которого Джеффри Арчер – потолок?»

– Мой бывший парень, библиотекарь, – сказала она, – пытался меня увлечь Генри Джеймсом. Но когда я дочитывала предложение до конца, то забывала начало. Знаешь, как про него писали: некоторые писатели откусывают больше, чем могут проглотить, а Генри Джеймс проглатывает больше, чем откусил?

– Я читал только «Поворот винта», – признался Роббинс. – После того как посмотрел телефильм. Цитата о смерти мне просто где-то встречалась, и так и засела в мозгах.

– Звучит неплохо, но все вранье. Смерть как рождение: больно, грязно и унизительно. Во всяком случае, чаще всего.

«Что, возможно, к лучшему, – пришло ей на ум. – Не следует забывать: мы всего лишь животные. Может, и жили бы лучше, если бы пытались вести себя как добрые животные и не строили из себя богов».

Следующая пауза затянулась еще сильнее, а потом Роббинс тихо сказал:

– А мама умирала с чувством собственного достоинства.

«Хорошо, – подумала Кейт, – ей повезло».

Хоспис они нашли без труда. Он располагался на территории прочного дома из красного кирпича на окраине деревни. Большой указатель направил их вниз по дороге справа от здания и вывел на стоянку. Позади простирался хоспис, одноэтажное современное здание с лужайкой, где на двух круглых клумбах разнообразные низенькие вечнозеленые кусты и вереск создавали нарядное сочетание зеленого, фиолетового и золотого.

Приемная поражала светом, цветами и оживлением. У стойки уже были двое: какая-то женщина договаривалась на следующий день взять своего мужа на прогулку, а рядом терпеливо ждал священник. Мимо в коляске провезли ребенка, круглую лысую головку нелепо обвязали красной лентой с огромным бантом посредине. Она подняла на Кейт свой вежливый, но безразличный взгляд. Маленькая девочка, вероятно, с матерью несла на руках щенка. Она кричала: «Мы несем Трикси навестить бабулю» – и смеялась оттого, что щенок лизал ей ухо. Молоденькая медсестра во всем розовом пересекла коридор, аккуратно поддерживая истощенного мужчину. Приходили посетители с цветами и пакетами, радостно выкрикивая приветствия. Кейт ожидала встретить обстановку почтительного спокойствия, а никак не ощущение целенаправленной деятельности, не ощущение, что в это строгое функциональное здание привносили жизнь прибывающие и уезжающие люди, которые чувствовали себя здесь как дома.

Седовласая женщина из регистратуры, одетая не в форменную одежду, развернулась к ним и бегло взглянула на документы Кейт, словно прибытие двух офицеров столичной полиции было обычным делом.

– Это вы звонили? – уточнила она. – Мисс Ветстоун, сестра-хозяйка, вас уже ждет. Ее кабинет прямо по коридору.

Мисс Ветстоун ждала возле двери. Или она привыкла, что посетители приходят вовремя, или у нее был необычайно острый слух, и она услышала, как они подъехали. Женщина сопроводила их в комнату, стены которой на три четверти были застеклены. Комната располагалась в центре учреждения, и из нее открывался вид на два коридора – северный и южный. Восточное окно выходило в сад, который, по мнению Кейт, выглядел более казенно, чем сама больница. Она разглядела ухоженные газоны с деревянными скамейками, расставленными с равными промежутками вокруг мощеных дорожек, и аккуратно разнесенные клумбы, на которых увядающие плотные бутоны роз казались цветными кляксами на фоне голых кустов.

Мисс Ветстоун, невысокая седая женщина с полной грудью, указала гостям на пару стульев, сама устроилась за рабочим столом и ободряюще улыбнулась, словно учительница, которая приветствует не особо одаренных новичков. Ее выглядывающие из-под челки глаза, как подозревала Кейт, ничего не упускали из виду, но оценивали всегда с милосердием. Она была в платье нежно-голубого цвета, прихваченном поясом с серебряной пряжкой, на груди приколот бейдж. Хотя в «Эшкомб-хаус» обходились без больничных формальностей, хоспис, очевидно, придавал большое значение положению и добродетельности этой старомодной сестры-хозяйки.

– Мы изучаем обстоятельства смерти одного студента из теологического колледжа Святого Ансельма, – начала Кейт, – чье тело обнаружила Маргарет Манро. До того как получить место в Святом Ансельме, она работала здесь. Нет никаких свидетельств, что она имела касательство к смерти этого юноши, но она оставила дневник, в котором подробно описала, как нашла тело. В последней записи упоминается, что эта трагедия заставила ее вспомнить нечто, произошедшее в ее жизни двенадцать лет назад. Она припомнила какое-то событие и заволновалась. Мы бы хотели понять, что это за событие. И так как двенадцать лет назад она ухаживала за больными в этом заведении, есть вероятность, что это случилось здесь. Может, она кого-то встретила, может, это пациент, за которым она ухаживала. Мы бы хотели взглянуть на ваши записи. Или поговорить с кем-то из персонала, кто ее знал.

Еще по дороге Кейт в уме проговаривала, что скажет, выбирая, отвергая и оценивая каждое слово и предложение. Не только, чтобы разъяснить все мисс Ветстоун, но и для того, чтобы разобраться самой. Перед отъездом она едва не спросила у босса, что именно нужно искать, но не захотела демонстрировать замешательство, невежество или нежелание выполнять свою работу.

Словно прочитав ее мысли, Адам Дэлглиш сказал:

– Двенадцать лет назад случилось нечто важное. Двенадцать лет назад Маргарет Манро работала в хос-писе «Эшкомб-хаус». Двенадцать лет назад, 30 апреля 1988 года, в этом же хосписе умерла Клара Арбетнот. Может, эти факты связаны, а может, и нет. Считай, что едешь на разведку.

– Я допускаю, – сказала Кейт, – что может существовать связь между гибелью Рональда Тривза и смертью миссис Манро. Но я все еще не могу понять, как все это связано с убийством архидьякона.

– Я тоже пока не понимаю, Кейт. Но у меня такое чувство, что эти три смерти – Рональда Тривза, Маргарет Манро и Крэмптона – взаимосвязаны. Может, косвенно, но каким-то образом связаны. И есть вероятность, что Маргарет Манро была убита. Если так, тогда ее смерть и смерть Крэмптона почти точно звенья одной цепи. Не верится, что по колледжу разгуливают двое убийц сразу.

Тогда подобный аргумент казался убедительным. Но теперь, когда ее небольшая подготовленная речь подошла к концу, вернулись и сомнения. Может, она слишком отрепетировала свою историю? Может, лучше было положиться на сиюминутное вдохновение? И взор мисс Ветстоун – недвусмысленный и скептический – положения не облегчал.

– Давайте уточним, инспектор, – сказала она. – Маргарет Манро недавно скончалась от сердечного приступа, оставив дневник, в котором упоминается важное для нее событие, которое произошло двенадцать лет назад. В связи с каким-то расследованием вы хотите узнать, что это было за событие. И так как двенадцать лет назад она работала здесь, вы предполагаете, что это могло быть связано с хосписом. Вы надеетесь, что вам помогут наши записи или что у нас еще работает кто-то, кто ее знал и кто может вспомнить происшествия двенадцатилетней давности.

– Я знаю, вероятность мала, – сказала Кейт. – Но запись в дневнике – это улика, и мы должны ее проверить.

– И все из-за мальчика, которого нашли мертвым. Насильственная смерть?

– Пока нет доказательств этого предположения, мисс Ветстоун.

– Но ведь в Святом Ансельме недавно произошло убийство. В сельской местности слухи распространяются быстро. Я знаю, что убили архидьякона Крэмптона. Вы поэтому сюда приехали?

– У нас нет причин делать такие выводы. Мы заинтересовались дневником еще до того, как был убит архидьякон.

– Понятно. Помогать полиции – наша обязанность, и я не против заглянуть в личное дело миссис Манро и передать вам любую информацию, которая может оказаться полезной, тем более, по моему ощущению, она бы не возражала, если бы все еще была с нами. Хотя с трудом верится, что там будет что-то стоящее. Важные события для нас далеко не редкость: тяжелая утрата и смерть из их числа.

– Мы знаем, что за месяц до того, как миссис Манро вступила в должность, здесь умерла одна пациентка, мисс Клара Арбетнот. Нам бы очень хотелось сверить даты и понять, могли ли эти две женщины встречаться.

– Весьма маловероятно, если только они не встречались за пределами хосписа. Однако я сверю даты. Сейчас все записи ведутся на компьютере, но информации двенадцатилетней давности там, конечно, нет. Мы храним только данные о сотрудниках на случай, если в будущем работодатели попросят у нас рекомендацию. Оба личных дела в главном корпусе. Там может оказаться и медицинская карта мисс Арбетнот. Ее я вам передать не смогу, как вы понимаете, поскольку считаю эту информацию конфиденциальной.

– Нам бы заглянуть в оба дела: и в трудовую книжку миссис Манро, и в медицинскую карту мисс Арбетнот.

– Я не могу вам этого разрешить. Понимаю, ситуация нестандартная. Но я раньше никогда не сталкивалась с подобными запросами. Вы почти не объяснили, почему интересуетесь миссис Манро или мисс Арбетнот. Похоже, мне нужно обсудить дальнейшие шаги с миссис Бартон, нашим председателем.

Кейт еще не успела придумать ответ, как Роббинс сказал:

– Если мы не совсем четко сформулировали свои цели, то это потому, что сами не знаем, что конкретно ищем. Нам известно лишь, что двенадцать лет назад в жизни миссис Манро произошло нечто важное. Похоже, помимо работы, у нее было немного других интересов, и есть шанс, что это было как-то связанно с «Эшкомб-хаус». Вы не могли бы сами посмотреть дела и проверить, правильные ли у нас даты? Если вам покажется, что в личном деле миссис Манро нет ничего интересного, тогда боюсь, мы напрасно потратили ваше время. Но если вы что-то обнаружите, тогда сможете посоветоваться с миссис Бартон и решить: рассказывать об этом или нет.

Мисс Ветстоун задержала на нем взгляд:

– Звучит разумно. Я попробую достать дела. Но это может занять какое-то время.

В этот момент открылась дверь, и медсестра просунула голову в кабинет.

– Мисс Ветстоун, только что приехала «скорая», привезли миссис Уилсон. Она с дочерями.

Лицо мисс Ветстоун моментально вспыхнуло радостным ожиданием. Как будто она собиралась приветствовать завсегдатая в престижном отеле.

– Хорошо. Хорошо. Я иду. Сейчас. Мы же селим ее с Хелен? Ей будет спокойнее, как мне кажется, с женщиной своего возраста. – Она повернулась к Кейт. – Я отойду ненадолго. Вы подождете или зайдете попозже?

Кейт поняла, что их физическое присутствие в кабинете оставляет больше шансов на быструю передачу информации, и сказала:

– Мы подождем, если вы не против.

Но мисс Ветстоун, услышав первые два слова, уже вышла за дверь.

– Спасибо, сержант. Вы очень помогли, – поблагодарила Кейт.

Она подошла к окну и молча стояла, рассматривая входящих и уходящих. Бросив взгляд на Роббинса, она увидела, что он побледнел, а на лице застыла решимость перетерпеть боль. Ей показалось, что она разглядела слезу в уголке глаза, и поспешно отвернулась. «Я уже не такая хорошая и добрая, какой была два года назад, – подумала девушка. – Что со мной случилось? Босс прав. Если я не могу делать то, что нужно на этой работе, в том числе проявлять гуманность, может, лучше уволиться?» Стоило подумать про Дэлглиша, и ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он оказался здесь. Кейт улыбнулась, припомнив, как в аналогичной ситуации он никогда не мог противостоять искушению слов. Ей иногда казалось, что он одержим чтением. Пожалуй, босс не стал бы изучать оставленные на столе бумаги, если только они не имели отношения к делу, но точно не оставил бы без внимания бесчисленные заметки на огромной пробковой доске, которая загораживала часть окна.

Они с Роббинсом встали, когда мисс Ветстоун поднялась со стула, и теперь продолжали стоять в полном молчании. Долго ждать не пришлось. Не прошло и пятнадцати минут, как сестра-хозяйка вернулась с двумя папками, снова села за стол и разложила перед собой документы.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила она.

Кейт чувствовала себя кандидатом на собеседовании, который ждет унизительного разоблачения невпечатляющего резюме.

Мисс Ветстоун, очевидно, изучила папки до своего возвращения.

– Боюсь, здесь нет ничего, что может вам помочь, – сказала она. – Маргарет Манро прибыла к нам 1 июня 1988 года, а уехала 30 апреля 1994 года. У нее были проблемы с сердцем, и ее врач настоятельно рекомендовал поискать работу полегче. Как вы знаете, она поехала в колледж Святого Ансельма, чтобы работать кастеляншей и выполнять мелкие сестринские обязанности, какие могут появиться в небольшом закрытом заведении, где в основном обучаются здоровые юноши. В ее личном деле есть только стандартные заявления на отпуск, медицинские сертификаты и ежегодный доклад об аттестации. Я пришла на эту работу спустя полгода после ее увольнения, поэтому лично миссис Манро не знала, но похоже, она была добросовестной и благожелательной, хотя и лишенной воображения медсестрой. Впрочем, недостаток воображения можно расценивать как добродетель, во всяком случае, отсутствие чувствительности – это только плюс. Чрезмерная эмоциональность у нас излишня.

– А мисс Арбетнот? – поинтересовалась Кейт.

– Клара Арбетнот умерла за месяц до того, как к нам прибыла Маргарет Манро. Таким образом, она не могла за ней присматривать, и если они встречались, то не здесь, не как сиделка и пациент.

– Мисс Арбетнот умерла в одиночестве? – спросила Кейт.

– Здесь не умирают в одиночестве, инспектор. Конечно, родственников у нее не было, но по ее просьбе к ней пришел священник, преподобный Хьюберт Джонсон.

– А можно с ним поговорить, мисс Ветстоун? – спросила Кейт.

– Боюсь, такое даже столичной полиции не под силу, – сухо ответила мисс Ветстоун. – На тот момент он находился здесь как пациент, получая временный уход, и умер двумя годами позже.

– Получается, нет никого, кто бы лично знал, как жила миссис Манро двенадцать лет назад?

– Ширли Лег служит здесь дольше всех. Текучка кадров у нас небольшая, но такая работа предъявляет определенные требования, и мы придерживаемся мнения, что сиделки должны время от времени переключаться от смертельных больных. Думаю, она единственная из медсестер работала здесь двенадцать лет назад, но нужно уточнить. Хотя если честно, инспектор, у меня на это нет времени. Вы можете сами с ней переговорить. Миссис Лег сегодня работает.

– Понимаю, что мы причиняем вам неудобства, – сказала Кейт, – но хорошо бы нам с ней увидеться.

И снова мисс Ветстоун вышла, оставив оба дела на столе. Первым порывом Кейт было заглянуть в них, но что-то ее удержало. Отчасти уверенность, что мисс Ветстоун была с ними честна и там больше нечего искать, а отчасти – понимание, что любое движение заметно через стекло. Зачем сейчас настраивать против себя мисс Ветстоун? Расследованию это явно не поможет.

Сестра-хозяйка вернулась через пять минут вместе с женщиной средних лет с заострившимися чертами лица, которую представила как миссис Ширли Лег. Та сразу приступила к делу.

– Сестра-хозяйка говорит, вы интересуетесь Маргарет Манро. Боюсь, не смогу вам помочь. Я знала ее, но не очень близко. Друзей она не заводила. Помнится, она была вдовой, а ее сын получил стипендию на обучение в какой-то частной средней школе, не помню, в какой именно. Он так рвался в армию, и, по-моему, они за него платили в университете, пока не дали офицерский чин. Мне жаль, что она умерла. Вроде родственников больше было. Сыну придется туго.

– Он умер раньше. Убит в Северной Ирландии, – сказала Кейт.

– Какой удар. Думаю, после такого ей было все равно: жить или умирать. Этот мальчик был для нее всем. Извините, но я больше ничего не знаю. Если здесь с ней случилось что-то важное, она мне об этом не рассказывала. А вы спросите у Милдред Фосетт.

Она развернулась к мисс Ветстоун:

– Помните Милдред, мисс Ветстоун? Она вышла на пенсию вскоре после вашего приезда. Она знала Маргарет Манро. По-моему, они вместе учились. Может, стоит поговорить с ней.

– Мисс Ветстоун, а у вас, случайно, нет ее адреса?

Но за нее ответила Ширли Лег:

– А зачем искать? Я сама знаю. Мы до сих пор шлем друг другу открытки на Рождество. И у нее такой адрес – захочешь, не забудешь. Она живет неподалеку от Мидгрейва, съезжаете с шоссе А146, и тут же коттедж «Цок-цок». Думаю, там рядом когда-то были конюшни.

Итак, в конце концов удача им хоть в чем-то улыбнулась. Милдред Фосетт вполне могла бы наслаждаться заслуженным отдыхом где-нибудь в Корнуолле или на северо-востоке. Но нет, коттедж «Цок-цок» располагался прямо по пути в Святой Ансельм. Кейт поблагодарила мисс Ветстоун и Ширли Лег за помощь и попросила разрешения заглянуть в местный телефонный справочник. Им снова повезло. Номер мисс Фосетт значился в списке.

На стойке регистратуры стояла деревянная коробка с надписью «на цветы», и Кейт сунула туда сложенную купюру в пять фунтов. Она сомневалась, была ли это допустимая трата казенных денег, и сама не понимала, сделала она щедрый жест или скромное подношение судьбе.

3

Они вернулись в машину, и когда пристегнули ремни, Кейт позвонила в коттедж «Цок-цок», но безрезультатно.

– Доложу-ка о наших успехах, точнее, об отсутствии оных, – сказала она.

Разговор длился недолго.

– Мы увидимся с Милдред Фосетт, как и планировали, если сможем ее застать, – сказала она, положив трубку. – А потом босс хочет, чтобы мы вернулись как можно скорее. Только что уехал судмедэксперт.

– Босс сказал, как это случилось? Несчастный случай?

– Слишком рано что-либо говорить, но похоже на то. А если нет, то, черт возьми, как нам это доказать?

– Четвертый труп, – сказал Роббинс.

– Так, ладно, сержант, я считать тоже умею.

С подъездной аллеи она съехала очень аккуратно, но, вырулив на дорогу, набрала скорость.

Смерть мисс Беттертон тревожила ее, и не только из-за того, какой изначально вызвала шок. Разумеется, Кейт – и в этом не было ничего необычного – хотела чувствовать, что, когда за дело берется полиция, она и владеет ситуацией. Расследование может идти хорошо или плохо, и все-таки именно полиция задает вопросы, прощупывает, анализирует, оценивает, определяет стратегию и держит все под контролем. Но с убийством Крэмптона все шло не так. Почти с самого начала ее мучила какая-то смутная и невысказанная тревога, которую до сего момента она боялась поточнее определить. И сейчас пришло осознание того, что здесь действует и другая сила, что, помимо умного и опытного Дэлглиша, в деле замешан еще один человек, почти равный по интеллекту, но с иными навыками.

Кейт боялась, что контроль над ситуацией – который, потеряв, уже невозможно восстановить, – мог ускользнуть у них из рук. Она хотела вернуться в колледж как можно быстрее и с нетерпением ждала этого момента. А тем временем строить догадки было бессмысленно: пока это путешествие не принесло ничего нового.

– Прости, что не стала распространяться, – сказала она напарнику. – Просто нет смысла что-то обсуждать, пока мы не получим новых фактов. А теперь давай сосредоточимся и завершим то, что начали.

– Если мы охотимся за призраками, – сказал Роббинс, – то по крайней мере они живут в нужном нам направлении.

Когда они добрались до Мидгрейва, Кейт сбросила скорость до черепашьей: они потеряли бы больше времени, если бы проехали мимо. Лучше двигаться медленно.

– Ты смотришь налево, – сказала она, – я – направо. Конечно, можно спросить дорогу, но я бы не стала. Не хочу афишировать наш визит.

Но спрашивать и не пришлось. Как только они подъехали к деревне, Кейт заметила опрятный кирпичный домик с черепичной крышей, стоящий в каких-то сорока футах от зеленой обочины, слегка возвышающейся над дорогой. На белой доске на воротах жирным шрифтом черными буквами было аккуратно написано название: коттедж «Цок-цок». Над главным входом в камне была выбита дата 1893. На первом этаже располагались два одинаковых полукруглых окна, а над ними еще три. Дом был выкрашен блестящей белой краской, оконные стекла сверкали, а между плитами, ведущими к двери, был выполот сорняк. Создавалось впечатление порядка и уюта. Они припарковались на обочине, прошли по тропинке и остановились перед железным дверным молоточком в форме подковы. Ответа не было.

– Видимо, никого нет, – сказала Кейт, – но обойти вокруг дома стоит.

Заморосил и прекратился дождь, и хотя воздух был все еще холодным, день уже набирал обороты, и в небе на востоке появились еле различимые синие прожилки. Каменная дорожка слева от дома вела к незапертой калитке в сад. Кейт, завсегдатай трущоб, в садоводстве не разбиралась, но сразу заметила, что здесь поработали с душой. Расположение деревьев и кустарников, тщательно продуманные клумбы и аккуратные грядки в конце сада говорили о том, что мисс Фосетт дело свое знала. Благодаря небольшому подъему почвы из сада также открывался отличный вид. Под широким небом Восточной Англии во всем великолепии зеленых, золотых и коричневых красок буйно раскинулся осенний пейзаж.

Склонившаяся над клумбой женщина с тяпкой в руке выпрямилась и пошла к ним навстречу: высокая, похожая на цыганку, со смуглым лицом и глубокими морщинками. Черные волосы, едва тронутые сединой, были зачесаны назад и заколоты у шеи. Она была в длинной шерстяной юбке с передником из мешковины, в центре которого располагался большой карман, в массивных туфлях и перчатках для работы в саду. Казалось, этот визит ее не удивил и не смутил.

Кейт представилась сама, представила сержанта Роббинса, предъявила удостоверение и повторила суть того, что ранее говорила мисс Ветстоун.

– В хосписе нам помочь не смогли, – добавила она, – но миссис Ширли Лег сказала, что вы работали там двенадцать лет назад и знали миссис Манро. Мы нашли номер вашего телефона и пытались дозвониться, но вы не отвечали.

– Наверное, я была в саду. Друзья говорят, что надо завести мобильник, но это последнее, что я хочу. Такая гадость. Я перестала ездить на поездах, пока не сделают купе, в которых нельзя будет пользоваться телефонами.

В отличие от мисс Ветстоун она вопросов не задавала. «Можно подумать, – пришло в голову Кейт, – что офицеры из столичной полиции ездят к ней пачками».

Женщина пристально посмотрела на Кейт, а потом сказала:

– Давайте войдем в дом и посмотрим, чем я смогу вам помочь.

Они вошли через кладовую с кирпичным полом, где под окном стояла глубокая каменная раковина, а по противоположной стене шли книжные полки и шкафы с посудой. Эту комнату, в которой витал запах влажной земли и яблок и слегка отдавало керосином, очевидно, использовали как кладовку. Кейт выхватила глазами коробку с яблоками на полке, связку лука, мотки веревок, ведра, свернутый садовый шланг на крючке и подставку с садовыми инструментами. Все чистое и опрятное. Мисс Фосетт сняла передник и туфли и босиком провела их в гостиную.

Гостиная поведала Кейт о независимой и уединенной жизни. Перед камином стояло только одно кресло с высокой спинкой, слева от которого на столе примостилась лампа, а справа – другой стол, заваленный книгами. Круглый стол напротив окна был накрыт на одного, оставшиеся три стула были отодвинуты к стене. На низеньком кресле с обитой спинкой свернулся огромный рыжий кот, пухлый как подушка. Когда они вошли, он поднял свирепую морду, задержал на них взгляд, а потом, обиженный, соскочил с кресла и неуклюже прошествовал в кладовую. Послышался щелчок дверцы для кошек. Кейт подумала, что более уродливого кота она в жизни не встречала.

Мисс Фосетт придвинула поближе два стула с прямыми спинками, а потом подошла к комоду, встроенному в нишу слева от камина.

– Не знаю, смогу я помочь или нет, – начала она, – но если что-то важное случилось с Маргарет Манро, когда мы обе работали в хосписе, то я, вероятно, написала об этом в дневнике. В детстве отец настаивал, чтобы мы вели дневники, и привычка осталась. Знаете, так же настаивают на ежевечерних молитвах перед сном: начинаешь в детстве, а потом не можешь остановиться – совестно, как бы ни было неприятно. Так вы говорите, двенадцать лет назад. Получается, в 1988-м.

Она устроилась в кресле перед камином и взяла в руки какую-то детскую тетрадку.

– Вы не помните, ухаживали ли вы за мисс Кларой Арбетнот, когда работали в «Эшкомб-хаус»? – спросила Кейт.

Если мисс Фосетт и посчитала внезапное упоминание Клары Арбетнот странным, то вида не подала.

– Да, я помню мисс Арбетнот, – сказала она. – Я заботилась о ней со дня приезда и до того момента, как пять недель спустя она умерла.

Она достала из кармана юбки очечник и стала листать страницы дневника. Нужную неделю оказалось найти не так просто. Как и опасалась Кейт, интерес мисс Фосетт привлекли другие записи. Кейт даже задумалась, а не специально ли женщина тянет время. Примерно минуту она молча читала, а потом положила обе руки на определенную запись. И снова Кейт испытала на себе ее проницательный и умный взгляд.

– Здесь упоминаются и Клара Арбетнот, и Маргарет Манро, – произнесла она. – Но я оказалась в сложном положении. Я обещала хранить секрет тогда и не вижу причин нарушать данное слово сейчас.

– Информация, – подумав, сказала Кейт, – которой вы обладаете, может оказаться для нас ключевой и по ряду других причин, не только в связи с предположительным самоубийством студента. Нам важно узнать, что там написано, и чем скорее, тем лучше. Мертва Клара Арбетнот, мертва и Маргарет Манро. Думаете, они захотели бы, чтобы вы молчали, если речь идет о том, чтобы помочь правосудию?

Мисс Фосетт поднялась.

– Вас не затруднит пару минут погулять в саду? – предложила она. – Я вас позову: постучу в окно. Мне нужно подумать.

Они вышли, оставив ее стоять. На улице они прогулялись плечом к плечу до дальнего конца сада и встали, разглядывая вспаханные поля. Кейт вся извелась от нетерпения.

– Дневник был почти на расстоянии вытянутой руки, – сказала она. – Мне всего-то нужно было взглянуть одним глазком. И что делать, если она нам больше ничего не расскажет? Ладно, всегда можно прислать повестку, если дело дойдет до суда. Но откуда нам знать, что этот дневник имеет отношение к делу? Может, там просто описывается, как они с Манро съездили во Фринтон и занимались там сексом под пирсом.

– Во Фринтоне нет пирса, – возразил Роббинс.

– А мисс Арбетнот вообще была при смерти. Так, ладно, давай прогуляемся в обратном направлении. Не хочется пропустить, когда нам постучат в окно.

Когда мисс Фосетт их позвала, они спокойно вернулись в гостиную, стараясь не выдать нетерпения.

– Вы говорите, – начала мисс Фосетт, – что информация, которую вы ищете, необходима для текущего расследования, и, если она окажется несущественной, вы не станете записывать рассказанное мной.

– Мисс Фосетт, – ответила Кейт, – мы не можем утверждать, имеет она отношение к делу или нет. Если имеет, тогда, конечно, придется предать ее огласке, вероятно, даже засвидетельствовать. Гарантий никаких дать вам не могу. Могу только попросить вас помочь.

– Спасибо за честность, – сказала мисс Фосетт. – Так уж случилось, что вам везет. Мой дед был главным констеблем, и я представитель поколения – к сожалению, нас все меньше и меньше, – которое все еще доверяет полиции. Я готова рассказать вам то, что знаю, и передать дневник, если информация окажется нужной.

Кейт здраво рассудила, что дальнейшая дискуссия будет излишней и даже может возыметь обратный эффект. Поэтому просто поблагодарила женщину и стала ждать.

– Пока вы были в саду, я вот что подумала, – продолжила мисс Фосетт. – Вы сказали, что приехали из-за смерти какого-то студента из колледжа Святого Ансельма. Вы также сказали, что нет причин считать Маргарет Манро причастной к этой смерти. Она просто нашла тело. Но ведь это не все? Инспектор уголовной полиции с сержантом не приезжают просто так, если бы не было подозрения, что это убийство. Похоже, вы расследуете убийство. Я права?

– Да, – сказала Кейт, – правы. Мы – часть команды, которая расследует убийство архидьякона Крэмп-тона в колледже Святого Ансельма. Возможно, здесь нет никакой связи с записью в дневнике миссис Манро, но мы должны это проверить. Подозреваю, вы слышали о смерти архидьякона.

– Нет, – сказала мисс Фосетт, – не слышала. Газеты я покупаю редко, а телевизора у меня нет. Убийство все меняет. В моем дневнике имеется запись от 27 апреля 1988 года, которая касается миссис Манро. Но проблема в том, что тогда мы обе пообещали хранить все в тайне.

– Мисс Фосетт, позвольте взглянуть на эту запись, – попросила Кейт.

– Не думаю, что вам это что-то даст. Я отметила только пару деталей. Но помню гораздо больше, чем записала в дневнике. Думаю, я обязана все вам рассказать, хотя сомневаюсь, что это имеет отношение к вашему расследованию. К тому же вы обещали, что, если не имеет, все останется между нами.

– Это мы вам можем пообещать, – сказала Кейт.

Мисс Фосетт села прямо, словно аршин проглотила, и положила ладони на раскрытые страницы дневника, как будто пряча записи от посторонних глаз.

– В апреле 1988 года, – начала она свой рассказ, – я ухаживала за неизлечимо больными пациентами в «Эшкомб-хаус». Но это вы уже, конечно, знаете. Одна пациентка сказала, что перед смертью хочет выйти замуж, но это желание и сама церемония должны остаться в тайне. Она попросила меня быть свидетельницей. И я согласилась. Не мое дело было задавать вопросы. Я и не задавала. Это было желание пациентки, к которой я привязалась и которой, как мне было известно, оставалось жить совсем немного. Я лишь удивилась, что у нее хватило сил на саму церемонию. С позволения архиепископа ее провели в полдень 27-го в небольшой церквушке Святой Оситы в местечке Клемпстоук-Лейси, неподалеку от Нориджа. Священником был преподобный Хьюберт Джонсон, с которым моя пациентка познакомилась в хосписе. Жениха я впервые увидела, когда он приехал на машине за пациенткой и за мной, чтобы якобы покататься на природе. Отец Хьюберт должен был найти второго свидетеля, но ему это не удалось. Я сейчас не помню, что случилось. Когда мы уезжали из хосписа, я заметила Маргарет Манро. Она выходила после собеседования на должность сиделки с сестрой-хозяйкой. На самом деле это я предложила ей прислать резюме. Я знала, что могу положиться на ее абсолютное благоразумие. Хотя она, конечно, была намного младше меня, так вышло, что мы вместе учились в Лондоне. Я поздно начала работать медсестрой, до этого какое-то время занималась наукой. Мой отец был решительно против такого выбора профессии, и я смогла подать заявление на обучение только после его смерти. После церемонии мы с пациенткой вернулись в хоспис. В ее последние дни она казалась намного счастливее и более умиротворенной, но ни она, ни я о свадьбе не говорили. Так много воды утекло с тех пор, как я работала в хос-писе, что я вряд ли смогла бы все это вспомнить, не посмотрев свои записи, если бы у меня не спросили об этом раньше. Когда видишь написанные слова, даже если нет имен, в памяти все всплывает удивительно ясно. Был прекрасный день: помню, что двор в церкви Святой Оситы был весь желтым от нарциссов, а выходили мы из церкви в лучах солнца.

– Пациенткой была Клара Арбетнот? – поинтересовалась Кейт.

– Да, она. – Мисс Фосетт подняла глаза на инспектора.

– А жених?

– Этого я не знаю. Не помню ни лица, ни имени и сомневаюсь, что Маргарет – будь она жива – смогла бы помочь.

– Но она же, как свидетель, подписывала свидетельство о браке, а там, безусловно, были прописаны имена, – сказала Кейт.

– Наверное, так и было. Но зачем ей было их запоминать? И к тому же при обряде венчания используются только христианские имена. – Она замолчала, а потом продолжила: – Должна признаться, что была с вами не совсем честна. Мне нужно было время подумать, поразмыслить, что именно, если вообще что-то, мне следует рассказать. Я могла ответить на ваши вопросы, и не заглядывая в дневник. Я уже перечитывала эти записи. В четверг, 12 октября, с телефона-автомата в Лоустофте мне звонила Маргарет Манро. Она интересовалась именем невесты, и я его назвала. Вот имя жениха я ей сообщить не смогла, так как его нет в дневнике и, даже если бы я его когда-то знала, это дела давно минувших дней.

– Попробуйте вспомнить хоть что-нибудь о женихе, – попросила Кейт. – Возраст, как выглядел, как говорил? Он еще когда-нибудь приезжал в хоспис?

– Нет, не приезжал. Даже когда умирала Клара. И насколько мне известно, на кремации он тоже не присутствовал. Все устроила адвокатская фирма из Нориджа. Я его больше не видела и ничего о нем не слышала. Хотя было кое-что. Я заметила это, когда он стоял перед алтарем и надевал кольцо на палец Клары. Верхняя фаланга безымянного пальца на левой руке отсутствовала.

Кейт захлестнула такая бодрящая волна торжества и возбуждения, что она даже испугалась, как бы не выдать это выражением лица. На Роббинса она смотреть не стала.

– А мисс Арбетнот когда-либо рассказывала вам о причине, побудившей ее выйти замуж? Есть ли вероятность, что, например, там был замешан ребенок? – спросила она, стараясь говорить спокойно.

– Ребенок? Она никогда не говорила, что у нее был ребенок. И насколько я помню, в медицинской карточке про беременность сведений не было. К ней никогда не приезжали никакие дети. Как, впрочем, и мужчина, за которого она вышла замуж.

– То есть она вам ничего не рассказывала?

– Только то, что собиралась выйти замуж, что эта свадьба должна быть сохранена в абсолютной тайне и что ей нужна моя помощь. И я помогла.

– А могла она кому-нибудь довериться?

– Священник, который ее венчал, отец Хьюберт Джонсон провел с ней перед смертью очень много времени. Я помню, что он ее причащал и слушал исповедь. А я следила, чтобы их не тревожили, когда он был с моей пациенткой. Должно быть, она рассказала ему все: как другу или как священнику. Но он сам был на тот момент серьезно болен и через два года скончался.

Кейт и Роббинс узнали все, что могли и, поблагодарив мисс Фосетт за помощь, вернулись к машине. Хозяйка наблюдала за ними, стоя в дверном проеме, поэтому Кейт сначала вывела автомобиль из поля ее зрения и лишь затем нашла подходящее место на обочине и остановила «ягуар».

Она взяла телефон и с удовольствием произнесла:

– Есть сдвиги. Наконец-то мы на что-то наткнулись.

4

После ланча, на котором отец Джон не появился, Эмма пошла наверх и постучала к нему в личные апартаменты. Она боялась встречаться с ним, но когда священник открыл дверь, он выглядел почти так же, как и всегда. Его лицо посветлело, и он пригласил девушку войти.

– Отец, мне так жаль, просто нет слов, – сказала она, еле сдерживая слезы.

Эмма одернула себя, вспомнив, что пришла утешить, а не добавлять душевных страданий. У нее возникло ощущение, что она успокаивает ребенка. Захотелось взять его на руки.

Отец Джон провел ее к стоявшему перед камином креслу – в котором, как она догадалась, раньше сидела его сестра, – а сам сел напротив.

– Эмма, – начал он, – не могли бы вы кое-что для меня сделать?

– Конечно, отец. Все, что угодно.

– Одежда. Я знаю, что ее нужно разобрать и раздать. Может, сейчас и рано думать об этом, но вы же, наверное, к концу недели уедете. И я хотел вас об этом попросить. Знаю, миссис Пилбим не отказалась бы помочь. Она очень добра. Но я бы предпочел, чтобы это сделали вы. Может быть, завтра, если удобно.

– Конечно, отец, я все сделаю. Днем. Сразу после семинара.

– Все ее вещи в спальне, – сказал он. – Там вроде должны быть драгоценности. И если они есть, не могли бы вы их забрать и продать? Я бы хотел пустить эти деньги на благотворительность в помощь заключенным. Думаю, найдется какая-нибудь подходящая организация.

– Уверена в этом, отец, – сказала Эмма. – Я постараюсь выяснить. Но может, вам стоит сначала взглянуть на драгоценности? Вдруг вы захотите что-то оставить?

– Нет. Спасибо за заботу, Эмма, но лучше все увезти.

Повисло молчание, а потом он сказал:

– Утром приходили из полиции. Осматривали квартиру, ее комнату. Инспектор Таррант привел одного из этих офицеров, который обыскивает, в белом халате. Представил его как мистера Кларка.

– И зачем они обыскивали квартиру? – резко спросила Эмма.

– Мне не сказали. Они были недолго, осмотрели все очень аккуратно. Почти незаметно, что был обыск.

Снова возникла пауза, после которой священник признался:

– Инспектор Таррант спросил, где я был и что делал прошлой ночью между повечерием и шестью утра.

– Но это же недопустимо! – выкрикнула Эмма.

– Как сказать, как сказать, – печально улыбнулся отец Джон. – Им положено задавать такие вопросы. Инспектор Таррант проявил тактичность. Он просто выполнял свою работу.

«Слишком много горя приносят люди, – сердито подумала Эмма, – заявляющие, что просто выполняют свою работу».

– Заходил судмедэксперт. Впрочем, думаю, вы слышали, как он приехал, – прервал ее размышления тихий голос отца Джона.

– Его, должно быть, слышала каждая душа. Он особо не скромничал.

– Да, вы правы, – улыбнулся отец Джон. – Так вот, он тоже не стал задерживаться. Коммандер Дэлглиш поинтересовался, хочу ли я присутствовать, когда будут выносить тело, но я решил, что лучше посижу здесь, тихо, сам с собой. В конце концов, то, что они выносили, не моя Агата. Агата уже давным-давно не с нами.

Эмма не совсем поняла, что имел в виду отец Джон. Но эти слова раздавались в ее голове погребальным звоном. Поднявшись, чтобы пойти к себе, она снова взяла священника за руку:

– Тогда увидимся завтра, отец, я приду, чтобы упаковать одежду. Вы уверены, что больше ничего не нужно?

Он поблагодарил ее, а потом добавил:

– Есть еще кое-что. Надеюсь, я не злоупотребляю вашей добротой, но не могли бы вы разыскать Рафаэля? Я его не видел с тех пор, как все случилось, и боюсь, это причинит ему сильнейшую боль. Он всегда к ней хорошо относился, и я знаю, что она любила его.

Эмма нашла Рафаэля на краю утеса, примерно в сотне ярдов от колледжа. Когда она подошла, он сел на траву, уставившись на море. Она села рядом и протянула руку.

– Она – единственная, кто здесь обо мне заботился, – сказал он, не поворачивая головы.

– Ошибаешься, Рафаэль. Ты знаешь, что это не так! – воскликнула Эмма.

– Она заботилась обо мне. Обо мне. Рафаэле. Не как об объекте, к которому нужно проявлять великодушие. Не как о подходящем кандидате на пост священника. Не как о последнем из Арбетнотов, хотя я и незаконнорожденный. Тебе наверняка рассказывали. Подкинули сюда ребенком в какой-то соломенной переноске – знаешь, мягкой такой, с ручками с двух сторон. Уж лучше оставили бы меня в камышах около озера, но, видимо, моя мать решила, что там меня не найдут. Ну хоть додумалась подкинуть ребенка к колледжу. У священников не было особого выбора. Однако это дало им возможность на протяжении двадцати пяти лет чувствовать собственное великодушие, практикуя милосердие.

– Ты понимаешь, что они так не считают.

– Но так считаю я. Знаю, звучит, как будто я жалею себя любимого. Да, я эгоист, да я жалею себя. Сам в курсе. Я раньше думал, что все наладится, если смогу уговорить тебя выйти за меня замуж.

– Но это же смешно, Рафаэль. И когда ты мыслишь ясно, ты это понимаешь. Брак – это не лекарство.

– Это внесло бы в мою жизнь некую ясность. Это бы меня остепенило.

– А разве церковь тебя не остепеняет?

– Остепенит, когда я стану священником. Без шанса развернуть все назад.

– Тебя никто не заставляет становиться священником, – хорошо подумав, сказала Эмма. – Это твое решение, и только твое. Если ты не уверен, не надо.

– Ты говоришь сейчас как Грегори. А если я ссылаюсь на «призвание», он советует не рассуждать, как персонаж из романа Грэма Грина. Нам лучше возвращаться.

Он замолчал, а потом рассмеялся:

– Когда мы выбирались в Лондон, она порой становилась ужасной занудой, но я никогда не жалел, что ездил именно с ней.

Он встал и широкими шагами направился к колледжу. Эмма не стала его догонять. Она гораздо медленнее прошлась по краю утеса и почувствовала, что ей нестерпимо жаль Рафаэля, жаль отца Джона, жаль всех, кого она любила в Святом Ансельме.

Она уже добралась до железных ворот в западный двор, но услышала, как ее кто-то зовет, и, обернувшись, увидела Карен Сертис, которая проворно шла к ней через кустарники. Они виделись и раньше по выходным, когда обе приезжали в колледж, но никогда не общались, только изредка обменивались пожеланием доброго утра. Несмотря на это, Эмма не чувствовала между ними никакой неприязни. Она не без любопытства ждала, что же будет сказано на этот раз. Перед тем как заговорить, Карен бросила взгляд на коттедж Святого Иоанна.

– Прости, что так тебе орала. Хотела перекинуться парой слов. Что вообще происходит? Говорят, старушку Беттертон нашли мертвой в подвале? Утром заходил отец Мартин, но он не очень распространялся.

Причин скрывать то немногое, что было известно, Эмма не нашла и поэтому сказала:

– Я думаю, она споткнулась на верхней ступеньке.

– Или ее толкнули? Во всяком случае, они не станут пытаться хотя бы эту смерть повесить на Эрика или на меня. То есть если она умерла до полуночи. Мы ездили на машине в Ипсвич сходить в кино и поужинать. Хотелось выбраться отсюда хотя бы на часик. А ты не знаешь, как продвигается расследование? Я имею в виду убийство архидьякона.

– Ничего не знаю, – призналась Эмма. – Полиция помалкивает.

– И даже этот симпатичный коммандер? Хотя он-то, думаю, точно. Бог мой, он такой зловещий! Мне чертовски хочется, чтобы он пошевеливался, уже мечтаю вернуться в Лондон. В любом случае я останусь здесь с Эриком до конца недели. Я тут кое-что хотела спросить. Может, ты не сможешь, а может, не захочешь помочь, но ума не приложу, к кому бы еще обратиться. Ты в церковь ходишь? Причащаешься?

Эмма настолько не ожидала такого вопроса, что на минуту была сбита с толку.

– Ну в церкви, причастие? – повторила Карен, почти нетерпеливо. – Так причащаешься или нет?

– Да, иногда.

– Слушай, вот просвиры, которые там дают. Как надо? То есть открываешь рот, и тебе их туда засунут или нужно протянуть руки?

Разговор выходил странный, но Эмма ответила:

– Кто-то открывает рот, но в англиканских церквах обычно выставляют ладони, одну над другой.

– И что, священник стоит и смотрит, пока ты жуешь эту просвиру?

– Может, и так, если над тобой читают полностью всю молитву, но обычно он проходит к следующему причастнику, и тогда нужно немного подождать, пока он или какой-то другой священник не подойдет с потиром, – объяснила Эмма и поинтересовалась: – А тебе зачем?

– Да так. Просто мне всегда было любопытно. Думала, может, сходить на службу. Не хочу сделать что-то не так и опозориться. А разве не надо проходить конфирмацию? Наверное, меня выгонят?

– Думаю, такого не произойдет. Завтра утром в молельне пройдет литургия, – сказала Эмма и не без озорства добавила: – А ты скажи отцу Себастьяну, что хочешь прийти. Он, наверное, задаст тебе пару вопросов. Может, для начала отправит на исповедь.

– Исповедаться отцу Себастьяну? Ты рехнулась? Ладно, потерплю со своим духовным возрождением до возвращения в Лондон. Да, кстати, а ты как долго собираешься оставаться?

– Должна была вернуться в четверг, – сказала Эмма, – но могу взять еще денек. Наверное, пробуду до конца недели.

– Понятно. Ну что ж, удачи и спасибо за информацию.

Она повернулась и, ссутулившись, энергично направилась к коттеджу Святого Иоанна.

Эмма смотрела на нее и думала: хорошо, что Карен не захотела остаться подольше. Конечно, было бы заманчиво обсудить убийство с другой женщиной, к тому же ее возраста, заманчиво, но неблагоразумно. Карен могла начать расспрашивать о том, как она нашла тело архидьякона, и задавать вопросы, от которых сложно было бы отделаться. В колледже все добросовестно проявляли сдержанность, но это было не то качество, которое ассоциировалось с Карен Сертис. Девушка пошла дальше озадаченная. Из всех вопросов, которые могла бы задать Карен, она озвучила тот, который меньше всего ожидала услышать Эмма.

5

Кейт и Роббинс вернулись уже в час пятнадцать. Дэлглиш отметил, что Кейт, докладывая строго по делу, старалась, чтобы в голосе не проскальзывали ликующие нотки. В успешные моменты она всегда была сама бесстрастность и профессионализм, но сейчас глаза явно блестели, а голос дрожал от воодушевления. И Дэлглиш был совсем не против. Возможно, к нему еще вернется прежняя Кейт, та Кейт, для которой работа в полиции была чем-то большим, чем просто работа, большим, чем достойная зарплата и перспективы повышения, большим, чем тропинка, которая вывела девушку из мира ее детства, мира лишений и нищеты. Он так долго надеялся вновь увидеть ту Кейт в строю.

Новость о браке она сообщила по телефону, как только они с Роббинсом попрощались с мисс Фосетт, поблагодарив за помощь. Дэлглиш приказал Кейт добыть копию свидетельства о заключении брака и поскорее возвращаться в колледж Святого Ансельма. Но выяснилось, что Клэмпстоук-Лейси всего в четырнадцати милях, и им с напарником пришла в голову здравая мысль для начала заехать в церковь.

Но удача от них отвернулась. Церковь Святой Оситы стала частью окружного викариата, еще шел переходный период, и службы временно проводил новый священник. Он как раз уехал в другую церковь, а его молодая жена не только не знала, где хранятся приходские книги, но и, похоже, имела смутное представление о том, что это такое. Единственное, что она смогла предложить, – дождаться возвращения мужа к ужину. Он наверняка приедет, если только его не пригласит к столу какой-нибудь прихожанин. В таком случае он, вероятно, позвонит, хотя иногда его настолько поглощают проблемы прихода, что он забывает. Еле заметные ворчливые интонации дали Кейт понять, что подобное нередко случалось. Лучше было попытать счастья в Бюро регистрации в Норидже. Там им повезло больше. Копию свидетельства о заключении брака предоставили сразу же.

Тем временем Дэлглиш позвонил Полу Перроне в Норидж. Перед тем как допрашивать Джорджа Грегори, ему было необходимо получить ответ на два важных вопроса. Первый касался точной формулировки завещания мисс Арбетнот. А второй затрагивал положения одного закона и дату его вступления в силу.

Кейт и Роббинс не стали по дороге тратить время на обед и теперь старательно поглощали булочки с сыром и кофе, которые принесла миссис Пилбим.

– Теперь мы можем предположить, – начал Дэлглиш, – как Маргарет Манро вспомнила эту свадьбу. Она делала записи в дневнике, подробно останавливаясь на прошлом, и тут сошлись два образа: Грегори на берегу щупает пульс у Рональда Тривза, предварительно сняв перчатку, и страница со свадебными фотографиями в газете. Такой вот синтез жизни и смерти. На следующий день она позвонила мисс Фосетт – не из коттеджа, где ее могли побеспокоить, а из телефонной будки в Лоустофте. И получила подтверждение своих подозрений – имя невесты. А потом поговорила с человеком, который имел к этому самое прямое отношение. Есть только двое, к кому применимы эти слова: Джордж Грегори и Рафаэль Арбетнот. И через несколько часов после разговора Маргарет Манро умерла.

– Мы побеседуем с Грегори у него, – сказал он, снова свернув свидетельство о заключении брака, – а не здесь. Кейт, я хочу, чтобы ты пошла со мной. Машина его тут, поэтому если хозяина нет дома, то он явно где-то недалеко.

– Но ведь брак не дает Грегори мотива для убийства архидьякона, – сказала Кейт. – Это вообще случилось двадцать пять лет назад. Рафаэль Арбетнот не является наследником. В завещании сказано, что он должен быть рожден в законном браке в соответствии с английским правом.

– Именно это и предоставил ему брак: законность в соответствии с английским правом.

Грегори, наверное, только что вернулся. Он открыл им дверь в черном тренировочном костюме с длинными рукавами и полотенцем на шее. У него были мокрые волосы, а хлопковая ткань костюма прилипла к груди и рукам.

Он не стал делать шаг назад, впуская гостей, а вместо этого произнес:

– Я как раз собирался в душ. Это срочно?

Он дал им понять, что они такие же непрошеные гости, как назойливые торговцы, и впервые Дэлглиш увидел в его глазах неприязнь, которую он даже не пытался скрыть.

– Срочно, – сказал коммандер. – Можно войти?

Хозяин провел их через кабинет в заднюю пристройку.

– У вас такой вид, коммандер, – сказал он, – словно вы чувствуете, что наконец чего-то добились. Можно сказать, самое время. Будем надеяться, что все это не закончится в Трясине Отчаяния.

Он жестом показал на диван, а сам устроился за столом, развернувшись в кресле и вытянув ноги. И стал энергично вытирать волосы полотенцем. Дэлглиш чувствовал запах его пота через всю комнату.

– 27 апреля 1988 года в церкви Святой Оситы в Клэмпстоук-Лейси, Норфолк, вы сочетались браком с Кларой Арбетнот, – начал он, решив не доставать свидетельство о браке из кармана. – Почему вы мне об этом не рассказали? Вы действительно считали, что обстоятельства заключения этого брака несущественны для текущего расследования убийства?

Грегори замолчал на пару секунд, но когда заговорил, то голос прозвучал ровно и спокойно. Дэлглиш подумал, что он морально подготовился к этой встрече уже давно.

– Я предполагаю, что, упомянув обстоятельства заключения брака, вы имели в виду важность именно этой даты. Я вам ничего не сказал, потому что это в принципе не ваше дело. Это первая причина. Вторая причина – я пообещал жене сохранить наш брак в тайне до тех пор, пока не поставлю в известность нашего сына. Так уж получилось, что Рафаэль – мой сын. А третья причина заключается в том, что я еще ему не открылся и полагал, что нужный момент пока не наступил. Хотя, похоже, вы меня вынудите.

– Кто-нибудь в Святом Ансельме об этом знает? – спросила Кейт.

Грегори посмотрел на нее, как будто видел в первый раз, и осудил то, что заметил.

– Никто. Очевидно, придется сказать священникам, и, очевидно, меня обвинят в том, что я так долго держал Рафаэля в неведении. Ну и их тоже, конечно. Человеческая природа, что тут сказать. Такое им, вероятно, будет сложнее простить. Я больше не могу жить в этом доме. Я ведь согласился здесь работать, чтобы узнать сына, а так как колледж обречен и его закроют, теперь это уже не имеет никакого значения. И все же хотелось бы завершить этот эпизод более приятно и в удобный для меня момент.

– А к чему такая секретность? – поинтересовалась Кейт. – Даже персонал в хосписе ничего не знал. Зачем нужен брак, о котором никому нельзя рассказать?

– Я думал, что разъяснил ситуацию. Нужно было поставить в известность Рафаэля, но только когда я сочту, что момент подходящий. Как я мог предвидеть, что при мне начнется расследование убийства, а полиция станет рыться в моей личной жизни? Момент все еще неподходящий, но я полагаю, что вы испытаете удовлетворение, рассказав ему все.

– Нет, – сказал Дэлглиш. – Это ваше дело, а не полиции.

Мужчины посмотрели друг на друга, а потом Грегори проговорил:

– Похоже, у вас есть право получить объяснение или хотя бы нечто похожее. Вы лучше других должны понимать, что наши мотивы редко бывают просты и никогда так непорочны, как кажется. Мы познакомились в Оксфорде, где я был ее руководителем. Она была такой привлекательной восемнадцатилетней девчонкой, что дух захватывало, и когда дала понять, что хочет отношений, устоять я не смог. Полное фиаско. Так унизительно. Я не понял, что она просто не разобралась в собственной сексуальности и умышленно использовала меня в качестве подопытного кролика. Что ж, она сделала неудачный выбор. Спору нет, я мог бы быть более нежным и оригинальным, но никогда не расценивал секс как упражнение в акробатическом мастерстве. Я был слишком молод и, вероятно, слишком самодоволен, чтобы воспринять сей провал философски, а провал был эффектным. Знаете, смириться можно со многим, но не с искренним отвращением. Боюсь, я повел себя не как джентльмен.

Клара не говорила мне, что беременна, пока не стало слишком поздно делать аборт. Думаю, пыталась убедить себя, что все это происходит не с ней. Здравым умом она не отличалась. От матери Рафаэлю досталась внешность, а не ум. Вопрос о браке даже не стоял: сама мысль о такого рода обязательствах ужасала меня всю жизнь, а она чрезвычайно ясно продемонстрировала мне свою ненависть. Про роды она мне ничего не сказала, хотя позже прислала письмо, сообщив, что на свет появился мальчик, которого она оставила в колледже Святого Ансельма. После этого она укатила за границу вместе с какой-то женщиной, и мы не виделись.

Я с ней контакт не поддерживал, а вот она, должно быть, считала, что обязана знать, где я живу. В начале апреля 1998 года она написала, что умирает, и попросила приехать к ней в хоспис «Эшкомб-хаус», что неподалеку от Нориджа. И попросила на ней жениться. Объяснила, что хочет сделать это ради сына. А еще, мне кажется, она обрела веру. Такая уж была у Арбетнотов склонность – обретать веру, – и, как правило, в самое неподходящее для семьи время.

– Так к чему все-таки секретность? – снова поинтересовалась Кейт.

– На этом настояла Клара. Я подготовил все необходимое и заехал в хоспис, отпросив ее покататься на машине. Сиделка, которая за ней ухаживала, была в курсе и стала главной свидетельницей. Я помню, что возникла какая-то проблема со вторым свидетелем, но тут нам согласилась помочь одна женщина, которая приехала в хоспис на собеседование. Священник был братом по несчастью, которого Клара встретила в хос-писе и который время от времени приезжал, чтобы получить «временный уход», так вроде это называется. Храм Святой Оситы в Клэмпстоук-Лейси был его церковью. Он получил для нас разрешение архиепископа, поэтому необходимость в объявлении о предстоящем бракосочетании отпала. Мы произнесли все предписанные слова, а потом я отвез Клару обратно в хоспис. Она захотела, чтобы я хранил свидетельство о браке, и оно все еще у меня. Спустя три дня она скончалась. Женщина, которая за ней ухаживала, написала, что она умерла, не испытывая боли, и что благодаря браку обрела мир и спокойствие. Я рад, что это принесло пользу хотя бы одному из нас, так как для меня этот шаг абсолютно ничего не изменил. Она попросила меня осторожно сообщить все Рафаэлю, когда я посчитаю, что настал подходящий момент.

– И вы ждали двенадцать лет, – сказала Кейт. – Вы вообще собирались ему рассказывать?

– Не уверен. Уж точно я не собирался обременять себя сыном-подростком, а его – отцом. Я для него ничего не сделал, не растил, не воспитывал. И что: объявиться вот так, вдруг, словно намереваясь понаблюдать и подумать, стоит ли признавать такого сына? Это низко.

– А разве не это, в сущности, вы и проделали? – спросил Дэлглиш.

– Признаюсь, виноват. Мне стало любопытно; а может, все дело в генах. Может, это они меня настойчиво подстрекали. Отцовство, в конце концов, – наш единственный шанс на бессмертие, пусть и за чужой счет. Я осторожно навел справки, конечно, не от своего имени, и узнал, что после окончания университета он уезжал на два года за границу, потом вернулся и заявил о намерении стать священником. И так как теологию не изучал, ему пришлось взять трехгодичный курс. Шесть лет назад я приехал сюда в качестве гостя всего на неделю. А позже узнал, что есть вакансия для преподавателя древнегреческого на неполный рабочий день, и прислал резюме.

– Вы же понимаете, что колледж Святого Ансельма почти точно закроют. Смерть Рональда Тривза и убийство архидьякона Крэмптона лишь приблизили этот шаг. Вы вообще осознаете, что у вас есть мотив для убийства Крэмптона? И у вас, и у Рафаэля. Ваше бракосочетание произошло после того, как в 1976 году вступил в силу закон о легитимации, который узаконил вашего сына. Согласно статье второй данного закона, если родители незаконнорожденного ребенка вступают в брак и отец постоянно проживает на территории Англии или Уэльса, этот человек признается законнорожденным с даты заключения брака. Я проверил точную формулировку завещания мисс Агнес Арбетнот. Если колледж закрывают, все изначально переданное имущество следует разделить между потомками ее отца, не важно, по мужской или женской линии, при условии, что они являются действующими членами англиканской церкви и узаконены английским правом. Рафаэль Арбетнот – единственный наследник. И вы хотите мне сказать, что не знали об этом?

Впервые показалось, что с Грегори слетает маска ироничной беспристрастности, за которой он так тщательно следил.

– Не знает мальчик, – безапелляционно заявил он. – Я понимаю, теперь у вас есть подходящий мотив, чтобы сделать меня главным подозреваемым. Но даже ваше мастерство не поможет изобрести мотив для Рафаэля.

Помимо корысти, существовали и другие мотивы, но Дэлглиш об этом упоминать не стал.

– Что он не знает про наследство, нам известно только с ваших слов, – сказала Кейт.

Грегори встал и теперь возвышался над Кейт.

– Тогда пошлите за ним, я ему все скажу. Здесь и сейчас.

– Вы поступаете мудро или проявляете любезность? – вклинился Дэлглиш.

– А мне, черт возьми, все равно! Но я не позволю обвинить Рафаэля в убийстве. Пошлите за ним, и я все ему сам расскажу. Но сначала приму душ. Не собираюсь признаваться в отцовстве, воняя потом.

Он исчез в основной части здания, и они услышали звуки шагов по лестнице.

– Сходи к Нобби Кларку, – произнес Дэлглиш, – и скажи, что нам понадобится сумка для вещдоков. Мне нужен этот тренировочный костюм. А Рафаэля попроси подойти сюда через пять минут.

– Сэр, это действительно необходимо? – не удержалась Кейт.

– Да, необходимо. Для него самого. Грегори абсолютно прав: единственный способ убедить нас в том, что Рафаэль Арбетнот находился в неведении, – поприсутствовать здесь, когда ему расскажут про отца.

Вскоре Кейт уже вернулась с сумкой. Грегори еще мылся.

– Я нашла Рафаэля, – сказала Кейт. – Он будет через пять минут.

Они ждали молча. Дэлглиш обвел взглядом эту рационально обустроенную комнату и через открытую дверь разглядел кабинет: компьютер на столе, развернутый монитором к стенке, несколько серых шкафов для документов, книжные полки с переплетенными в кожу и педантично выстроенными в ряд томами. Ничего ненужного, никаких украшательств и показухи. Это была святая святых человека с сугубо интеллектуальными интересами, который любит жить в комфорте, в порядке. Усмехнувшись про себя, Дэлглиш подумал, что скоро здесь все будет вверх дном.

Они услышали, как отворилась входная дверь и через комнату в пристройку прошел Рафаэль. Через пару секунд за ним вошел и Грегори, теперь облаченный в брюки и темно-синюю свежевыглаженную рубашку, но еще со взъерошенными волосами.

– Наверное, лучше нам всем присесть, – сказал он.

Так они и поступили. Рафаэль, явно озадаченный, переводил взгляд с Грегори на Дэлглиша, но ничего не говорил.

– Я должен тебе кое-что рассказать, – сказал Грегори, посмотрев на сына. – Не я выбрал время, но полиция заинтересовалась моими личными проблемами сильнее, чем я ожидал. Так что не обессудь. 27 апреля 1988 года я женился на твоей матери. Ты можешь посчитать, что эта церемония должна была произойти двадцатью шестью годами ранее, как и полагается. Да, тут как ни старайся, а все равно прозвучит напыщенно. Рафаэль, я твой отец.

Рафаэль впился глазами в Грегори:

– Не верю. Это неправда.

Так стандартно и реагируют люди на шокирующие и неприятные известия.

– Не верю, – повторил он, на этот раз уже громче, но на лице было написано совсем другое.

Краска волной отлила от его лба, щек и шеи – настолько резко, что, казалось, нормальный кровоток повернул вспять. Молодой человек вскочил и застыл, переводя взгляд с Дэлглиша на Кейт, словно отчаянно искал опровержения. Даже мышцы лица будто мгновенно провисли и отчетливей проявились зарождающиеся морщинки. На секунду Дэлглиш впервые увидел черты, схожие с чертами его отца. У него не хватило времени осознать, какие именно, как они тут же исчезли.

– Какая банальщина, Рафаэль, – сказал Грегори. – Я уверен, мы можем сыграть эту сцену, не обращаясь за помощью к миссис Генри Вуд. Викторианская мелодрама мне никогда не нравилась. Разве я стал бы об этом шутить? У коммандера Дэлглиша есть копия свидетельства о браке.

– Но это не означает, что ты мой отец.

– Твоя мать за всю свою жизнь занималась сексом только с одним мужчиной. Со мной. И я признал в письме свою ответственность. Ей зачем-то понадобилось это небольшое подтверждение моей неосмотрительности. После свадьбы она отдала мне наши письма. Ну и, конечно, существует анализ ДНК. Хотя он вряд ли что-то опровергнет. Мне жаль, что тебе так неприятна эта новость.

Голос Рафаэля был холоден до неузнаваемости.

– И что произошло? Обычная история, как я понимаю. Ты с ней переспал, заделал ей ребенка, решил, что тебя не интересуют ни брак, ни отцовство, и самоустранился?

– Не совсем так. Никто из нас не хотел заводить ребенка, а пожениться мы не могли. Я был взрослым человеком, на мне и больше вины. Твоей матери было только восемнадцать. Разве твоя религия не основывается на идее всепрощения? Так почему бы ее не простить? Тебе было лучше с этими священниками, чем было бы с любым из нас.

Повисло долгое молчание, после которого Рафаэль произнес:

– Я мог бы стать наследником имущества колледжа.

Грегори посмотрел на Дэлглиша, и тот сказал:

– А ты и есть наследник, если только не всплывут какие-то правовые уловки, которые я просмотрел. Я проверил у юристов. Агнес Арбетнот написала в завещании: если колледж закроют, все имущество должно перейти к законным наследникам ее отца, не важно, по мужской или женской линии, при условии, что они являются причащающимися членами англиканской церкви. Она не написала «рожденным в законном браке», она написала «законнорожденным согласно английскому праву». Твои родители поженились после того, как положения Закона о легитимации 1976 года вступили в силу. Что делает тебя законнорожденным.

Рафаэль подошел к южному окну и молча замер, обозревая окрестности.

– Я привыкну, – сказал он. – Я привык к мысли о том, что мать подбросила меня, как кучу ненужной одежды в благотворительный магазин. Я привык к мысли, что не знаю имени своего отца, не знаю, жив он или мертв. Я привык к мысли, что меня воспитывают в теологическом колледже, тогда как у всех моих сверстников есть дом. И к этому я тоже привыкну. А сейчас все, что я хочу, – это больше никогда тебя не видеть.

Дэлглиш не знал, заметил ли Грегори, что голос сына на миг задрожал от волнения.

– Это можно устроить, – сказал Грегори. – Но не сейчас. Подозреваю, коммандер Дэлглиш захочет, чтобы я остался. Эта волнующая новость дает мне мотив. Как, собственно, и тебе.

Рафаэль, обернувшись, спросил:

– Это ты его убил?

– Нет. А ты?

– Бог мой, это просто смешно! – Он развернулся к Дэлглишу. – Я полагал, вы должны расследовать убийство, а не портить людям жизнь.

– Боюсь, одно часто тянет за собой второе.

Дэлглиш бросил взгляд на Кейт, и они вместе направились к двери.

– Очевидно, надо сообщить Себастьяну Мореллу, – сказал Грегори. – Предоставьте это мне или Рафаэлю. – И, повернувшись к сыну, спросил: – Расскажешь?

– Я ничего говорить не стану, – выпалил Рафаэль. – Рассказывай сам что хочешь. Мне все это глубоко безразлично. Десять минут назад отца у меня не было. Нет и сейчас.

– Как долго вы собираетесь ждать? – спросил Дэлглиш. – Нельзя же тянуть вечность.

– Вечность и не понадобится. Хотя после двенадцати лет неделей позже, неделей раньше – это уже вряд ли имеет значение. Я бы предпочел помолчать до конца вашего расследования, он же когда-нибудь наступит. Но понимаю, что это нереально. Я скажу ему в конце недели. Думаю, мне позволят самому выбрать место и время.

Рафаэль уже покинул коттедж, и сквозь гигантские оконные стекла, подернутые влагой морского тумана, они видели, как он большими шагами идет по мысу по направлению к морю.

– Он справится? – наблюдая за ним, спросила Кейт. – Может, кого-нибудь за ним отправить?

– Он выдержит, – сказал Грегори. – Он же не Рональд Тривз. Рафаэль себя, конечно, жалеет, но его ведь баловали всю жизнь. Мой сын защищен стержнем здорового эгоизма.

Когда позвали Нобби Кларка, чтобы забрать тренировочный костюм, Грегори без проблем отдал его и насмешливо наблюдал, как костюм кладут в пакет, а пакет подписывают. Потом он вместе с Дэлглишем и Кейт вышел из коттеджа с таким официальным видом, словно прощался с глубокоуважаемыми гостями.

По дороге к коттеджу Святого Матфея Кейт сказала:

– У нас есть мотив. Я понимаю, Грегори должен стать главным подозреваемым, но мне кажется, это нелогично. Разве нет? Ведь понятно, что колледж собираются прикрыть. В конечном счете Рафаэль и так стал бы наследником. Зачем спешить?

– Есть зачем, Кейт, – сказал Дэлглиш. – Ты подумай.

Он не стал ничего объяснять, а Кейт знала, что расспрашивать бесполезно. Когда они дошли до коттеджа Святого Матфея, в дверях появился Пирс.

– Я как раз собирался вас искать, сэр. Нам поступил звонок из больницы. Разрешили поговорить с инспектором Джарвудом, но предлагают отложить это до завтрашнего утра, чтобы дать ему подольше отдохнуть.

6

Дэлглиш считал, что все больницы – не важно, где они стоят или кем построены, – по сути, очень похожи: тот же запах, та же краска на стенах, таблички, которые направляют посетителей в палаты или отделения, безобидные картинки в коридорах, призванные подбадривать, а не пугать, посетители с цветами и сумками, уверенно направляющиеся к привычным местам возле кроватей, персонал во всем разнообразии форменной одежды и с отличительными знаками, целенаправленно перемещающийся в естественной для себя среде обитания, лица уставшие и решительные. Сколько больниц он посетил с тех времен, как был констеблем с функциями детектива, охраняя заключенных или свидетелей, записывая данные на смертном одре показания, приставая с вопросами к медработникам, у которых голова забита более неотложными вещами, чем его дело?

Когда они дошли до палаты, Пирс сказал:

– Я стараюсь держаться от таких мест подальше. Полно неизлечимых больных, и если собственные посетители не замучают до смерти, то это сделают чужие. Поспать нормально все равно не дадут, а то, чем кормят, – несъедобно.

Взглянув на него, Дэлглиш предположил, что под этими словами скрывается более глубокое отвращение, доходящее почти до фобии.

– Врачи – это своего рода полицейские, – сказал он. – Ты о них не вспоминаешь, пока не припечет, а потом ждешь от них чуда. Постой снаружи, пока я буду говорить с Джарвудом. Хотя бы в начале. Если понадобится свидетель, я позову. Постараюсь действовать осторожно.

До смешного молодой на вид врач-стажер, на шее которого болтался привычный стетоскоп, подтвердил, что инспектор Джарвуд сейчас в состоянии беседовать, и направил их в небольшую боковую палату, которую охранял полицейский в форме. Как только они подошли, страж подскочил и замер по стойке «смирно».

– Районный уполномоченный Лейн? После того, как я поговорю с инспектором Джарвудом, вы больше не понадобитесь. Вас, наверное, это только обрадует.

– Да, сэр. Сотрудников у нас постоянно не хватает.

«А у кого хватает?» – подумал Дэлглиш.

С того места, где стояла кровать Джарвуда, можно было видеть окно, а в нем четкие ряды крыш предместий. Одна нога у инспектора была на вытяжке.

После случайной встречи в Лоустофте они виделись лишь однажды, и то недолго. Тогда, в колледже Святого Ансельма, Дэлглиша поразило выражение усталой покорности на лице этого человека. Теперь же он, казалось, физически высох, а усталость обернулась полным упадком сил.

Больница, подумал коммандер, принимает больше, чем просто тело: эти узкие функциональные кровати еще никому не добавили сил. Джарвуд ослаб духом и сжался в размерах. А в помрачневших глазах, взглянувших на Дэлглиша, застыло озадаченное и пристыженное выражение: неужели судьба-злодейка заставила его так низко пасть? Они обменялись рукопожатием, и коммандер не смог для начала не задать банальный вопрос:

– Как вы себя чувствуете?

Джарвуд уклонился от прямого ответа.

– Если бы Пилбим с тем парнем меня не нашли, я был бы уже покойником. Конец переживаниям. Конец клаустрофобии. Лучше для Шэрон, лучше для детей, лучше для меня. Прошу прощения, рассуждаю тут как тряпка. Просто в той канаве, перед тем как потерять сознание, ни боли, ни тревоги не чувствовал, лишь покой. Не самый плохой способ уйти из этого мира. По правде говоря, мистер Дэлглиш, жаль, что они меня там не оставили.

– А мне нет. Смертей нам в Святом Ансельме уже хватит.

Он не сказал, что у них на руках объявился еще один труп.

– Не нужно больше дергаться, не нужно чувствовать себя полным неудачником, – продолжал Джарвуд, вглядываясь в крыши домов.

Пытаясь подобрать слова утешения и зная, что все равно их не найдет, Дэлглиш проговорил:

– Вы должны себе сказать, что в каком бы аду ни очутились сейчас, так будет не всегда. Все меняется.

– Но может стать хуже. Сложно представить, но может.

– Только если вы позволите.

Возникла пауза, а потом Джарвуд с заметным напряжением произнес:

– Приму к сведению. Извините, что я вас подвел. Так что именно произошло? Я только знаю, что убили архидьякона Крэмптона. Вы умудрились так долго хранить детали в тайне от газет, а местное радио освещало только голые факты. Как было дело? Предположу, что вы пошли меня искать, когда нашли тело, и поняли, что я исчез. Прямо то, что нужно: убийца в бегах, а единственный человек, на которого вы могли надеяться с точки зрения профессиональной помощи, сделал все, чтобы переквалифицироваться в подозреваемые. Странно, но сейчас мне это все неинтересно, даже не могу себя заставить переживать. Я, кого клеймили за чрезмерную ретивость. И кстати, я его не убивал.

– Я так и не думаю. Крэмптона нашли в церкви, и пока факты говорят, что его туда заманили. Если бы вы захотели с ним разобраться, то вам нужно было просто зайти в соседнюю дверь.

– Но это можно сказать про любого человека в колледже.

– Убийца хотел возложить вину на обитателей Святого Ансельма. Архидьякона выбрали как главную, но не единственную жертву. Не думаю, что у вас была та же цель.

Возникла пауза. Джарвуд закрыл глаза, потом беспокойно поерзал головой по подушке.

– Нет, такой цели у меня не было, – сказал он. – Я люблю это место. А теперь и его испортил.

– Испортить колледж Святого Ансельма не так-то просто. Как вы познакомились со священниками?

– Три года назад. Тогда я был сержантом, новичком в полиции Суффолка. Отец Перегрин, двигаясь задним ходом, врезался в грузовик на дороге в Лоустофте. Никто не пострадал, но я должен был его допросить. Он слишком рассеян, чтобы водить безопасно, и мне удалось убедить его больше не садиться за руль. Думаю, другие священники были мне за это признательны. По крайней мере они вроде не возражали, когда я время от времени стал приезжать. Я не знаю, что не так с этим местом, но я всегда чувствовал себя там иначе. Когда Шэрон меня покинула, я стал ездить по утрам на воскресную обедню. Я неверующий и действительно не понимал, зачем это надо. Да и какая разница. Мне просто нравилось там бывать. Священники хорошо ко мне относились. Они ничего не выпытывали, не побуждали открыться, а просто приняли меня какой есть. Я прошел всех: врачей, психиатров, консультантов, всех. Святой Ансельм – это другое. Нет, я не причинил бы им вреда. Ведь там в коридоре дежурит полицейский, да? Я не дурак. Немного не в себе, но не дурак. У меня сломана нога, а не голова.

– Он вас защищает. Я не знал, что вы видели и какие показания можете предоставить. Вас могли захотеть убрать с дороги.

– Несколько притянуто за уши, не находите?

– Я предпочел не рисковать. Вы можете вспомнить, что случилось той субботней ночью?

– Да, до тех пор, пока окончательно не вырубился в этой канаве. Когда гуляешь против ветра, такое ощущение, что слегка поддатый: кажется, что прошло меньше времени, чем на самом деле. Но все остальное я помню. По крайней мере большую часть.

– Давайте с самого начала. В каком часу вы вышли из комнаты?

– В пять минут первого. Меня разбудила гроза. Я спал не крепко. Включил свет и посмотрел на часы. Знаете, как бывает, когда не спится. Лежишь в надежде, что уже позже, чем думаешь, и что скоро наступит утро. А потом меня внезапно захлестнула паника. Я пытался ей не поддаваться. Лежал весь мокрый от пота, скованный ужасом. Мне нужно было выйти, выйти из комнаты, из моего номера, подальше от Святого Ансельма. Так всегда происходит вне зависимости от места, где я нахожусь. Должно быть, я надел пальто поверх пижамы, а туфли – сразу на босу ногу. Этот кусок выпал из памяти. Ветер меня мало волновал. В некотором смысле так было даже лучше. Я бы вышел на улицу даже в пургу, даже если бы пришлось топать по сугробам двадцать футов высотой. Боже, это было бы здорово.

– Как вы вышли?

– Через железные ворота между церковью и номером «Амвросий». У меня есть ключ – такой выдают всем гостям. Но вы сами знаете.

– Ворота были закрыты. Вы помните, как закрывали их за собой?

– Наверное, закрывал, а как иначе? Знаете, такие вещи я делаю на автомате.

– Вы никого не заметили рядом с церковью?

– Нет. Двор был пуст.

– И ничего не слышали? Может, видели какой-то свет? Открытую в церковь дверь, например?

– Я не слышал ничего, кроме ветра, и не думаю, что в церкви горел свет. А если и горел, то я не видел. Хотя открытую настежь дверь я бы не пропустил. А вот приоткрытую – уже сомневаюсь. Я действительно кое-кого заметил, но не рядом с церковью, а когда шел мимо двери в «Амвросий». Эрика Сертиса, но он и близко не был у церкви. Он шел по северной галерее к главному корпусу.

– А вам не показалось это странным?

– Да как-то нет. Не могу описать, что чувствовал в тот момент. Дышал воздухом, который практически сбивал с ног, понимал, что вырвался за стены. Если бы я в принципе подумал о Сертисе, то, наверное, решил бы, что его вызвали уладить какую-то бытовую проблему. В конце концов, он же рабочий.

– В середине ночи? В грозу?

Повисло молчание. Занятно, подумал Дэлглиш, что этот допрос совсем не встревожил Джарвуда, а, похоже, приободрил его и отвлек хотя бы на время от груза собственных проблем.

– Но ведь маловероятно, что он убийца? – спросил Джарвуд. – Мягкий, непритязательный, очень полезный малый. И насколько мне известно, причин ненавидеть Крэмптона у него не было. В любом случае он шел к дому, а не к церкви. И что он тогда там делал, если его не вызывали?

– Может быть, забирал ключи от церкви. Он бы знал, где их искать.

– Как-то опрометчиво. К чему такая спешка? Разве он не должен был в понедельник красить ризницу? Я, по-моему, слышал, как Пилбим об этом говорил. И если бы ему понадобился ключ, почему не забрать его раньше? Он мог бродить по главному зданию куда угодно и когда угодно.

– Здесь больше рисков. Студент, который готовил церковь к службе, заметил бы, что один комплект ключей пропал.

– Ладно, в этом вы правы, сэр. Но к Сертису применим тот же аргумент, который вы применили ко мне. Если бы он захотел затеять драку с Крэмптоном, он знал, где его искать. И знал, что дверь в номер «Августин» была открыта.

– Вы уверены, что это был Сертис? Достаточно уверены, чтобы присягнуть в суде, если понадобится? Это случилось после полуночи, и вы были в довольно плачевном состоянии.

– Это был Сертис. Я достаточно часто видел его. Конечно, свет в галереях тускловат, но я не мог ошибиться. Я мог бы отстаивать это в суде на перекрестном допросе, если хотите. Но не уверен, что это принесло бы большую пользу. Я прямо слышу последнее обращение адвоката защиты к присяжным. Плохая видимость. Фигуру видели только секунду или две. Свидетель – тяжелобольной человек, достаточно не в себе, чтобы пойти гулять в бушующую грозу. И потом, естественно, тот факт, что я в отличие от Сертиса терпеть не мог Крэмптона.

Джарвуд стал уставать. Внезапный всплеск интереса к расследованию убийства, похоже, его утомил. Настало время уходить, и, получив свежую информацию, Дэлглиш ждал этого момента с нетерпением. Но сначала нужно было удостовериться, что это все.

– Нам нужно будет оформить дачу показаний, но это не к спеху, – сказал он. – И кстати, как вы сами думаете, что именно вызвало приступ паники? Субботняя ссора с Крэмптоном?

– Так вы об этом слышали? Ну да, конечно, что ж тут удивляться. Я не ожидал увидеть его в Святом Ансельме и представляю, что наша встреча стала для него таким же потрясением. Не я первый начал ссору. Он просто яростно бросал мне в лицо старые обвинения. Да его от злости трясло, как припадочного. Все началось, когда умерла его жена. Я в то время работал сержантом уголовной полиции, и это было мое первое дело об убийстве.

– Убийстве?

– Да, мистер Дэлглиш, он убил свою жену. Я был уверен в этом тогда, уверен и сейчас. Признаюсь, я перегнул палку и завалил все расследование. В конце концов он пожаловался, что я его преследую, и мне объявили выговор. Не самый хороший шаг для карьеры. Сомневаюсь, что стал бы инспектором, если бы остался в столичной полиции. Но я и сейчас уверен, что он ее убил, и это сошло ему с рук.

– А доказательства?

– Рядом с кроватью нашли бутылку вина. Она умерла от передозировки аспирина и алкоголя. Но бутылку кто-то обтер – никаких пальчиков. Не знаю, как он заставил ее принять целую упаковку таблеток, но я ни капли не сомневаюсь, что это он. И он врал, я знаю, что он врал. Сказал, что не поднимался в спальню. Как же, не поднимался, черт возьми, он сделал гораздо больше.

– Он мог врать про бутылку и про то, что не подходил к кровати, – заметил Дэлглиш. – Что не делает из него убийцу. Может, он нашел ее мертвой и запаниковал. В состоянии стресса люди часто ведут себя неадекватно.

– Он убил ее, мистер Дэлглиш, – упорно твердил Джарвуд. – Я понял это по глазам, по выражению лица. Он врал. Но это не значит, что я воспользовался случаем и отомстил за нее.

– А кто-то мог бы? У нее были близкие родственники, братья, сестры, бывший любовник?

– Нет, мистер Дэлглиш. Только родители, но мне не показалось, что они сильно переживали. В ее случае справедливость так и не восторжествовала, как и в моем. Я не сожалею о смерти Крэмптона, но я его не убивал. И не думаю, что сильно расстроюсь, если вы так и не найдете виновника.

– Но мы найдем, – сказал Дэлглиш. – А вы, вы же полицейский. Вы не можете действительно верить в то, что сейчас сказали. Буду держать вас в курсе. И не передавайте никому наш разговор. Не мне вам напоминать про осторожность.

– Правда? Наверное. Хотя сейчас сложно представить, что я когда-нибудь снова буду в строю.

Он демонстративно отвернулся. Но у Дэлглиша оставался еще один, последний вопрос.

– Вы обсуждали ваши подозрения относительно архидьякона с кем-нибудь еще из колледжа? – спросил коммандер.

– Нет. Такие разговоры обычно не приветствуются. В любом случае это все в прошлом. Я не ожидал снова встретиться с этим человеком. Но теперь об этом узнают, если, конечно, Рафаэль Арбетнот возьмет на себя труд им рассказать.

– Рафаэль?

– Он был в южной галерее, когда на меня налетел Крэмптон. И слышал все до последнего слова.

7

В больницу Дэлглиш и Пирс ездили на «ягуаре». Они молча пристегнулись, и только после того, как оставили позади восточные пригороды, коммандер кратко изложил то, что узнал.

Пирс молча слушал, а потом сказал:

– Не верю, что Сертис убийца, но если я ошибаюсь, то он явно действовал не один. Тут определенно не обошлось без сестры. Не верю, что субботней ночью в коттедже Святого Иоанна что-то могло произойти без ее ведома. Но зачем кому-либо из них желать смерти Крэмп-тону? Ну ладно, все знали, что архидьякон настойчиво добивался закрытия Святого Ансельма при первой же возможности. Сертису это ни к чему – он, похоже, неплохо устроился в своем коттедже в окружении хрюшек, – но он не стал бы из-за этого убивать Крэмптона. А если он поссорился с архидьяконом по личному вопросу, зачем мудрить, придумывать столь замысловатый план и заманивать его в церковь? Он знал, где спал Крэмптон, и должен был знать, что дверь не запирается.

– Как любой человек в колледже, включая гостей, – сказал Дэлглиш. – Кто бы ни убил Крэмптона, он постарался, чтобы мы не сомневались: это кто-то из своих. Что было ясно с самого начала. Серьезного мотива нет ни у Сертиса, ни у его сводной сестры. Если уж вспоминать про мотив, то главным подозреваемым должен стать Джордж Грегори.

Все сказанное было очевидно, и Пирс предпочел закрыть рот на замок. Он уяснил, что, когда Дэлглиш находился в задумчивости, благоразумнее было вести себя тихо, особенно если по делу сказать нечего.

Вернувшись в коттедж Святого Матфея, Дэлглиш решил допросить обоих Сертисов и попросил присоединиться к нему Кейт. Через пять минут брат с сестрой пришли в сопровождении Роббинса. Карен Сертис оставили в приемной и плотно закрыли дверь.

Эрик Сертис, по всей видимости, только что чистил свинарник: по комнате разлился сильный, но не сказать, что неприятный запах земли и животных. У мужчины хватило времени, только чтобы вымыть руки, и теперь он сидел, сложив их на коленях. Они были так неподвижны и напряжены, что, казалось, существовали отдельно от тела и напомнили Дэлглишу свернувшихся в страхе зверьков.

Сертис не успел посоветоваться с сестрой, и брошенный в сторону двери взгляд выдал, насколько он нуждается в ее присутствии и поддержке. Эрик сидел неестественно тихо: только переводил взгляд с Дэлглиша на Кейт и обратно, а потом остановился на Дэлглише.

Коммандер умел чувствовать страх и сейчас не ошибся. Он знал, что чаще всего так явно боятся как раз невиновные, а виновные, уже состряпав изобретательный рассказ, обычно горят желанием его поведать, и их несет волной спеси и бравады, сметающей любые проявления вины или страха.

Он не стал тратить время на формальности и сразу перешел к сути:

– Когда мои офицеры опрашивали вас в воскресенье, вы сказали, что не выходили из коттеджа Святого Иоанна в субботу ночью. Сейчас я снова задам этот вопрос. Вы ходили в субботу к колледжу или к церкви после повечерия?

Сертис бросил взгляд на окно словно в поиске спасения, а потом заставил себя посмотреть Дэлглишу в глаза. Его голос прозвучал неестественно высоко:

– Нет, конечно, нет. Зачем мне это?

– Мистер Сертис, – сказал Дэлглиш, – свидетель видел, как вы входили в здание колледжа из северной галереи сразу после полуночи. И сомнений, что это были именно вы, нет.

– Это был не я. Должно быть, кто-то другой. Меня никто не мог видеть, потому что я там не был. Это ложь.

Такое сбивчивое отрицание наверняка прозвучало неубедительно даже для самого Сертиса.

– Мистер Сертис, – терпеливо сказал Дэлглиш, – вы хотите, чтобы вас арестовали за убийство?

Сертис весь съежился и казался почти ребенком.

– Ладно, – сказал он после долгого молчания, – я действительно возвращался в колледж. Я проснулся, увидел в церкви свет и пошел проверить.

– Во сколько вы увидели свет?

– Примерно в полночь, как вы сказали. Я встал в туалет, тогда и заметил.

– Но все коттеджи построены по одному проекту, – впервые заговорила Кейт. – Спальни и ванные комнаты находятся в задней части. И в вашем коттедже их окна выходят на северо-запад. Так как вы могли увидеть церковь?

Сертис облизнул губы и сказал:

– Я захотел пить. Пошел налить себе воды и увидел свет из гостиной. По крайней мере я подумал, что увидел. Был только какой-то блик. Но я решил, что лучше проверить.

– А вам не пришло в голову разбудить сестру, позвонить мистеру Пилбиму или отцу Себастьяну? Что, несомненно, было бы естественно.

– Я не хотел их беспокоить.

– Довольно смело с вашей стороны, – сказала Кейт, – выйти одному ночью в грозу навстречу вероятному злоумышленнику. А что вы собирались делать, когда дойдете до церкви?

– Не знаю. У меня не было четкой цели.

– Похоже, сейчас у вас в голове тоже не все по полочкам, – заметил Дэлглиш. – Ну да ладно, продолжим. Вы говорите, что пошли к церкви. И что вы там обнаружили?

– А я не заходил. Не смог, ключей ведь не было. Свет все еще горел. Я пошел в дом и взял ключи из кабинета мисс Рамси, но когда вернулся в северную галерею, света в церкви уже не было.

Теперь он говорил более уверенно, и сжатые пальцы заметно расслабились.

Кейт, бросив взгляд на Дэлглиша, взяла допрос в свои руки:

– Итак, что вы сделали потом?

– Ничего не сделал. Подумал, что, должно быть, померещилось.

– Но до этого вы были уверены, иначе зачем гулять в грозу? Сначала свет горит, а потом раз – и гаснет. Вам не пришло в голову заглянуть в церковь и проверить, что там происходит? Вы же за этим и вышли из коттеджа, разве нет?

– Мне показалось, это лишнее. А что? Ведь света уже не было, – пробормотал Сертис. – Да говорю вам, я подумал, что мне померещилось. – И добавил: – Дверь в ризницу я подергал. Она была заперта, и я понял, что в церкви никого нет.

– После того как нашли тело архидьякона, оказалось, что один из трех комплектов ключей пропал. Сколько было комплектов, когда вы брали ключи?

– Не помню. Я не обратил внимания. Мне тогда хотелось поскорее убраться из кабинета. Я точно знал, где висят ключи от церкви, и просто взял первую связку.

– А вы их вернули?

– Нет, не вернул. Не хотел снова идти в дом.

– В таком случае, мистер Сертис, – спокойно вмешался Дэлглиш, – где сейчас эти ключи?

Кейт редко видела, чтобы подозреваемого так сильно сковал ужас. Столь очевидная в самом начале допроса смелость, которую питали надежда и уверенность в собственных силах, вдруг куда-то исчезла, и Сертис сполз в кресле, опустил голову, тело его затряслось.

– Я задам этот вопрос еще раз, – сказал Дэлглиш. – Вы заходили в церковь в субботу ночью?

Сертису удалось сесть ровно и даже посмотреть Дэлглишу в глаза. И теперь Кейт показалось, что страх уступил место облегчению. Он собирался сказать правду и сам обрадовался возможности положить конец этому затянувшемуся суровому испытанию ложью. Теперь они с полицией будут на одной стороне. Ему посочувствуют, простят и скажут, что все поняли. Она видела такое миллионы раз.

– Ладно, – начал Сертис, – я и вправду заходил в церковь. Но я никого не убивал. Клянусь, не убивал. Да я бы не смог! Богом клянусь, я к нему и пальцем не притронулся. Я там был-то меньше минуты.

– И что делали? – поинтересовался Дэлглиш.

– Взял кое-что для Карен. Ей было нужно. К архидьякону это не имело никакого отношения. Это личное и касается только нас двоих.

– Мистер Сертис, – сказала Кейт, – вы должны понимать, что так не пойдет. Когда речь идет о расследовании убийства, нужно забыть, что у вас есть что-то личное. Зачем вы ходили в церковь в субботу ночью?

Сертис посмотрел на Дэлглиша, словно ища у него поддержки.

– Карен нужна была еще просвира. Освященная. Она попросила ее достать.

– То есть сестра попросила вас украсть?

– Она не рассматривала это с такой стороны. – Повисло молчание, а потом он продолжил: – Да, наверное, так. Но это не ее вина, а моя. Не надо было соглашаться. Я и не хотел этого делать, ведь священники всегда ко мне хорошо относились, но для Карен это было очень важно, и в конце концов я сказал, что схожу. Ей необходимо было достать просвиру, потому что она ей нужна в пятницу. Карен просто не подумала, что все настолько серьезно. Для нее это всего лишь просвира. Она бы не попросила меня украсть что-то ценное.

– Но ведь это и было что-то ценное. Разве нет? – спросил Дэлглиш.

И снова молчание.

– Расскажите, что случилось в субботу ночью, – попросил коммандер. – Постарайтесь четко вспомнить. Мне нужна каждая мелочь.

Сертис немного расслабился. Он, казалось, физически вытянулся, а на щеки снова вернулся естественный цвет.

– Я подождал, пока не станет совсем поздно, – сказал он. – Нужно было удостовериться, что все спят или по крайней мере в своих комнатах. Гроза только сыграла мне на руку. Я думал, что гулять никто не пойдет. Вышел без четверти двенадцать.

– Во что были одеты?

– В темно-коричневые вельветовые брюки и толстую кожаную куртку. Все темное. Мы решили, что так безопаснее, но специально я не маскировался.

– Перчатки на вас были?

– Нет. Мы… то есть я не думал, что нужно. У меня есть только толстенные перчатки для работы в саду и пара старых шерстяных. Все равно пришлось бы их снимать, чтобы взять просвиру, открывать замки. Я не думал, что это имеет значение. Никто бы не узнал о пропаже. Они и не хватились бы этой просвиры, просто решили бы, что обсчитались. Так я себя убеждал. У меня есть только два ключа: один – от железных ворот, а второй – от двери в северную галерею. Обычно я в течение дня ими не пользуюсь, так как и ворота, и двери в галереи не запираются. Я знал, что ключи от церкви хранятся в кабинете мисс Рамси. Иногда по праздникам, на Пасху, например, я приносил цветы или зелень. Отец Себастьян просил меня оставлять их в ведре с водой в ризнице. И там всегда был студент, который красиво украшал церковь. А иногда отец Себастьян сам давал мне ключи или велел взять их в кабинете, хорошо закрыть за собой и вернуть на место. Мы должны расписываться за ключи от церкви, если берем, но иногда на нарушение этого правила закрывают глаза.

– То есть они вам сами облегчили задачу. С другой стороны, как можно воровать у людей, которые тебе доверяют?

В эту секунду Дэлглиш почувствовал в своем голосе нотку презрения, а в глазах Кейт застыло немое удивление. Он отметил, что почти позволил собственным эмоциям вмешаться в ход допроса.

– Я не собирался никому вредить, я и не смог бы никому навредить. – Сертис произнес эти слова с большей уверенностью, чем раньше. – Даже если бы мне удалось украсть эту просвиру, никому в колледже не стало бы от этого хуже. Об этом даже никто не узнал бы. Всего лишь одна просвира. Ей цена-то меньше пенни.

– Итак, давайте вернемся к тому, что именно произошло в субботу ночью, – сказал коммандер. – Опустим извинения и оправдания, будем придерживаться фактов, всех фактов.

– Ну, как я и говорил, я вышел примерно без четверти двенадцать. Везде было темно, завывал ветер. Свет горел только в одной из гостевых комнат, но шторы были задернуты. Я отпер своими ключами заднюю дверь в колледж, потом прошел через кладовую и попал в главную часть здания. Я взял с собой фонарик, поэтому свет включать не было необходимости, но у подножия статуи Мадонны с младенцем лампа горела. Я подготовил историю на случай, если кто-нибудь объявится: вроде я заметил в церкви свет и шел за ключами, чтобы проверить. Неубедительное объяснение, но я не думал, что придется к нему прибегнуть. Я взял ключи и вышел обратно так же, как пришел, закрыв за собой дверь. Потушил в галерее огни и держался у стены. С врезным замком в ризницу проблем не возникло, его все время смазывают, и ключ повернулся легко. Я осторожно открыл дверь, посветил себе фонариком и выключил сигнализацию.

Мне стало казаться, что это не так страшно и все получится; пока все шло просто. Естественно, я знал, где должны были находиться просвиры – справа от алтаря в нише, над которой горела красная лампочка. Там хранятся освященные просвиры на случай, если кто-то заболеет, а еще иногда их берут на святое причастие в одну из деревенских церквей, где нет священника. Я взял с собой конверт – он лежал в кармане – и в него собирался положить просвиру. Но когда открыл дверь в церковь, то увидел, что там кто-то есть.

Снова повисла пауза. Дэлглиш устоял перед искушением высказаться или задать вопрос. Сертис повесил голову и сцепил пальцы, словно вспоминать внезапно стало трудно.

– В северном конце церкви над «Страшным судом» горел свет, – сказал он. – И там кто-то стоял, кто-то в коричневом плаще и в капюшоне.

Тут не выдержала Кейт:

– Вы его узнали?

– Нет. Частично его закрывала колонна, и свет горел слишком тускло. К тому же он накинул на голову капюшон.

– Высокий человек или нет?

– Думаю, среднего роста, не очень высокий. Но я, если честно, не запомнил. И тут, пока я смотрел, большая южная дверь отворилась, и кто-то вошел. Его я тоже не узнал. По правде, я его и не видел, только слышал, как он сказал: «Вы где?» – а потом я закрыл дверь. Я понял, что все кончено. Оставалось только запереть за собой двери и вернуться в коттедж.

– Вы абсолютно уверены, что не узнали никого из этих людей? – спросил Дэлглиш.

– Да, уверен. Лиц я не видел. А второго не видел вообще.

– Но вы поняли, что это мужчина?

– Ну, голос-то я слышал.

– И как вы думаете, кто это был? – спросил Дэлглиш.

– Судя по голосу, мне кажется, это мог быть архидьякон.

– Значит, он должен был говорить довольно громко?

Сертис вспыхнул.

– Наверное, да, громко, – несчастным тоном произнес он. – Но в тот момент мне так не показалось. Конечно, в церкви было тихо, и голос отдавался эхом. Я не уверен, что это был архидьякон. Но тогда так подумал.

Стало очевидно, что Сертис не сможет рассказать ничего более определенного. Дэлглиш поинтересовался, что он делал после того, как покинул церковь.

– Я установил сигнализацию, запер за собой дверь и прошел через двор мимо южной двери в церковь. Не думаю, что она была открыта или приоткрыта. Вроде света не видел, но если честно, то не особо смотрел по сторонам. Очень хотелось убраться оттуда подальше. Я с трудом – был сильный ветер – дошел до дома и объяснил Карен, что случилось. Я надеялся, что у меня будет шанс вернуть ключи в воскресенье утром, но когда нас собрали в библиотеке и рассказали про убийство, понял, что это невозможно.

– И что вы с ними сделали?

– Закопал их в углу загона для свиней, – с прискорбием признался Сертис.

– Когда мы закончим, – сказал Дэлглиш, – сержант Роббинс пройдет с вами, чтобы их отыскать.

Сертис попытался встать, но Дэлглиш его остановил:

– Я сказал, когда мы закончим. А это еще не все.

Показания Сертиса содержали самую важную информацию, которую они получили за время расследования, и коммандеру пришлось бороться с искушением приступить к делу без промедления. Но для начала нужно было удостовериться в правдивости слов Сертиса.

8

Когда Кейт вызвала Карен, та спокойно вошла в комнату и, не дожидаясь от Дэлглиша приглашения, уселась рядом со сводным братом, перекинула черную сумочку на ремне через спинку стула и немедленно к нему развернулась.

– Эрик, ты как, в норме? Допрашивают с пристрастием?

– Все в порядке, Карен. Прости, я им рассказал, – произнес он и снова повторил: – Прости.

– За что? Ты держался молодцом. И ты не виноват, что в церкви кто-то оказался. Ты попытался. И полиции это только на руку. Надеюсь, они благодарны.

При взгляде на нее глаза Эрика прояснились, а когда она накрыла его ладонь своей, возникло почти осязаемое чувство, что он черпает силы в ее поддержке. Словами он извинялся, а вот во взгляде не было ничего подобострастного. И Дэлглиш распознал самое опасное из осложнений – любовь.

Затем она переключила внимание, испытующе уставившись на коммандера. Ее глаза расширились, и полицейскому показалось, что она сдерживает улыбку.

– Ваш брат признался, что в субботу ночью ходил в церковь, – сказал Дэлглиш.

– Ранним утром в воскресенье. Время было после полуночи. И он мой сводный брат, только по отцу. Матери у нас разные.

– Вы уже говорили это моим офицерам, – сказал Дэлглиш. – Я выслушал его версию. И теперь хочу услышать вашу.

– Она не будет сильно отличаться от того, что рассказал Эрик. Вы, очевидно, уже убедились, что врать он не мастак. Временами это создает проблемы, но есть и свои плюсы. Да и что здесь такого? Он не сделал ничего дурного, и сама мысль, что он может кому-то навредить, не говоря о том, чтобы убить, просто нелепа. Он свиней своих порешить не в состоянии! Я попросила его достать освященную просвиру из церкви. Если вы не в курсе, что это, я объясню: это такие маленькие белые кругляшки, сделанные, как я подозреваю, из муки и воды, размером с двухпенсовую монетку. Даже если бы он умудрился достать мне одну штучку и его бы поймали, вряд ли его потащили бы в коронный суд для расправы. Ценности – пшик.

– Все зависит от вашей шкалы ценностей, – заметил Дэлглиш. – А зачем вам понадобилась просвира?

– Не понимаю, как это связано с текущим расследованием, но так уж и быть – расскажу. Я журналист-фрилансер, пишу статью про черную мессу. Кстати, мне ее заказали, и я почти все закончила. Людям, к которым мне удалось проникнуть, нужна освященная просвира, и я пообещала, что достану. И не надо мне говорить, что максимум за пару фунтов можно было купить целую коробку неосвященных просвир. Эрик уже приводил этот довод. Это настоящее исследование, и мне была нужна настоящая статья. Можете не уважать мою работу, но я отношусь к ней так же серьезно, как вы к своей. Я пообещала достать освященную просвиру и собиралась сдержать слово. Иначе все коту под хвост.

– Итак, вы убедили сводного брата украсть для вас просвиру.

– Вряд ли отец Себастьян дал бы мне ее, если бы я вежливо попросила.

– Ваш брат пошел один?

– Конечно. Какой смысл тащиться с ним и создавать дополнительные риски? На худой конец, он смог бы объяснить, почему бродит по колледжу. А я нет.

– Но вы ждали брата и не ложились?

– Что значит «и не ложились»? Мы вообще не ложились в кровать, по крайней мере не для того, чтобы спать.

– И вы услышали его рассказ о том, что случилось, сразу же, как только он вернулся? Не на следующее утро?

– Он рассказал мне все, как только вернулся.

– Мисс Сертис, это очень важно. Пожалуйста, постарайтесь вспомнить точно, что вам рассказал брат и какими словами.

– Не уверена, что точно вспомню слова, но смысл был довольно простой. Он сказал, что ключ достал без проблем. Открыл дверь в ризницу – светил фонарем, – а потом и дверь, ведущую в церковь. И тогда заметил свет над той картиной, что напротив главного входа. «Страшный суд» вроде называется. И человека в плаще и капюшоне, который стоял около картины. Потом основная дверь открылась, и вошел еще кто-то. Я спросила, узнал ли он второго человека, а он сказал, что нет. Тот, который был в плаще, стоял спиной, капюшон был надет на голову, а второго Эрик видел только мельком. Он подумал, что второй сказал: «Вы где?» – или что-то подобное. Ему показалось, что вроде это был архидьякон.

– И он не высказал никаких предположений о том, кто мог быть тот первый?

– Нет, а зачем? Что плохого увидеть в церкви человека в плаще? Нам это, конечно, все карты смешало, да и странно как-то, в такое время, ночью, но он предположил, что это один из священников или студентов. Я предположила то же самое. Кто знает, чем они там занимались после полуночи. Может, сами сатане поклонялись. Понятно, что, если бы Эрик знал, что архидьякона хотели убить, он постарался бы заметить побольше. По крайней мере я так думаю. Эрик, вот столкнувшись с убийцей, в руке которого нож, ты бы как поступил?

– Наверное, сбежал бы, – ответил Сертис, глядя на Дэлглиша. – Конечно, я поднял бы тревогу. Гостевые номера не запираются, и скорее всего я ринулся бы в «Иероним» к вам за помощью. Но тогда я просто расстроился, ведь мне удалось незаметно взять ключ, все казалось так просто, а приходилось возвращаться с плохими новостями.

Дэлглиш узнал все, что хотел, и отпустил Сертиса, сначала предупредив обоих, что нужно хранить этот разговор в секрете. Им, безусловно, могли предъявить обвинение в препятствии расследованию, а может, и что-то более серьезное. Сержант Роббинс должен был пойти с Сертисом за ключами, которые полиция заберет себе. Брат с сестрой дали требуемое обещание: Эрик Сертис – так официально, словно давал торжественную клятву, а Карен – весьма нелюбезно.

Когда Сертис наконец поднялся, чтобы уйти, его сводная сестра тоже встала, но Дэлглиш попросил:

– Мисс Сертис, задержитесь, пожалуйста. У меня к вам еще пара вопросов.

Когда за Эриком закрылась дверь, Дэлглиш проговорил:

– Когда я только завел разговор с вашим братом, он сказал, что вам понадобилась еще одна просвира. То есть это был не первый раз. Вы пытались и раньше. И что случилось тогда?

Она напряглась, но голос прозвучал невозмутимо:

– Эрик просто оговорился. Это был единственный раз.

– Я так не думаю. Конечно, можно попросить его вернуться и уточнить, и я действительно у него поинтересуюсь. Но будет проще, если вы мне сами объясните.

– К убийству это не имеет никакого отношения, – сказала она, заняв оборонительную позицию. – Это случилось в прошлом семестре.

– Давайте я буду решать, что имеет отношение к убийству. Кто украл для вас просвиру в прошлый раз?

– В прошлый раз ее не крали. Не совсем. Мне ее передали.

– Рональд Тривз?

– Да, он. Некоторые просвиры сначала освящают, а затем отвозят в ближайшие церкви, где временно нет священника, но нужно совершить таинство Святого Причастия. Их может отвозить кто угодно: кто просто взялся поехать или кто будет помогать проводить службу. В ту неделю этим занимался Рональд; он вынес мне одну просвиру. Только одну, а там их целая куча. Это такой пустяк.

– Но вы должны были понимать, что это не пустяк для него, – неожиданно вмешалась Кейт. – Как вы ему отплатили? Тем, что первое приходит на ум?

Девушка вспыхнула, но не от смущения, а от гнева. И на секунду Дэлглиш решил, что сейчас она разра-зится откровенно враждебной тирадой: что было бы, на его взгляд, вполне оправдано.

– Простите, если подобная формулировка показалась вам оскорбительной, – спокойно сказал он. – Я перефразирую. Как вам удалось его уговорить?

Вспышка гнева затухла. Девушка, прищурив глаза, расчетливо посмотрела на коммандера, а потом заметно расслабилась. Он даже понял, в какой именно момент Карен осознала, что прямота будет более разумна и, возможно, доставит больше удовольствия.

– Ладно, – сказала она, – да, я уговорила его этим самым способом, а если собираетесь читать нотации, то увольте. В любом случае это не вашего ума дело. – Она посмотрела на Кейт, и ее взгляд стал откровенно враждебным. – И не ее ума тоже. И я не понимаю, какое отношение все это имеет к убийству архидьякона. Они не могут быть связаны, с какой стороны ни посмотреть.

– Правда в том, – сказал Дэлглиш, – что я не так уверен. Все возможно. Но если они не связаны, то мы не станем использовать эту информацию. Я ведь спрашиваю, кто украл просвиру, не из жгучего любопытства, не потому, что мне интересна ваша личная жизнь.

– Послушайте, – сказала она, – Рональд мне немного нравился. Ладно, может, отчасти потому, что мне было его жаль. Его здесь никто не любил. Папаша слишком богат, слишком влиятелен, еще и занимается явно не праведными вещами. Оружием, да? В любом случае Рональд явно сюда не вписывался. Когда я приезжала к Эрику, мы иногда встречались, гуляли по утесам до озера. Болтали. Он рассказывал мне такое, что вы не смогли бы из него вытянуть и за миллион лет. И эти священники не смогли бы, исповедь там, не исповедь… Ну оказала я ему услугу. Двадцать три года парню, а все еще девственник. Послушайте, он отчаянно хотел секса, да просто умирал.

Может быть, подумал Дэлглиш, он из-за него и умер.

– Я не каждый день соблазняю мальчиков, – услышал он. – Мужчины обычно суетятся, когда имеют дело с девственницами. Бог знает зачем: утомительное и неблагодарное дело, на мой взгляд. Но вот если наоборот – тут есть волнительный момент. Нам удалось все скрыть от Эрика: мы занимались любовью не в коттедже, а в папоротнике на утесах. Ему еще очень повезло, что в тайны секса его посвятила я, а не какая-нибудь шлюха. А то попробовал бы разок и почувствовал бы такое отвращение, что не смог бы даже до конца дело довести.

Она замолчала, но так как Дэлглиш никак не отреагировал, продолжила более оборонительно:

– Его ведь готовили на роль священника? Так какую пользу он принес бы людям, если сам жизни не пробовал? Он без умолку трещал об обете безбрачия, и подозреваю, обет безбрачия – это хорошо, если это ваше. Но поверьте, здесь не тот случай. Ему вообще со мной повезло.

– Так что случилось с просвирой? – спросил Дэлглиш.

– О боже! Такое невезение! Вы не поверите: потеряла. Положила ее в обычный конверт, а конверт сунула в портфель вместе с другими бумагами. И больше его не видела. Наверное, когда вытаскивала из портфеля бумаги, он выпал в мусорную корзину. Во всяком случае, просвиру я не нашла.

– И потом вы захотели, чтобы он достал вам еще одну, но на этот раз он оказался менее сговорчив.

– Можете считать и так. Должно быть, он обдумал все на каникулах. Понимаю, на ваш взгляд, я разрушила его жизнь, а не поспособствовала сексуальному воспитанию.

– И всего через неделю он умер, – сказал Дэлглиш.

– А я-то тут при чем? Я не желала ему смерти.

– Так вы считаете, это могло быть убийство?

На этот раз девушка в ужасе уставилась на коммандера, и он разглядел в ее глазах и удивление, и страх.

– Убийство? Какое убийство? Да кому, черт возьми, понадобилось бы его убивать? Это был несчастный случай. Он расковырял утес и свалил на себя песчаную глыбу. Было следствие. Вердикт вам известен.

– Вы пытались его шантажировать, когда он отказался дать вам вторую просвиру?

– Конечно, нет!

– А вы когда-нибудь, пусть косвенно, намекали, что он теперь в вашей власти, что вы владеете информацией, из-за которой его могут исключить из колледжа, уничтожив все шансы на рукоположение?

– Нет! – горячо вскрикнула она. – Нет, никогда. Да и какого черта мне это сдалось? Я бы просто подставила Эрика, да и священники поверили бы Рональду, а не мне. У меня не было возможности его шантажировать.

– А он, по-вашему, это понимал?

– Откуда, черт возьми, мне знать, что он думал? Он был немного не в себе, вот все, что я знаю. Послушайте, вы должны расследовать убийство Крэмптона. И смерть Рональда с этим никак не связана. Да и с какого бока?

– Надеюсь, вы позволите мне решать, что связано, а что не связано с этим делом. Что произошло, когда Рональд Тривз пришел в коттедж Святого Иоанна в ночь перед своей смертью?

Она сидела и угрюмо молчала.

– Вы с братом, – начал Дэлглиш, – уже утаили ключевую для расследования информацию. Если бы вы рассказали то, что нам известно сейчас, еще в воскресенье утром, может, мы уже кого-то арестовали бы. Если ни вы, ни ваш брат не причастны к убийству архидьякона, предлагаю вам отвечать на мои вопросы честно. Так что произошло, когда Рональд Тривз пришел в коттедж Святого Иоанна в пятницу ночью?

– Я была там. Вырвалась из Лондона на выходные. Но я не знала, что он собирается зайти. Он вообще не имел никакого права вламываться в коттедж. Да, мы привыкли двери не запирать, но считается, что это дом Эрика. Рональд влетел на второй этаж и нашел нас с Эриком в постели. Встал как вкопанный в дверях, вытаращился. Как псих, стопроцентный псих. А потом стал извергать нелепые обвинения. Точно не помню, что говорил. Наверное, это могло бы показаться смешным, но, по правде говоря, было жутковато. Словно какой-то безумец решил устроить разнос. Хотя нет, слово не то. Разноса, по сути-то, и не было. Он не кричал, не вопил, вообще практически не повышал голоса. Но поэтому и стало страшно. Мы с Эриком были голые, что доставляло определенные неудобства. Сидели на кровати и пялились на него, а он что-то говорил, говорил своим писклявым голосом. Бог мой, так было странно. Знаете, он и вправду решил, что я за него выйду замуж. Я – и жена священника! Псих. Он выглядел как ненормальный, ненормальным и был.

Она рассказывала все это несколько недоуменно, словно приятелю после бокала-другого в баре.

– Вы его соблазнили, – сказал Дэлглиш. – А он думал, что вы его любите. Вы попросили, и он дал вам освященную просвиру. Он не мог вам ни в чем отказать, хотя точно знал, что натворил. Потом мальчик увидел, что любви-то никогда и не было, что его просто использовали. И на следующий день он кончает жизнь самоубийством. Мисс Сертис, вы хоть чуточку осознаете, что виноваты в его смерти?

– Нет, нет! – надрывно закричала она. – Я ни разу не сказала, что люблю его. И не моя вина, если он подумал иначе. И я не верю, что он наложил на себя руки. Это был несчастный случай. Так решили присяжные, и я в это верю.

– А я нет, – тихо сказал Дэлглиш. – И думаю, вы прекрасно знаете, что привело Рональда Тривза к смерти.

– Даже если это из-за меня, я не вижу своей вины. Да и какого черта, что он о себе возомнил? Заваливается без приглашения, еще и наверх бежит, словно купил этот дом. А теперь вы все расскажете отцу Себастьяну, и Эрика отсюда вышвырнут, верно?

– Нет, я ничего не буду рассказывать отцу Себастьяну, – сказал Дэлглиш. – Вы с братом подвергли себя большой опасности. Хочу еще раз подчеркнуть – и это явно не будет лишним, – то, что вы мне рассказали, должно остаться в тайне. Все, до последнего слова.

– Хорошо. Будем держать рот на замке, самим же лучше, – нелюбезно пробормотала она. – Но все равно не понимаю, почему я должна казнить себя из-за Рональда или из-за архидьякона. Мы их не убивали. Но мы решили, что если дать вам шанс, то вы с радостью ухватитесь за возможность повесить убийство на нас. Ведь священники, как я понимаю, неприкосновенны? Зато теперь вы обратите внимание и на их мотивы, вместо того, чтобы придираться к нам. Я считала, что не будет большой беды, если мы не расскажем, что Эрик ходил в церковь. Думала, что архидьякона убил кто-то из студентов, и он в любом случае сознается. А для чего еще ходят на исповедь? Не собираюсь ждать, пока из меня сделают виноватого. Я не зверь, и у меня есть сердце. Мне было жаль Рональда. Я его силой не заставляла приносить мне эту просвиру. Просто попросила, и он в конечном счете согласился. И я занималась с ним сексом не для того, чтобы ее достать. Ладно, ладно, может отчасти, но не только поэтому. Ну, пожалела мальчика, скучно стало, а может, были и другие причины, вы все равно не поймете и только осудите.

Ну что тут было сказать? Девушка испугалась, но стыдно ей не было. Какие бы доводы ни привел коммандер, она все равно будет считать себя невиновной в смерти Рональда Тривза. Дэлглиш подумал о том, как отчаяние довело Тривза до такого ужасного конца. Перед мальчиком встал жесткий выбор: остаться в Святом Ансельме и постоянно бояться предательства, мучительно осознавая, что натворил, или признаться отцу Себастьяну, что повлекло бы за собой полное поражение – возвращение к отцу домой. Дэлглиш не знал, что сказал и сделал бы отец Себастьян. Отец Мартин, наверное, проявил бы милосердие. А вот отец Себастьян вряд ли, хотя кто знает. Но даже если бы он был милосерден, разве Тривз смог бы остаться? Ведь унизительно понимать, что находишься на испытательном сроке.

Наконец он ее отпустил. Дэлглиш чувствовал сильную жалость и гнев, направленные на что-то более серьезное и менее определенное, чем Карен Сертис со своим бессердечием. Но какое право он имел злиться? Она могла исповедовать собственную мораль. Если обещаете достать освященную просвиру, то уж не жульничайте. Если проводите журналистское расследование, то относитесь к работе серьезно и добросовестно, даже когда идете на хитрость.

Полного понимания между ними не было и быть не могло. Ей и в голову не приходило, что кто-то убьет себя из-за маленького кругляшка из муки и воды. Для нее секс был лишь лекарством от скуки, эдакой приятной возможностью инициации, новым опытом, ни к чему не обязывающим обменом плотскими радостями. Стоило отнестись к этому более серьезно, и в лучшем случае дело кончится ревностью, встречными обвинениями и разбирательствами, а в худшем – полным ртом песка. Но разве он сам в годы одиночества не разделял сексуальную жизнь и серьезные отношения, даже если был более разборчив и благоразумен в выборе партнеров и более внимателен к чувствам других?

Дэлглиш задумался, что сказать сэру Элреду. Наверное, что открытый вердикт был бы более логичным, чем заключение о смерти от несчастного случая, и что доказательств такого преступления, как убийство, нет. Но с общечеловеческой точки зрения преступление-то есть…

Он не выдаст секрет Рональда. Мальчик не оставил предсмертной записки. Не было возможности узнать, не передумал ли он: может, в последние секунды, может, когда стало уже слишком поздно. Если он умер, так как боялся, что отец узнает правду, Дэлглиш был не вправе открывать эту правду сейчас.

Тут он заметил, что молчание затянулось, а Кейт сидит рядом и недоумевает, почему он ничего не говорит. Он почувствовал, что она сдерживает явное нетерпение.

– Так, – проговорил он. – Наконец-то у нас кое-что есть. Мы нашли пропавший ключ. Получается, что Каин все же возвращался в колледж и вернул ту связку, которую брал. Теперь надо отыскать тот коричневый плащ.

– Если еще есть что искать, – сказала Кейт, озвучивая свои мысли вслух.

9

Дэлглиш позвал Пирса и Роббинса и ввел их в курс дела.

– Вы проверили все плащи, и коричневые, и черные? – спросил он.

За них ответила Кейт:

– Да, сэр. После смерти Тривза в колледже осталось девятнадцать студентов и соответственно девятнадцать плащей. Пятнадцать студентов отсутствуют, и все, за исключением одного, который поехал праздновать день рождения и юбилей свадьбы матери, забрали свои плащи. Получается, в раздевалке должно было остаться пять. Когда мы проверяли, так и было. Все плащи исследовали достаточно тщательно, плащи священников тоже.

– А они подписаны? Я что-то в первый раз не обратил внимания.

– Да, – ответил Пирс. – Похоже, что это единственная подписанная одежда. Видимо, потому, что отличается только размером. Ярлычки с именами есть на всех плащах.

Узнать, был ли на убийце плащ во время убийства, не представлялось возможным. Ведь существовала вероятность, что, когда пришел архидьякон, в церкви ждал некий третий человек, которого не заметил Сертис. Теперь выяснилось, что один плащ надевали, и почти точно его надевал убийца, и поэтому все пять, хотя они, по всей видимости, чистые, нужно исследовать в лаборатории, поискать следы крови, волосы или волокна. Но как быть с двадцатым плащом? Неужто его просмотрели, когда паковали одежду Рональда Тривза, чтобы вернуть семье?

Дэлглиш восстановил в памяти беседу с Элредом Тривзом в Новом Скотланд-Ярде. Шофера сэра Элреда послали еще с одним водителем, чтобы отогнать «порше» в Лондон и забрать пакет с одеждой. Но был ли в пакете плащ? Коммандер постарался собраться с мыслями и вспомнить. Точно говорили про костюм, туфли и, безусловно, сутану, а вот упоминали ли плащ…

– Найди мне сэра Элреда, – сказал он Кейт. – В Скотланд-Ярде он дал мне визитку с домашним адресом и телефоном. Поищи в папке. Конечно, маловероятно, что он окажется дома в такое время, но ведь кто-то там будет. Скажи, что мне надо поговорить с ним лично и что дело не терпит отлагательств.

Дэлглиш подозревал, что возникнут сложности. Не такой человек сэр Элред Тривз, чтобы его так просто можно было застать по телефону, к тому же он мог уехать из страны. Но удача им улыбнулась. Человек, который ответил в его доме на звонок, хотя и неохотно, убедился в срочности дела и дал номер офиса сэра Элреда в фешенебельном районе Мейфэр.

Там им ответил обычный недружелюбный голос представителя высшего класса: сэр Элред на совещании. Дэлглиш сказал, что его нужно позвать. Не мог бы коммандер подождать? Скорее всего, он освободится не позже, чем через сорок пять минут. Но Дэлглиш сказал, что не может ждать даже сорок пять секунд.

– Пожалуйста, не вешайте трубку, – отреагировал голос.

Меньше чем через минуту к телефону подошел сэр Элред. Сильный авторитарный голос казался спокойным, но в нем проскальзывала нотка контролируемого нетерпения.

– Коммандер Дэлглиш? Я, конечно, предполагал, что вы позвоните, но не посреди совещания. Все новости я бы предпочел выслушать попозже. Я так понимаю, инцидент в колледже Святого Ансельма связан со смертью моего сына?

– В настоящее время у нас нет указывающих на это улик, – сказал Дэлглиш. – Как только я закончу расследование, то сразу свяжусь с вами по поводу вердикта присяжных. Но сейчас расследование убийства стоит на первом месте. Я хотел поинтересоваться одеждой вашего сына. Вы говорили, что ее вернули. Вы присутствовали, когда открыли пакет?

– Не совсем, но видел его вскоре после этого. Обычно я подобными вещами не интересуюсь, но экономка захотела посоветоваться. Я приказал отослать вещи в Оксфордский комитет помощи голодающим, но костюм оказался по размеру ее сыну, и она спросила, не против ли я, если она его ему отдаст. Миссис Меллорс еще переживала из-за сутаны, так как вряд ли она пригодилась бы в комитете, и хотела понять, нужно ли отсылать ее обратно. Я сказал, что если от нее избавились, то вряд ли обрадуются ее возвращению, и что она может ею распорядиться по собственному усмотрению. Думаю, сутану выкинули в мусорный бак. Это все?

– А плащ был? Коричневый плащ?

– Нет, плаща не было.

– Сэр Элред, вы в этом уверены?

– Конечно, не уверен. Ведь пакет открывал не я. Но если бы там был плащ, то весьма вероятно, что миссис Меллорс спросила бы меня, что с ним делать. Насколько я помню, она принесла мне весь пакет, еще частично обмотанный веревкой. А одежда была в оберточной бумаге. Не вижу причины, по которой она вытащила бы плащ. Я так понимаю, что все это имеет отношение к вашему расследованию?

– Самое прямое, сэр Элред. Спасибо за помощь. А миссис Меллорс я могу найти у вас дома?

И тут голос стал проявлять нетерпение.

– Понятия не имею. Не слежу за передвижениями прислуги. Живет она у меня, поэтому, полагаю, вы сможете с ней связаться. Хорошего дня, коммандер.

Когда они еще раз позвонили в его дом в Холланд-парке, им опять повезло. На звонок ответил тот же мужской голос, который сообщил, что соединит их с экономкой.

Как только миссис Меллорс заверили, что Дэлглиш уже разговаривал с сэром Элредом и звонит с его одобрения, женщина сразу охотно рассказала, что да, именно она распаковывала пакет с вещами мистера Рональда, когда их привезли из колледжа Святого Ансельма, и написала список содержимого. Коричневого плаща не было. Сэр Элред любезно разрешил забрать костюм. Оставшиеся вещи отвезли в магазин при Окс-фордском комитете помощи голодающим на улицу Ноттинг-Хилл-Гейт. А сутану она выкинула. Материал было жалко, но она не могла представить, что кто-то захочет такое носить.

А потом женщина добавила то, что совершенно не вязалось с ее уверенным голосом и здравыми ответами:

– Ведь эту сутану нашли рядом с телом? Не уверена, что захотела бы ее носить. В ней, на мой взгляд, было что-то зловещее. Сначала я думала обрезать пуговицы – они могли бы пригодиться, – но не хотела до нее дотрагиваться. И, сказать по правде, я была рада, когда она оказалась в мусорном ведре.

– Так что случилось с плащом, и где он сейчас? – задал вопрос Дэлглиш после того, как поблагодарил миссис Меллорс и положил трубку. – Для начала надо переговорить с тем, кто упаковывал вещи. Отец Мартин говорил, что этим занимался отец Джон Беттертон.

10

В библиотеке перед огромным каменным камином Эмма вела второй семинар. Как и на первом, она почти не надеялась отвлечь мысли студентов от более зловещей, отрезвляющей действительности. Коммандер Дэлглиш пока не разрешил открыть и заново освятить церковь, чтобы проводить службы, как планировал отец Себастьян. А криминалисты еще не закончили работу и каждое утро спозаранку приезжали в мрачном грузовичке, который пригнали для них из Лондона и который, невзирая на возражения отца Перегрина, парковали перед главным входом. Коммандер Дэлглиш вместе с двумя инспекторами все занимался какими-то тайными расследованиями, и в коттедже Святого Матфея свет горел допоздна.

Отец Себастьян запретил студентам обсуждать убийство, чтобы, по его словам, не «провоцировать пагубные тяжкие страдания безосновательной и умозрительной болтовней». Он вряд ли ожидал, что этот запрет будет соблюдаться, а Эмме показалось, что такая мера едва ли способна помочь. Конечно, теории строились изредка и осторожно, а не постоянно и в открытую, но сам факт запрета только добавил вины к общему бремени тревоги и напряжения. На ее взгляд, открытое обсуждение принесло бы больше пользы.

Как сказал Рафаэль: «Полиция в доме словно мыши: даже если их не видно и не слышно, знайте – они рядом».

Смерть мисс Беттертон не сильно утяжелила груз страданий. Это уже был второй и более мягкий удар по обезболенным ужасом нервам. Люди, осознав, что произошел несчастный случай, попытались дистанцировать его от кошмарного убийства архидьякона. Студенты редко видели мисс Беттертон, и лишь Рафаэль искренне о ней горевал.

Но даже он, казалось, смог найти какой-то баланс, шаткое равновесие между желанием полностью уйти в себя и вспышками жестокой язвительности. Со времени их разговора Эмма не встречалась с юношей с глазу на глаз. И была этому рада. Находиться с ним рядом стало нелегко.

В задней части здания на третьем этаже была комната для семинаров, но Эмма решила провести урок в библиотеке. Она сказала себе, что удобнее, если книги, на которые захочется сослаться, будут под рукой, но понимала, что существует и менее разумное объяснение ее выбора. Комната для семинаров вызывала приступ клаустрофобии: не из-за размера, а из-за атмосферы. Как бы ни пугало присутствие полиции, лучше находиться в центре дома, чем запереться на третьем этаже. И лучше слышать, что происходит, нежели домысливать.

Прошлой ночью она спала. И спала крепко. На гостевых номерах повесили замки и раздали ключи. Она была благодарна за возможность спать в «Иерониме», а не в номере рядом с церковью, где громадное окно отчего-то казалось зловещим, но ее переезд заметил лишь Генри Блоксэм. Она нечаянно услышала, как он говорил Стивену:

– Дэлглиш, видимо, попросил поменяться номерами, чтобы оказаться поближе к церкви. Неужели он думает, что убийца вернется на место преступления? Как думаешь, он сидит всю ночь и смотрит в окно?

Но с ней этого никто не обсуждал.

Раньше, предварительно спросив разрешения, на семинары порой приходили священники, один или несколько – если не были заняты. Они всегда молчали, а у Эммы никогда не возникало ощущения, что ее оценивают. Сегодня к четырем студентам присоединился отец Джон Беттертон. Отец Перегрин, как обычно, молча работал за своим столом в дальнем углу библиотеки, по-видимому не воспринимая их присутствие.

В камине развели небольшой огонь не столько ради тепла, сколько для уюта, и все расселись вокруг него в низкие кресла, за исключением Питера Бакхерста, который предпочел кресло с высокой спинкой и сел прямо и молча, положив бледные руки на страницу, будто читая по Брайлю.

В этом семестре Эмма планировала читать и обсуждать поэзию Джорджа Герберта. И сегодня, отказавшись от простоты знакомого текста ради более трудного стихотворения, она выбрала «Сущность». Генри только что закончил читать вслух последнюю строфу:

После возникшей паузы Стивен Морби спросил:

– А что означает слово «сущность»?

– Природа вещи, ее смысл, – ответила Эмма.

– А последние слова – «Тебе хвала… Моя взяла»? Звучит как ошибка, но понятно, что ее там быть не может. Хотя ожидаешь слово «твоя», а не «моя».

– В примечаниях к моему изданию, – сказал Рафаэль, – говорится, что здесь намек на карточную игру. Это восклицание победителя, который получает все. Предположу, что Герберт имеет в виду: когда он пишет стихи, он держит за руку Бога, держит за руку победителя.

– Герберт обожает каламбурить на тему игры. Помните «Церковное крыльцо»? Возможно, речь идет о карточной игре, где нужно сбросить карты, чтобы получить более выигрышные. И не следует забывать: Герберт говорит о своей поэзии. Когда он творит, то перед ним весь мир, потому что он вместе с Богом. Читатели его времени знали, какую карточную игру он имел в виду.

– Жаль, что я не знаю, – сказал Генри. – Наверное, надо разобраться и понять, как в нее играли. Должно быть, несложно.

– Зато бессмысленно, – возразил Рафаэль. – Мне нужно, чтобы, прочитав стихотворение, я захотел побыть у алтаря, в тишине, а не взять в руки справочник или колоду карт.

– Согласен. Но ведь, как я понимаю, в этом весь Герберт? Все мирское, даже легкомысленное, освящено благодатью. И мне все равно интересно узнать про карты.

Эмма смотрела в книгу и поняла, что кто-то вошел в библиотеку, лишь когда четверо студентов одновременно вскочили на ноги. В дверях стоял коммандер Дэлглиш. Если он и смутился, осознав, что прервал семинар, то никак этого не показал. А его извинение, принесенное Эмме, прозвучало обыденно, а не искренне.

– Простите, не знал, что вы занимаетесь в библиотеке. Я хочу переговорить с отцом Джоном Беттертоном, и мне сказали, что я найду его здесь.

Отец Джон, немного взволнованный, стал выбираться из своего низенького кожаного кресла.

Эмма поняла, что покраснела, но так как не было никакого способа скрыть этот предательский румянец, заставила себя взглянуть в темные, серьезные глаза Дэлглиша. Она не поднялась с кресла, и ей показалось, что четверо студентов придвинулись к ней поближе, словно облаченная в сутаны стража, молчаливо встречающая врага.

– Слова Меркурия режут ухо после песен Аполлона. – Голос Рафаэля прозвучал иронично и слишком громко. – Следователь и поэт в одном флаконе, как раз то, что нужно. Мы тут пытаемся разрешить проблему с Джорджем Гербертом. Почему бы вам не присоединиться, коммандер, и не применить ваше мастерство в деле?

Дэлглиш молча разглядывал его пару секунд, а потом произнес:

– Уверен, что необходимое мастерство вам продемонстрирует мисс Лавенхэм. Пройдемте, отец?

Дверь за ними закрылась, студенты заняли свои места. Эмма разглядела в этом происшествии гораздо большее: то, что стояло за произнесенными словами и брошенными взглядами. Коммандеру явно не нравился Рафаэль. Девушка чувствовала, что это не тот человек, который позволяет личным переживаниям вторгаться в свою профессиональную жизнь. И сейчас не позволил бы. И все же она была почти уверена, что не ошиблась, разглядев маленькую вспышку неприязни. Что еще более странно – от этой мысли ей стало теплее.

11

Отец Джон Беттертон семенил рядом с ним по коридору, через переднюю дверь на улицу и, обогнув с южной стороны дом, в сторону коттеджей. Он пытался подстроить свои маленькие шажки к размашистым шагам Дэлглиша, словно послушный ребенок, и прятал руки под черный плащ. Священник больше смущался, нежели был встревожен. И Дэлглишу стало интересно, как он отреагирует на беседу. По опыту коммандер знал, что люди, предыдущие встречи которых с полицией заканчивались арестом, впоследствии в их присутствии всегда испытывали дискомфорт. Он боялся, что из-за суда и последующего за ним заключения – чудовищно травматического опыта – отец Беттертон не сможет выдержать допрос. Кейт рассказала, как он отреагировал, когда снимали отпечатки пальцев: стоически контролировал отвращение. С другой стороны, несколько потенциальных подозреваемых восприняли эту формальную процедуру определения личности довольно радостно. Но не отец Джон. Его, казалось, меньше всех волновали и убийство, и смерть сестры. Он неизменно сохранял на лице одно и то же озадаченное выражение принятия жизни, как человек, который вынужден сносить повороты судьбы, а не распоряжаться ею.

В комнате для допросов он устроился на краешке стула, всем видом показывая, что не ожидает сурового испытания.

– Отец, – начал Дэлглиш, – вы упаковывали вещи Рональда Тривза, чтобы вернуть их отцу?

И тут легкое смущение сменилось заметным приступом вины.

– Кошмар, похоже, я наделал глупостей. Вы же, наверное, хотите спросить про плащ?

– Вы отсылали его обратно?

– Нет, нет, боюсь, не отсылал. Довольно сложно все объяснить.

Он все еще был скорее смущен, чем испуган, и бросил взгляд на Кейт:

– Не могли бы вы позвать другого офицера, инспектора Тарранта? Мне так было бы легче. Понимаете, ситуация довольно неловкая.

В иных условиях Дэлглиш ответил бы на такую просьбу отказом, но необычные обстоятельства заставили его пойти священнику навстречу.

– Инспектор Мискин – офицер полиции, – сказал он, – и привыкла к секретам неприличного характера. Но если вам так будет проще…

– Да, да, действительно. Если можно… Знаю, с моей стороны это глупо, но так действительно будет проще.

Дэлглиш кивнул, и Кейт выскользнула из комнаты. Наверху Пирс работал за компьютером.

– Отец Беттертон хочет сказать что-то неподобающее для моих целомудренных женских ушек, – сказала она. – Босс зовет тебя. Похоже, плащ Тривза не отсылали отцу. В таком случае почему, черт возьми, нам не сказали об этом раньше? Они вообще головой думают?

– Думают, – ответил Пирс. – Просто не так, как полицейские.

– И не так, как все остальные нормальные люди, которых я встречала прежде. Вот бы сейчас хорошего злодея старой закваски!

Пирс освободил ей место и спустился в комнату для допросов.

– Так что именно произошло, отец? – спросил Дэлглиш.

– Отец Себастьян, наверное, вам сказал, что попросил меня упаковать одежду. Он считал – ладно, мы считали, – что будет нечестно просить об этом кого-нибудь из персонала. Ведь вещи тех, кто ушел в мир иной, слишком личные. И разбирать их – не самое приятное занятие. Я пошел в комнату к Рональду и все собрал. Одежды там было немного. У нас принято, что студенты берут с собой только то, что необходимо. Я сложил вещи, но когда сворачивал плащ, то заметил… – он замешкался, а потом пробормотал: – заметил, что на внутренней стороне есть пятно.

– Какое пятно, отец?

– Он явно лежал на плаще и занимался любовью.

– Там было пятно спермы? – спросил Пирс.

– Да, да, вот именно. И довольно большое. Я не стал отсылать плащ его отцу в таком виде. Рональду бы это не понравилось, и я знал – все мы знали, – что сэр Элред не хотел, чтобы сын учился в Святом Ансельме, не хотел, чтобы тот стал священником. И если бы он увидел плащ, то у колледжа могли бы возникнуть неприятности.

– Вы говорите про сексуальный скандал?

– Да, что-то вроде этого. А какой позор для бедного Рональда. Он бы этого не хотел. Я не очень понимал, что делаю, но посчитал, что отсылать плащ в таком виде неправильно.

– А почему вы не попытались отмыть пятно?

– Ну, я думал об этом, но это было не так-то просто. Боялся, что сестра заметит, как я его выношу, и спросит, что я делаю. К тому же я не очень умею стирать. И конечно, я не хотел, чтобы меня застали за этим делом. Квартирка у нас крохотная, и секретов друг от друга почти нет. И я отложил эту проблему. Знаю, глупо, но нужно было собрать пакет для шофера сэра Элреда, и я подумал, что с плащом разберусь позже. Была еще одна проблема – я не хотел, чтобы об этом узнали, не хотел, чтобы рассказали отцу Себастьяну. Понимаете, я знал… знал женщину, с которой он занимался любовью.

– Так это была женщина? – уточнил Пирс.

– Да, женщина. Я знаю, что могу сообщить вам это в конфиденциальном порядке.

– Если это не имеет отношения к убийству архидьякона, – сказал Дэлглиш, – то больше никому знать не обязательно. Попробую облегчить вам задачу. Это была Карен Сертис?

На лице отца Беттертона появилось облегчение.

– Да, она. Боюсь, что Карен. Понимаете, я увлекаюсь птицами, наблюдаю за ними, вот в бинокль их и приметил. Они были вместе, там, в папоротнике. Я, естественно, никому не сказал. Отец Себастьян такое вряд ли простил бы. И еще ведь Эрик Сертис. Он хороший человек, нашел свое место здесь с нами и своими свиньями. Так все хорошо устроилось, и я не собирался ничего рушить. И мне это не казалось чем-то ужасным. Если они любили друг друга, если были счастливы вместе… Хотя я, конечно, не знаю, что там было между ними. Я вообще ничего об этом не знаю. Но ведь, подумайте, мы часто миримся с жестокостью, с гордыней и эгоизмом… так вот, на этом фоне мне не казалось, что Рональд сделал что-то уж совсем ужасное. Знаете, он был здесь не сильно счастлив: почему-то не прижился. И дома, мне кажется, ему приходилось несладко. И может, ему нужен был кто-то, кто проявил бы к нему симпатию и доброту. Хотя чужие жизни всегда кажутся такими загадочными… И не нам судить. Мы обязаны жалеть и понимать и мертвых, и живых. Поэтому я помолился и решил не вмешиваться. Только вот пришлось разбираться с этим плащом.

– Отец, нам нужно срочно его найти, – сказал Дэлглиш. – Что вы с ним сделали?

– Я его поплотнее скрутил и сунул в дальний угол шкафа. Знаю, звучит глупо, но тогда мне показалось, что это выход. Спешки вроде не было. Но шли дни, и становилось все труднее. А потом, в ту субботу, я понял, что больше тянуть нельзя. Подождал, пока сестра выйдет на прогулку, взял платок и намочил горячей водой, хорошенько намылил и довольно удачно почистил плащ. Полотенцем вытер его насухо и подержал еще перед газовым камином. Потом я решил, что лучше всего отрезать ярлычок с именем, чтобы не напоминать людям о смерти Рональда. А потом я спустился и повесил плащ в раздевалке, на крючок. Чтобы, если кто-то из студентов забудет свой плащ, он смог бы воспользоваться этим. Я решил потом объяснить отцу Себастьяну, что не отослал плащ вместе с другой одеждой, не вдаваясь в подробности: сказать, что повесил его в раздевалку. Он подумал бы, что я просто проявил небрежность и забыл про плащ. Я и вправду считал, что это лучший выход.

По собственному опыту Дэлглиш знал, что нельзя торопить свидетеля – так можно накликать беду. Он умудрился подавить в себе нетерпение и спокойно спросил:

– Так где сейчас этот плащ?

– А разве он не на крючке? На самом правом? Я его туда повесил в субботу перед повечерием. Разве он не там? Я не мог проверить – да и не хотел, не подумайте ничего, – вы же закрыли дверь в раздевалку.

– Когда именно вы его повесили?

– Прямо перед повечерием, я же объяснил. Я одним из первых пришел в церковь. Нас было очень мало, ведь так много студентов разъехалось, а плащи висели в ряд. Я их, конечно, не считал. А просто повесил плащ Рональда, куда и сказал: на последний крючок.

– Отец, а вы сами надевали этот плащ хоть на минутку?

– Нет, что вы, – озадаченно уставился на коммандера отец Беттертон. – Я бы не стал. У нас есть свои плащи – черные. Мне незачем было бы надевать плащ Рональда.

– А студенты обычно носят свои собственные плащи, или они, так сказать, общие?

– Плащ у каждого свой. Пожалуй, иногда их могут перепутать, но не той ночью. Студенты надевают плащи лишь самыми морозными зимами. Ведь по северной галерее идти до церкви совсем немного. И Рональд никому не стал бы одалживать свой плащ. Он очень переживал за свои вещи.

– А почему вы не рассказали мне об этом раньше? – поинтересовался Дэлглиш.

– Так вы и не спрашивали, – все так же озадаченно смотрел на коммандера священник.

– А вам не пришло в голову, когда мы проверяли все плащи и одежду на кровь, что нам бы надо знать, все ли на месте?

– Нет, не пришло, – просто ответил отец Джон. – И он же был на месте? Он висел на крючке в раздевалке рядом с другими плащами.

Дэлглиш ждал. Легкое смущение отца Джона сменилось дискомфортом. Он переводил взгляд с Дэлглиша на Пирса, но не нашел поддержки ни у одного из них.

– Я не думал о деталях вашего расследования, – сказал он, – чем вы занимаетесь или что это значит. Мне не хотелось, и казалось, это и не мое дело. Мне задавали вопросы, и я честно на них отвечал.

И Дэлглишу пришлось признать, что священник абсолютно реабилитирован. С чего бы отцу Джону знать, что плащ – существенная деталь? Кто-то более сведущий в правилах полицейского делопроизводства, более любопытный или заинтересованный мог бы добровольно поделиться информацией, даже не ожидая, что она окажется сильно полезна. Но отцу Джону это было не свойственно, и даже если бы ему пришло в голову об этом рассказать, ему наверняка важнее было защитить трогательную тайну Рональда Тривза.

– Простите, – сокрушенно добавил он. – Я вам все спутал? Это важно?

И что мог на это ответить Дэлглиш?

– Нам важно знать точное время, когда вы повесили плащ на последний крючок, – сказал он. – Вы уверены, что это произошло незадолго до повечерия?

– Да, уверен. Было где-то девять пятнадцать. Обычно на повечерие я прихожу в церковь одним из первых. Я собирался сказать отцу Себастьяну про плащ после службы, но он куда-то убежал, и не получилось. А на следующее утро, когда мы все услышали про убийство, это уже стало таким не важным.

– Спасибо за помощь, отец, – сказал Дэлглиш. – То, что вы рассказали, очень важно. Но еще важнее никому больше об этом не говорить. Буду признателен, если о нашем разговоре никто не узнает.

– Даже отец Себастьян?

– Никто. Когда расследование завершится, вы будете вольны рассказать отцу Себастьяну все, что пожелаете. А сейчас нужно, чтобы никто не узнал, что плащ Рональда Тривза находится где-то в колледже.

– В смысле где-то в колледже? – Священник бесхитростно взглянул на коммандера. – Разве он не висит на крючке?

– Там его нет, отец, – ответил Дэлглиш. – Но мы его найдем.

Он вежливо проводил к двери отца Беттертона, который вдруг стал похож на сбитого с толку, обеспокоенного старика. Но на выходе священник собрался с силами и обернулся, чтобы сказать кое-что напоследок.

– Я, естественно, не произнесу ни слова о нашем разговоре. Вы меня об этом попросили, и я не стану. Могу ли я попросить вас не говорить никому об отношениях Рональда Тривза с Карен?

– Если это имеет отношение к смерти архидьякона Крэмптона, – объяснил Дэлглиш, – то все выйдет наружу. С убийством всегда так, отец. Когда человека лишают жизни, для секретов места практически не остается. Но эта информация будет обнародована, только если это будет необходимо и когда будет необходимо.

Дэлглиш еще раз повторил отцу Джону, как важно молчать про плащ, и отпустил. Были свои плюсы в том, чтобы иметь дело со священниками и студентами Святого Ансельма: например, абсолютная уверенность, что они сдержат данное обещание.

12

Не прошло и пяти минут, как вся команда, в том числе и криминалисты, была в сборе за закрытыми дверями коттеджа Святого Матфея. Дэлглиш описывал новый поворот в ходе расследования.

– Итак, начинаем искать, – сказал он. – Сначала нужно выяснить, как обстоят дела с тремя комплектами ключей. После убийства пропал лишь один. Той ночью комплект взял Сертис, и он его не возвращал. Эти ключи откопали в свинарнике. Значит, Каин позаимствовал еще один комплект, который после убийства повесил на место. Предположим, что наш Каин – это тот человек в плаще. Тогда плащ может быть где угодно: как в колледже, так и за его пределами. Спрятать его, конечно, не так просто, но у Каина был в распоряжении весь мыс, побережье и куча времени между двенадцатью и пятью тридцатью. Возможно, его даже сожгли. На мысе достаточно канав, откуда костер не будет заметен, даже если кто-то выйдет из дома. Понадобился бы лишь керосин и спичка.

– А знаете, как поступил бы я, сэр? – встрял Пирс. – Я бы скормил его свиньям. Эти животные сожрут все, что угодно, особенно если там следы крови, и в таком случае нам повезет, если мы найдем хотя бы медную цепочку, которую к вороту пришивают.

– Тогда поищите, – сказал Дэлглиш. – Вы с Роббинсом начните с коттеджа Святого Иоанна. Отец Себастьян дал полномочия ходить куда заблагорассудится, поэтому ордер не нужен. Но если кто-то в коттеджах будет против, то он может и понадобиться. Важно, чтобы никто не заподозрил, что именно мы ищем. Кто-нибудь знает, где сейчас находятся студенты?

– Думаю, они в аудитории на втором этаже, – сказала Кейт. – Отец Себастьян ведет семинар по теологии.

– То есть ребята при деле и под ногами мешаться не станут. Мистер Кларк, вы и ваша команда возьмете на себя мыс и берег. Сомневаюсь, что в такую грозу Каин отправился бы на берег, чтобы выкинуть плащ в море, а вот на мысе полно потайных местечек. Мы же с Кейт займемся главным корпусом.

Группа рассредоточилась: криминалисты пошли на берег, а Пирс с Роббинсом направились к коттеджу Святого Иоанна. Дэлглиш и Кейт прошли через железные ворота на западный двор. Северную галерею почистили от листьев, но скрупулезный труд криминалистов не дал результатов, если не считать той маленькой веточки с еще не засохшими листьями, найденной на полу в комнате Рафаэля.

Дэлглиш отпер дверь в раздевалку, и в нос ударил спертый воздух. Пять плащей с капюшонами уныло висели на крючках, словно находились здесь уже несколько десятков лет. Дэлглиш надел перчатки и вывернул капюшон у каждого плаща. Все ярлычки были на месте: Морби, Арбетнот, Бакхерст, Блоксэм, Макколи. Затем они прошли в прачечную, где под двумя высокими окнами стояло по столу с пластиковым покрытием, а под столами – по четыре пластиковые корзины для белья. Слева в комнате располагалась глубокая фарфоровая раковина с деревянными сушилками по обе стороны и барабанная сушилка. Четыре огромные стиральные машины были прикреплены к стене по правую руку. Все дверцы были закрыты.

Кейт стояла на пороге, пока Дэлглиш открывал первые три дверцы. Когда он наклонился к четвертой, она заметила, что он замер, и поспешила к нему. За толстым стеклом, смутно, но вполне опознаваемо, виднелись складки коричневого шерстяного предмета одежды. Они нашли плащ. Сверху на машине лежала белая карточка. Кейт взяла ее и молча передала Дэлглишу. На карточке черными чернилами было тщательно выведено:

«Не следует парковаться на переднем дворе. Будьте добры, уберите ваше транспортное средство к задней части здания. П.Г.».

– Отец Перегрин, и, похоже, это он выключил стиральную машину, – сказал Дэлглиш. – Здесь воды всего на три дюйма.

– Кровь есть? – спросила Кейт и, нагнувшись, стала всматриваться внутрь.

– Сложно сказать, но лаборатории для установления соответствия много и не нужно. Так, звони Пирсу и криминалистам. Отзывай ребят. Я хочу, чтобы дверцу сняли, откачали воду и отправили плащ в лабораторию. Мне нужны образцы волос всех, кто находится в колледже. Благослови Боже отца Перегрина. Если бы стиральная машина такого размера закончила стирку, сомневаюсь, что мы нашли бы что-нибудь стоящее, будь то кровь, нити или волосы. Мы с Пирсом с ним переговорим.

– Но Каин очень сильно рисковал, – сказала Кейт. – Безумно было возвращаться, а еще безумнее запускать стиральную машину. Мы совершенно случайно не нашли этот плащ раньше.

– А он явно был не против, чтобы мы его нашли. Может быть, даже хотел этого. Значение имело лишь то, что плащ нельзя связать именно с ним.

– Но он должен был осознавать риск, что проснется отец Перегрин и выключит машинку.

– Нет, Кейт, он не осознавал. Этот человек никогда не пользовался стиральными машинами. Помнишь дневник миссис Манро? Джорджу Грегори стирала Руби Пилбим.

Отец Перегрин сидел за своим столом в западном конце библиотеки, почти невидимый за кучей книг. Рядом не было ни души.

– Отец, – обратился к нему Дэлглиш, – вы, случайно, не выключали стиральную машину в ночь убийства?

Отец Перегрин поднял голову, и ему, видимо, потребовалось несколько секунд на то, чтобы узнать вошедших.

– Извините, – сказал он, – конечно, это вы, коммандер Дэлглиш. Так о чем идет речь?

– Ночь субботы. Когда убили архидьякона Крэмп-тона. Я спрашиваю, не ходили ли вы в прачечную, чтобы выключить стиральную машину?

– А я ходил?

Дэлглиш передал ему карточку:

– Полагаю, это написали вы. Здесь ваши инициалы. И почерк ваш.

– Да, конечно, это моя рука. Сомнений нет. Боже мой, похоже, это не та карточка!

– А что было написано на другой, отец?

– Что студенты не должны включать стиральные машины после повечерия. Я рано ложусь спать, сплю плохо. Машинки старые, и когда они работают, то шум просто невыносим. Проблема, я так понимаю, не в самих машинках, а в системе водоснабжения, но это не важно. После повечерия студенты должны хранить молчание. И это неподходящее время, чтобы затевать стирку.

– Так вы услышали, как работает машина, отец? Вы оставили эту записку на ней?

– Должно быть, так. Но подозреваю, что я не до конца проснулся, и потом это вылетело у меня из головы.

– Как это могло вылететь из головы, отец? – спросил Пирс. – Вам нужно было написать записку, найти карточку и ручку. Вы не могли не проснуться.

– Но я же объяснил, инспектор. Записка ведь не та. У меня лежит стопка уже готовых там, в комнате. Хотите – посмотрите.

Они прошли за священником в его комнату-клетушку. На книжном шкафу стояла картонная коробка, в которой лежало примерно полдюжины карточек. Дэлглиш перебрал их:

«Это мой личный стол. Не оставляйте здесь свои книги».

«Будьте добры, ставьте книги на полки в нужном порядке».

«Стирать после повечерия запрещается. Все стиральные машины, работающие после десяти вечера, будут выключены».

«Эта доска только для официальных уведомлений, а не для обмена мнениями».

Везде стояли инициалы П.Г.

– Боюсь, я действовал в полудреме, – сказал отец Перегрин. – И взял не ту карточку.

– Вы услышали, как ночью включилась стиральная машина, – начал Дэлглиш, – пошли, чтобы устранить шум. Вы понимали всю важность этого события, когда вас опрашивала инспектор Мискин?

– Девушка спрашивала, не слышал ли я, как кто-то входил или выходил из здания, а еще выходил ли я сам. Я хорошо помню. Мне сказали, что нужно очень точно отвечать на вопросы. Я так и сделал. И сказал «нет». А про стиральные машины мне не говорили.

– Все дверцы были закрыты, – сказал Дэлглиш. – Хотя обычно, когда не стирают, их оставляют открытыми. Вы их закрывали, отец?

– Не помню, – благодушно сказал отец Перегрин, – но, наверное, это я. Я всегда так делаю. Аккуратность, знаете ли. Терпеть не могу, когда они открыты. Просто так.

Видимо, отец Перегрин мыслями вернулся за стол к работе, поскольку опять отправился в библиотеку. Они последовали за ним. А священник снова устроился за столом, как будто беседа была закончена.

– Отец, – произнес Дэлглиш со всей убедительностью, на которую был способен, – вы вообще заинтересованы в поимке убийцы? Вы не хотите мне помочь?

Отец Перегрин, нисколько не испугавшись Дэлглиша, который смотрел на него с высоты своих шести футов двух дюймов, похоже, услышал в этом вопросе предложение, а не обвинение.

– Конечно, – согласился он, – убийцу нужно поймать, но не думаю, что я способен вам помочь, коммандер. У меня нет опыта полицейского расследования. Наверное, вам лучше обратиться к отцу Себастьяну или отцу Джону. Они читают детективы пачками и, вероятно, имеют об этом какое-то представление. Отец Себастьян как-то раз дал мне одну книжку. По-моему, что-то из Хэммонда Иннеса. Боюсь, для меня это оказалось слишком заумно.

Потерявший дар речи Пирс поднял глаза к небу и развернулся, признав фиаско. Отец Перегрин снова уткнулся в книгу, но затем несколько воодушевился и поднял глаза.

– Мне тут пришло в голову. Этот преступник, когда совершил убийство, наверняка захотел обеспечить себе путь к отступлению. Наверное, за западными воротами у него уже был наготове автомобиль. Я знаю, есть такое выражение. Ведь вряд ли, коммандер, он решил затеять стирку. Получается, что стиральная машина – это фиктивный маневр.

Пробормотав «ложный след», Пирс отошел от стола, словно не в силах вынести больше ни минуты.

– Что ложный след, что фиктивный маневр, – сказал отец Перегрин, – суть от этого не меняется. Такое любопытное сочетание: оба слова явно из французского. Удивлен, что вы не используете его вместо вашего «ложный след». Можно, например, говорить, что произошел фиктивный маневр, когда успех расследования был поставлен под угрозу не относящейся к делу и вводящей в заблуждение информацией. – И он добавил после паузы: – Такой же, как моя записка.

– То есть когда вы выходили из комнаты, – уточнил Дэлглиш, – то ничего не видели и не слышали?

– Как уже объяснил, коммандер, я вообще не помню, что выходил из комнаты. Однако наличие записки и тот факт, что машину выключили, бесспорно, свидетельствуют об обратном. Естественно, если бы кто-то вошел ко мне в комнату, чтобы взять карточку, я бы услышал. Извините, что не могу больше ничем помочь.

Отец Перегрин вновь переключил внимание на книги, и Дэлглиш с Пирсом оставили его наедине с работой.

– Я ему не верю! – выпалил Пирс, выйдя из библиотеки. – Этот человек явно ненормальный. И предполагается, что он способен обучать в аспирантуре!

– И, как мне сказали, превосходно справляется со своими обязанностями. А я вот верю. Он просыпается, слышит ненавистный ему шум, спросонья берет то, что считает подходящей запиской, а потом почти на ощупь возвращается в кровать. Проблема в том, что он ни капельки не верит, что кто-то в Святом Ансельме способен на убийство. Даже не допускает такой вероятности. Как и отец Джон с коричневым плащом. Они не пытаются нам помешать и не умышленно ведут себя столь нерадиво. Они просто не мыслят как полицейские, и наши вопросы кажутся им бесполезными. Они отказываются признавать даже возможность того, что кто-то из обитателей колледжа – преступник.

– Получается, они в полной прострации, – сказал Пирс. – А отец Себастьян? Отец Мартин?

– Они видели тело, Пирс. Они знают, где и как. Весь вопрос в том, знают ли они кто?

13

Плащ, с которого капала вода, аккуратно достали и поместили в открытый пластиковый пакет. А воду, такого незаметного розоватого оттенка, что он казался выдуманным, перекачали в бутылки и подписали. Два человека из команды Кларка проверяли машину на отпечатки. Дэлглиш считал это занятие бессмысленным. Грегори был в перчатках в церкви и, скорее всего, снял их только в своем коттедже. Но нужно было проверить: защита станет цепляться за любую возможность поставить под сомнение эффективность расследования.

– Это подтверждает, что Грегори – наш главный подозреваемый, – сказал Дэлглиш. – Хотя, с другой стороны, так и было с тех пор, как мы узнали про свадьбу. И кстати, где он? Кто-нибудь в курсе?

– Утром он уехал в Норидж, – сообщила Кейт. – Сказал миссис Пилбим, что вернется к полудню. Она у него убирается и сегодня утром была в коттедже.

– Как только приедет, мы его допросим. И на этот раз я хочу, чтобы все записывалось в соответствии с законом «О полиции и доказательствах в уголовном праве». Очень важны две вещи. Он не должен узнать, что плащ Тривза в колледже и что стиральную машину выключили. Пирс, поговори еще раз с отцом Джоном и отцом Перегрином. Прояви тактичность. И убедись, что отец Перегрин в точности все понял.

Пирс пошел исполнять приказ.

– А может, мы попросим отца Себастьяна объявить, что дверь в северную галерею открыта и можно пользоваться прачечной? – спросила Кейт. – А мы ее посторожим на случай, если Грегори придет за плащом. Он же захочет узнать, нашли мы его или нет.

– Оригинальный ход, Кейт, но это ничего не докажет. Грегори в эту ловушку не попадется. Если он решит прийти, то захватит с собой белье для стирки. Хотя зачем ему вообще приходить? Он рассчитывал, что плащ найдут. Еще одна улика в пользу того, что это дело рук своих. Его заботит лишь то, чтобы мы не смогли доказать, что он надевал этот плащ в ночь убийства. По идее, он волноваться не должен. Ему просто не повезло, что Сертис той ночью заходил в церковь. Ведь без показаний Эрика мы бы не узнали, что убийца был в плаще. И ему еще раз не повезло, когда выключили машину. Если бы цикл стирки завершился, то все улики, несомненно, были бы уничтожены.

– А вдруг он заявит, что плащ одолжил ему сам Тривз, еще раньше? – предположила Кейт.

– Насколько такое возможно? Тривз ревниво оберегал свое добро. С какой стати он одолжил бы свой плащ? Но ты права. Наверное, это будет частью его защиты.

Вернулся Пирс.

– Отец Джон был в библиотеке с отцом Перегрином, – сказал он. – Думаю, они оба все хорошо поняли. Но лучше перехватить Грегори, как только он вернется.

– А если он попросит адвоката? – спросила Кейт.

– Тогда придется подождать, пока тот приедет, – сказал Дэлглиш.

Но Грегори не выказал желания позвать себе защитника. Спустя час он расположился за столом в комнате для допросов, демонстрируя полное спокойствие.

– Мне кажется, я знаю свои права, – начал он, – и что именно вам разрешено спрашивать, не вводя меня в расходы на адвоката. Хорошего я позволить себе не могу, а тех, кого могу, вообще не стоит брать. Мой адвокат, которому нельзя отказать в компетентности, когда дело доходит до составления завещания, был бы для всех присутствующих только неуместной обузой. Я не убивал Крэмптона. Насилие мне отвратительно, и к тому же у меня не было причин желать ему смерти.

Дэлглиш решил, что доверит Кейт и Пирсу вести допрос. Те устроились напротив Грегори, а Дэлглиш переместился к окну, выходящему на восток.

Ему пришло в голову, что для беседы с полицией комната выглядит довольно странно. С тех пор как они впервые сюда попали, почти ничего не поменялось: из мебели здесь по-прежнему были лишь квадратный стол, четыре стула с высокими спинками и два кресла. Только в единственный светильник над столом вкрутили лампочку поярче. Но зато по кухне, где расположилась коллекция кружек и витал легкий запах бутербродов и кофе, и по более уютно меблированной гостиной, куда миссис Пилбим даже поставила горшок с цветами, было заметно, что дом – жилой. Ему стало любопытно, что подумал бы случайный наблюдатель об этой сцене, об этом сугубо функциональном пространстве, о ситуации, когда трое мужчин и одна женщина полностью поглощены каким-то собственным делом. Наверное, происходящее напоминало либо допрос, либо заговор, а ритмичный рокот моря лишь подчеркивал атмосферу таинственности и опасности.

Кейт включила магнитофон, и настал черед предварительных вопросов. Грегори сообщил свое имя и адрес, а трое полицейских произнесли вслух свои имена и звания.

Допрос начал Пирс.

– В прошлую субботу примерно около полуночи был убит архидьякон Крэмптон, – сказал он. – Где вы находились той ночью после десяти вечера?

– Я уже говорил раньше, когда вы допрашивали меня в первый раз. Я был в своем коттедже, слушал Вагнера и не покидал коттедж до того момента, как по телефону меня позвали на собрание, организованное Себастьяном Мореллом в библиотеке.

– У нас есть улики, свидетельствующие о том, что кто-то той ночью заходил в комнату Рафаэля Арбетнота. Это были вы?

– И как я это сделал, по-вашему? Я же только что сказал, что не выходил из коттеджа.

– 27 апреля 1988 года вы женились на Кларе Арбетнот, и вы сообщили, что Рафаэль – ваш сын. В момент заключения брака вы знали, что эта церемония его узаконит, сделает наследником имущества колледжа Святого Ансельма?

Повисла небольшая пауза. Дэлглиш решил, что Грегори просто не знает, откуда они в курсе про брак и как много им известно.

– На тот момент я этого не знал, – сказал Грегори. – Но позже – и я не помню, когда точно, – я понял, что юридический акт 1976 года узаконил моего сына.

– В момент заключения брака вы знали об условиях завещания мисс Агнес Арбетнот?

Теперь Грегори не колебался. Дэлглиш был уверен, что он посчитал своей обязанностью все разузнать, возможно, навел справки в Лондоне. Но сделал это инкогнито и мог быть практически уверен, что раскопать по крайней мере эту улику будет непросто.

– Нет, не знал, – последовал ответ.

– И ваша жена вам ничего не сказала? Ни до, ни после заключения брака?

Снова небольшая заминка, проблеск мысли в глазах.

Потом он решил пойти на риск.

– Нет, не сказала. Она больше беспокоилась о спасении своей души, чем о материальной выгоде для нашего сына. И если этими в какой-то мере наивными вопросами вы хотите подчеркнуть, что у меня имелся мотив, могу я обратить ваше внимание, что мотив был и у четырех проживающих в колледже священников?

– Мне казалось, – вмешался Пирс, – вы говорили, что не знали об условиях завещания.

– Я не думал о финансовом преимуществе. Я думал об очевидной неприязни, которую испытывали к архидьякону практически все в колледже. И если вы утверждаете, что я убил архидьякона, чтобы обеспечить своему сыну наследство, позвольте обратить ваше внимание на тот факт, что колледж планировалось закрыть. Мы все сознавали, что наши дни в Святом Ансельме подходят к концу.

– Закрытие было неизбежно, – согласилась Кейт, – однако на это требовалось время. Отец Себастьян мог бы договориться еще о годе или двух. Достаточно, чтобы ваш сын доучился и стал священником. Вы этого хотели?

– Я выбрал бы для него иную карьеру. Но это, как я понимаю, одна из досадных мелочей, составляющих отцовство. Дети редко делают разумный выбор. Поскольку я игнорировал Рафаэля двадцать пять лет, сомневаюсь, что у меня сейчас есть право голоса в вопросе, как ему распорядиться своей жизнью.

– Сегодня нам стало известно, – сказал Пирс, – что убийца архидьякона был в студенческом плаще. Мы нашли коричневый плащ в одной из стиральных машин в прачечной колледжа. Вы его туда положили?

– Нет, не я, и не знаю, кто это сделал.

– Нам также известно, что кто-то, вероятно, мужчина, позвонил миссис Крэмптон в девять двадцать восемь в ночь убийства якобы от епископа и попросил номер мобильного телефона архидьякона. Это вы звонили?

Грегори еле сдержал улыбку.

– На удивление примитивный допрос. Учитывая, что вы, как я понимаю, считаетесь одной из прославленных команд Скотланд-Ярда. Нет, я не звонил и не знаю, кто это сделал.

– В это время священники и четверо студентов были в церкви на повечерии. А где находились вы?

– В своем коттедже, проверял сочинения. Я не единственный мужчина, который не присутствовал на службе. Джарвуд, Стэннард, Сертис и Пилбим тоже устояли перед искушением послушать проповедь архидьякона. Так же, как и три женщины. А вы уверены, что звонил мужчина?

– Убийство архидьякона – не единственная трагедия, поставившая под угрозу будущее колледжа Святого Ансельма, – сказала Кейт. – Этому поспособствовала и смерть Рональда Тривза. В пятницу вечером он был с вами. А на следующий день умер. Так что произошло в пятницу?

Грегори уставился на нее, и его лицо исказил настолько откровенный спазм неприязни и презрения, словно он плюнул. Кейт покраснела.

– Его отвергли, его предали, – продолжила она. – Мальчик пришел к вам в поисках поддержки и утешения, а вы его прогнали. Разве не это произошло?

– Он пришел ко мне на урок по греческому, мы переводим Новый Завет. Надо отметить, все прошло быстрее, чем обычно, но он сам так захотел. Вы, очевидно, знаете, что он украл освященную просвиру. Я посоветовал признаться отцу Себастьяну. Единственно возможный совет. Вы дали бы такой же. Он не знал, исключат его или нет. Я сказал, что, учитывая специфическое восприятие реальности отцом Себастьяном, скорее всего, да. Он хотел получить какие-то гарантии, но какие гарантии я мог ему дать? Лучше рискнуть, чем попасть в лапы шантажиста. Он был сыном богатого человека и мог платить этой женщине годами.

– У вас есть причины подозревать Карен Сертис в шантаже? Насколько хорошо вы ее знаете?

– Достаточно хорошо, чтобы понять: она беспринципная молодая женщина, которая обожает власть. Его тайна никогда бы не была в безопасности.

– Получается, – сказала Кейт, – он ушел и покончил жизнь самоубийством.

– К сожалению. И я не мог ни предвидеть это, ни предотвратить.

– А потом произошла и вторая смерть, – сказал Пирс. – По имеющимся у нас свидетельствам миссис Манро обнаружила, что вы отец Рафаэля. Она говорила с вами об этом?

И снова повисло молчание. Он положил руки на стол и уставился на них. Разглядеть лицо было невозможно, но Дэлглиш знал, что Грегори предстал перед выбором. Снова он задавался вопросом: сколько знает полиция и насколько точно в этом уверена? Говорила ли Маргарет Манро с кем-то еще? Возможно, оставила записку? Пауза затянулась менее чем на шесть секунд, хотя показалось, что прошло больше времени.

– Да, она ко мне заходила, – наконец произнес он. – Миссис Манро навела кое-какие справки – не сказала точно какие, которые подтвердили ее подозрения. Ее, по всей видимости, беспокоили две вещи. Первое, что я обманывал отца Себастьяна и работал здесь под фальшивым предлогом; и второе, что, конечно, важнее, она полагала, что Рафаэлю нужно все рассказать. Ни то ни другое ее не касалось, но я счел разумным объяснить, почему не женился на матери Рафаэля, когда она забеременела, и почему впоследствии поменял свое решение. Я сказал, что выжидаю момента, чтобы признаться сыну. Объяснил, что не хочу, чтобы это известие стало для него слишком нежеланным. Что предпочитаю выбрать время сам. Миссис Манро получила заверения, что до конца семестра он все узнает. На таких условиях – выполнения которых она, кстати, не имела ни малейшего права требовать – она согласилась хранить молчание.

– И в ту же ночь умерла, – напомнил Дэлглиш.

– От сердечного приступа. Если травма, нанесенная тем, что она узнала, и усилие, которое она приложила, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, оказались фатальными, то мне очень жаль. Я не могу нести ответственность за все смерти, которые происходят в Святом Ансельме. Этак вы дальше обвините меня в том, что я столкнул с лестницы Агату Беттертон.

– А вы столкнули? – спросила Кейт.

На этот раз он благоразумно скрыл свою неприязнь.

– Я считал, что вы расследуете убийство архидьякона Крэмптона, а не пытаетесь выставить меня серийным убийцей. Может, нам сосредоточиться на одной смерти, которая точно является убийством?

И тут настал черед Дэлглиша:

– Нам потребуются образцы волос всех, кто был в колледже той субботней ночью. Я так понимаю, вы не станете возражать?

– Не стану, если через подобную унизительную процедуру пройдут все подозреваемые. Вряд ли здесь понадобится общий наркоз.

Продолжать допрос особого смысла не было. Они закончили все стандартным образом, и Кейт выключила магнитофон.

– Если вам нужны волосы, то лучше приходите сейчас, – сказал Грегори. – Я собираюсь поработать и не хочу, чтобы меня прерывали.

И зашагал в темноту.

– Образцы нужно взять сегодня вечером, – приказал Дэлглиш. – Потом я уеду в Лондон. Хочу быть в лаборатории, когда станут исследовать плащ. Мы получим результаты за пару дней, если нашему делу дадут зеленый свет. Вы двое останетесь здесь с Роббинсом. Я договорюсь с отцом Себастьяном, переедете в этот коттедж. Полагаю, если не хватит свободных кроватей, он сможет предоставить спальные мешки или матрасы. За Грегори нужно следить двадцать четыре часа в сутки.

– А если на плаще ничего не найдут? – спросила Кейт. – Все остальные улики – косвенные. Нет данных экспертизы, нет и дела.

Она сформулировала очевидные вещи, и Дэлглиш с Пирсом ничего не ответили.

14

Когда была жива сестра, отец Джон редко появлялся за столом, разве что на ужине – его отец Себастьян, очевидно, расценивал как службу, которая сплачивает живущих в Святом Ансельме. Там должны были присутствовать все. Но во вторник днем, что оказалось несколько неожиданно, отец Джон пришел на чаепитие. Со времени последней смерти отец Себастьян не собирал всех вместе, а новости сообщал каждому лично с минимумом шумихи. Студенты уже выразили соболезнование отцу Джону и теперь пытались проявить симпатию, наполняли его кружку и тащили для него с трапезного стола все подряд: бутерброды, лепешки, кекс. Священник сел возле двери – такой кроткий, униженный, маленький человечек, решительно любезный и изредка улыбающийся. После чая Эмма предложила пересмотреть гардероб мисс Беттертон, и они вместе поднялись к нему в квартиру.

Она думала, каким образом собрать в кучу всю одежду, и попросила у миссис Пилбим пару прочных пластиковых пакетов: один для вещей, которые могут пригодиться в Оксфаме или в другом благотворительном магазине, а другой – для вещей, предназначенных на выброс. Но оба пакета выглядели настолько пугающе непригодными ни для чего, кроме мусора, что она решила предварительно рассортировать вещи, а разложить их по мешкам и убрать, когда отца Джона не будет дома.

Девушка оставила священника сидеть в сумраке слабого синего пламени газового камина и прошла в спальню мисс Беттертон. Центральный потолочный светильник с древним пыльным абажуром давал мало света, зато в настольной лампе рядом с односпальной медной кроватью лампочка была мощнее, и, направив свет в комнату, она смогла приступить к работе. Справа от кровати стоял стул с высокой спинкой и пузатый комод. Помимо этого, из мебели был только громадный шкаф красного дерева, украшенный резными завитками, который располагался между двумя маленькими окнами.

Эмма отворила дверь и вдохнула заплесневелый запах, который перебивал специфический аромат твида, лаванды и шариков от моли. Ее задача – рассортировать вещи и избавиться от ненужных – оказалась менее трудноразрешимой, чем боялась девушка.

Мисс Беттертон вела уединенную жизнь и обходилась минимумом одежды. Похоже, она не покупала себе ничего нового за последние десять лет. Эмма вытащила из шкафа тяжеленную ондатровую шубу с проплешинами, два твидовых костюма с гигантскими подплечниками и приталенными жакетами, которые выглядели словно их последний раз надевали в сороковые годы. Потом пришел черед разношерстной компании кардиганов и длинных твидовых юбок, вечерних платьев из бархата и атласа отличного качества, но такого доисторического кроя, что современная женщина смогла бы надеть их только на карнавал. В комоде лежали рубашки и нижнее белье, дамские панталоны, постиранные, но с пятнами в промежности, нижние рубашки с длинными рукавами и плотные чулки, скатанные в мячики. Очень немногое можно было бы сдать в благотворительный магазин. На девушку внезапно накатило отвращение вперемешку с жалостью: ведь инспектор Таррант со своими коллегами, должно быть, внимательно изучил эти жалкие остатки. Что они хотели найти – письмо, дневник, признание? Это в средние века прихожане, которым воскресенье за воскресеньем демонстрировали ужасающие образы Страшного суда, молились, чтобы их не настигла мгновенная смерть – они боялись предстать перед Создателем без исповеди. А в наши дни человек на смертном одре, скорее всего, пожалел бы, что не успел разобрать рабочий стол, не выполнил задуманное и не сжег разоблачительные письма.

Но в ящике комода, где обычно хранится приданое, обнаружилась удивительная находка. Аккуратно проложенный оберточной бумагой мундир офицера ВВС Великобритании с крыльями над левым карманом, двумя шевронами на рукаве и нашивкой от награды за мужество. Вместе с ним была завернута смятая, довольно потрепанная фуражка. Потеснив на кровати шубу, Эмма разложила рядом мундир и какое-то время недоуменно их разглядывала. Драгоценности Эмма нашла в верхнем левом ящике комода в маленькой кожаной коробочке. Немного: но и брошки с камеей, и массивные золотые кольца, и длинные жемчужные ожерелья казались фамильной собственностью. Сложно было оценить их стоимость, хотя некоторые камни выглядели прилично, и девушка задумалась, как бы удовлетворить просьбу отца Джона и продать украшения. Возможно, наилучший вариант – взять их с собой в Кембридж и оценить у одного из городских ювелиров. Но хранить драгоценности – большая ответственность. В коробочке было двойное дно и, приподняв его, Эмма нашла маленький, пожелтевший от времени конверт. Оттуда к ней на ладонь выпало кольцо. Золотое. Хотя камушки были маленькие, они были красиво вставлены в оправу: рубин в обрамлении бриллиантов. Повинуясь порыву, девушка надела его на средний палец левой руки и поняла, что это кольцо, подаренное на помолвку. Если мисс Беттертон дал его тот летчик, то, наверное, его уже убили. А как еще она получила бы его форму? У Эммы перед глазами промелькнула яркая картинка, как одинокий самолет, «спитфайр», а может, «харрикейн», по спирали падает, потеряв управление, оставляя позади длинный язык пламени, прямо в Ла-Манш. А может, он был бомбардировщиком, подбитым над вражеской целью, и смерть соединила его с теми, кого поразили его бомбы? Были ли они с Агатой Беттертон любовниками до того, как он погиб?

Почему так сложно поверить в то, что эта старая женщина была когда-то юна, сильна, красива, сексуальна, любила, ее любили, смеялась и лучилась беспечным оптимизмом молодости? Она припомнила, как несколько раз видела мисс Беттертон, когда та гуляла по тропинке над утесами с гордо поднятой головой, на которой покоилась вязаная шапка. Она шла, словно сражалась не с ветром, а с более непокорным противником. Столкнувшись на лестнице, женщина могла слегка кивнуть Эмме в знак приветствия, а могла неожиданно метнуть темный подозрительно-пытливый взгляд. Вот Рафаэль любил ее и охотно проводил с ней время. Но было ли это желание искренним или произрастало из простой любезности? И если это кольцо действительно подарили на помолвку, почему она перестала его носить? Хотя, возможно, как раз последнее и несложно понять. Кольцо олицетворяло то, что осталось в прошлом, и нужно было его убрать с глаз долой, как убрала она мундир своего возлюбленного.

Она не хотела каждое утро при виде символа, который пережил его дарителя и переживет ее, воскрешать воспоминания, не хотела при каждом движении руки демонстрировать собственные страдания и утрату окружающим. Как удобна банальность: мертвые продолжают существовать в памяти живых. Но разве память заменит голос любимого и сильные руки, которые могут защитить? И не об этом ли рассказывает почти вся мировая поэзия – об эфемерности жизни, любви и красоты, о том, что у крылатой колесницы времени в колеса вставлены ножи?

Раздался тихий стук в дверь, и она открылась. Развернувшись, Эмма увидела инспектора Мискин. На мгновение они застыли, разглядывая друг друга, и Эмма не заметила дружелюбия в глазах офицера полиции.

– Отец Джон сказал, что я найду вас здесь, – сказала инспектор. – Коммандер Дэлглиш попросил меня всех проинформировать: он возвращается в Лондон, а я пока задержусь здесь с инспектором Таррантом и сержантом Роббинсом. Теперь, когда на гостевые номера установили дверные замки, важно, чтобы вы запирались на ночь. После повечерия я останусь в колледже и провожу вас до номера.

Получается, коммандер Дэлглиш уехал, не попрощавшись. А зачем ему прощаться? Его заботили более важные вещи, чем этикет. Наверняка он официально попрощался с отцом Себастьяном. Что еще нужно?

Инспектор Мискин говорила исключительно вежливо, и Эмма поняла, что обиделась несправедливо.

– Не нужно меня конвоировать, – сказала она. – Выходит, вы считаете, мы все в опасности?

– Мы этого не утверждаем, – после паузы сказала инспектор Мискин. – Просто где-то рядом все еще скрывается убийца, и пока мы его не арестуем, меры предосторожности не помешают.

– А вы рассчитываете кого-то арестовать?

– Надеемся, – после еще одной паузы сказала инспектор Мискин. – В конце концов, разве мы здесь не для того, чтобы кого-то арестовать? Извините, в данный момент я не могу сказать вам больше. Увидимся позже.

Кейт вышла, закрыв за собой дверь. Эмма стояла у кровати, смотрела на сложенные фуражку и мундир – кольцо с пальца она еще не сняла – и тут почувствовала, как на глазах выступили слезы. Она не поняла, кого оплакивала: мисс Беттертон, ее погибшего возлюбленного или немножко саму себя. Потом положила кольцо обратно в конверт и принялась за дело.

15

На следующее утро еще затемно Дэлглиш отправился в ламбетскую лабораторию. Всю ночь напролет шел дождь, и хотя он уже прекратился, красный, желтый и зеленый сигналы светофора, сменяясь, отбрасывали дрожащие разноцветные блики на залитую водой дорогу, а воздух пропитался речной свежестью – запахом, рожденным высоким приливом. Лондон, похоже, засыпает лишь на пару часов – с двух до четырех, – да и этот сон у него очень поверхностный. Зато теперь столица медленно пробуждалась, и, наводняя город, появлялись небольшие группки направлявшихся по делам рабочих.

Обычно материалы с места преступления из Суффолка отсылали в лабораторию судмедэкспертизы в Хантингдоне, но на этот раз она была перегружена. А в Ламбете могли сделать все вне очереди, что и требовалось Дэлглишу. В лаборатории его хорошо знали и тепло приветствовали. Коммандера ожидала доктор Анна Прескотт, старший криминалист. Она уже давала показания в суде по нескольким его делам, и Дэлглиш понимал, насколько их успех зависел от ее репутации как ученого, от убежденности, с которой она представляла свои находки в суде, от стройности изложения и от ее спокойной уверенности в ходе перекрестного допроса. Но как и все судмедэксперты, Анна не была сотрудником полиции. И если Грегори отдадут под суд, она станет свидетельствовать там в качестве независимого эксперта, верного лишь фактам.

Плащ высушили в лабораторном сушильном шкафу и разложили на одном из широченных столов под ярким светом четырех ламп. Чтобы избежать перекрестного загрязнения, тренировочный костюм Грегори убрали в другую часть лаборатории. Все волокна с тренировочного костюма извлекут с поверхности плаща с помощью липкой ленты, а затем изучат с помощью сравнительного микроскопического исследования. Если в ходе предварительного анализа обнаружат совпадение, тогда проведут ряд дальнейших сравнительных тестов, в том числе и инструментальный анализ химического состава самого волокна. Но все эти процедуры, которые займут значительное время, были в будущем. Кровь на анализ уже взяли, хотя Дэлглиш ждал отчета без особого волнения, не сомневаясь, что она принадлежит архидьякону Крэмптону. Теперь коммандер и доктор Прескотт искали волосы. Бок о бок, облачившись в маски и халаты, они склонились над плащом. И Дэлглиш подумал, что острый глаз – в высшей степени эффективный инструмент исследования. За пару секунд они нашли что искали. Два седых волоска запутались за медную цепочку у воротника плаща. Доктор Прескотт нежно и осторожно их размотала и положила в небольшой стеклянный лоток. Не теряя ни минуты, она изучила волоски под микроскопом с малым увеличением и с удовольствием констатировала:

– У обоих есть корни. А значит, появился неплохой шанс получить ДНК-профиль.

16

В семь тридцать утра два дня спустя из лаборатории позвонили в квартиру Дэлглиша с видом на Темзу. Корни волосков дали результат – ДНК принадлежала Грегори. Новость не стала для коммандера неожиданностью, но, услышав ее, он все же почувствовал легкое облегчение. Сравнительное микроскопическое исследование волокон с плаща и с тренировочного костюма выявило совпадение, но результаты заключительных тестов еще не пришли. Положив трубку, Дэлглиш задумался. Выждать или действовать не медля? Оттягивать арест он не хотел. Анализ ДНК подтвердил, что Грегори надевал плащ Рональда, а совпадение волокон могло лишь подкрепить это основное неопровержимое заключение экспертов. Можно было, конечно, позвонить в Святой Ансельм Кейт или Пирсу: оба были профессионалами и могли произвести арест. Но он чувствовал, что необходимо присутствовать там самому, и даже понимал зачем. И сам арест Грегори, и предписанные законом слова, которые коммандеру предстояло произнести, в какой-то мере смягчат боль от неудачи в последнем деле. Тогда он точно знал, кто убийца, выслушал признание, которое затем поспешно отозвали, но не добыл достаточно улик, чтобы оправдать арест. Не приехать в колледж сейчас – значит оставить что-то недоделанным, хотя Дэлглиш не до конца понимал, что именно.

Как он и ожидал, прошедшие два дня выдались более напряженными, чем обычно. Он вернулся к рабочим завалам, к проблемам, которые лежали на его собственных плечах, и к другим заботам, которые требовали его внимания, как и внимания всех старших офицеров. Полиции категорически не хватало рук. Им срочно требовались смышленые, образованные и заинтересованные люди из всех слоев населения в условиях, когда другие профессии предлагали этой пользующейся спросом социальной группе и зарплаты повыше, и престижа побольше, и стресса поменьше. Необходимо было снизить давление бюрократии и уменьшить груз канцелярской работы, повысить эффективность уголовной полиции и попытаться преодолеть коррупцию в век, когда взяткой считалась не банкнота в десять фунтов, опущенная в задний карман, а доля в огромной прибыли от незаконной торговли наркотиками.

Но теперь, хоть ненадолго, он снова поедет в Святой Ансельм. Колледж больше не был прибежищем незапятнанной добродетели и покоя, но там оставалась работа, которую надо было доделать, и люди, которых он хотел увидеть. Коммандер задумался, там ли еще Эмма Лавенхэм. Отбросив мысли о своем переполненном ежедневнике, о горах папок на столе, о запланированных встречах, он оставил сообщение заместителю комиссара и его секретарю. Потом позвонил Кейт. В Святом Ансельме все было спокойно, по мнению Кейт, даже слишком. Люди занимались повседневными делами с такой мрачной решимостью, словно под «Страшным судом» в церкви все еще лежал окровавленный труп. Ей казалось, будто все вокруг ждут конца, наполовину желанного, наполовину пугающего. Грегори не показывался. После недавнего допроса он по требованию Дэлглиша отдал свой паспорт, и можно было не опасаться, что он сбежит. Но побег и не рассматривался: в планы Грегори не входило, чтобы его с позором выволокли из какого-нибудь неприветливого заграничного убежища.

День выдался холодным, и впервые коммандер почувствовал в воздухе Лондона металлический привкус зимы. Резкий и порывистый ветер мчался по центру города, а к тому времени, как Дэлглиш добрался до шоссе А12, его порывы усилились и стали более продолжительными.

Машин было на удивление мало, только грузовики, направляющиеся в порты на восточное побережье. Коммандер вел автомобиль легко и быстро, небрежно положив руки на руль и устремив взгляд вперед. Что у него было, кроме двух седых волос – этих хрупких инструментов справедливости? Хотя их должно быть достаточно. Мыслями он перенесся от момента ареста в суд и обнаружил, что репетирует дело со стороны защиты. С ДНК-анализом не поспоришь: Грегори надевал плащ Рональда Тривза. Но защитник, скорее всего, заявит, что Грегори, когда в последний раз занимался с Тривзом, одолжил плащ, вероятно, пожаловавшись, что ему холодно, и именно в тот момент на нем был его черный тренировочный костюм. Абсолютно невероятно, но вот посчитают ли так присяжные? У Грегори был серьезный мотив, но и у остальных, включая Рафаэля, тоже. Веточку, которую нашли на полу в гостиной Рафаэля, могло незаметно занести ветром, когда юноша отправился к Питеру Бакхерсту, и обвинение наверняка додумается не раздувать этот факт. Звонок миссис Крэмптон, который поступил с аппарата в колледже, – опасный момент для защиты, но его могли сделать еще восемь человек, и Рафаэль в их числе. И потом, есть факты, которые указывают на мисс Беттертон. У нее был мотив, была возможность, но вот хватило бы у этой женщины сил, чтобы орудовать тяжелым подсвечником? Теперь уже не узнать: Агата Беттертон мертва. Грегори не обвиняли в ее убийстве, как не обвиняли и в убийстве Маргарет Манро. Ни по одному делу не было достаточно улик, чтобы оправдать этот арест.

Он доехал меньше чем за три с половиной часа. С конца подъездной дороги он увидел просторы бушующего моря, испещренные белыми бурунами вплоть до горизонта. Он остановил машину и позвонил Кейт. Примерно за полчаса до этого Грегори ушел из коттеджа и теперь гулял по пляжу.

– Жди меня у прибрежной дороги и захвати наручники, – сказал Дэлглиш. – Может, они и не понадобятся, но я не хочу рисковать.

Через несколько минут Кейт уже шла к нему. Она молча села в машину, а он так же молча развернулся и поехал к лестнице, ведущей на пляж. Теперь они видели Грегори, одинокую фигуру в твидовом пальто до щиколоток с поднятым от ветра воротником: он стоял рядом с одним из гниющих волнорезов и смотрел на море.

Галька хрустела у них под ногами, а внезапный сильный порыв ветра заставил пригнуться; ветер вцепился им в куртки, хотя его завывания были едва слышны за ревом бушующего моря. Волна за волной с грохотом разбивались о берег, взрываясь мелкими брызгами, кипя вокруг волнорезов и заставляя клубки пены плясать и крутиться на высоком галечном берегу переливающимися радужными пузырями.

Бок о бок они шли к застывшей фигуре, а Грегори, развернувшись, смотрел, как они приближаются. Когда их разделяло всего ярдов двадцать, он неторопливо ступил на край волнореза и прошел его весь до последнего столба. До беснующегося моря оставалось лишь два фута вперед и меньше фута вниз.

– Если он свалится в море, – сказал Дэлглиш, – звони в колледж. Скажи, что нужны лодка и «скорая».

Потом, так же неторопливо, он взошел на волнорез и направился к Грегори. Коммандер остановился футах в восьми, и двое мужчин оказались лицом друг к другу.

– Если пришли меня арестовать, так давайте, вот он я, – громко крикнул Грегори, но Дэлглиш едва мог расслышать его слова сквозь грохот моря. – Только придется подойти поближе. Разве вы не должны произнести весь этот нелепый вздор о праве хранить молчание? Я так понимаю, у меня есть законное право его выслушать.

Дэлглиш не стал кричать в ответ. Минуты две они стояли, молча глядя друг на друга, и коммандеру показалось, что за этот короткий промежуток времени он познал самого себя глубже, чем за полжизни. Чувство, с которым он сейчас столкнулся, было ему незнакомо: такого сильного гнева он не испытывал никогда. Тот гнев, который нахлынул на него, когда он стоял и смотрел на тело архидьякона, был ничто в сравнении с этой сокрушительной эмоцией. Не сказать, что она ему не понравилась или что он ей не доверял, он просто смирился с ее мощью. Он понял, почему так не хотел смотреть Грегори в лицо, когда их отделял лишь небольшой стол в комнате для допросов. Став поодаль, он дистанцировался не только от физического присутствия своего противника. Но теперь коммандер не мог себе этого позволить.

Дэлглиш никогда не считал свою работу крестовым походом. Он знавал детективов, у которых вид жертвы – в момент, когда его или ее настигло небытие, – оставлял такой мощный след, что этот образ можно было изгнать из сердца лишь во время ареста. Некоторые даже заключали сделки с судьбой: не пили, не ходили в пабы и ничего не праздновали, пока не схватят убийцу. Их жалость и негодование он разделял, а вот потребность в личном участии и антагонизме – нет. Коммандер считал расследование профессиональным и интеллектуальным служением истине. Но сейчас его чувства были иными. Дело не только в том, что Грегори осквернил место, где он был счастлив (он горько спросил самого себя, какой же благодатью счастье Адама Дэлглиша осенило колледж Святого Ансельма). Дело не в том, что он почитал отца Мартина и не мог забыть охваченное ужасом лицо священника, когда тот оторвался от тела Крэмптона. И не в том, что темный локон дрожащей у коммандера в руках Эммы нежно коснулся его щеки – пусть так ненадолго, что сложно поверить, были ли эти объятия вообще. Захватившее его целиком чувство имело еще одну, более примитивную, более низкую причину. Грегори спланировал и совершил убийство, когда он, Дэлглиш, спал всего в пятидесяти ярдах. А теперь собирался торжествовать победу: довольный, он выходит в море, в свою обожаемую стихию, навстречу мягкой смерти от холода и усталости. Спланировал он и еще один шаг. Коммандер мог читать мысли Грегори так же ясно, как, он знал, Грегори читает его. Он собирался захватить с собой своего противника. Если Грегори войдет в воду, войдет и Дэлглиш. Выбора не было. Он не смог бы жить, зная, что стоял и смотрел, как кто-то плывет навстречу смерти. И он рискнет жизнью не ради сострадания или человечности, а из упрямства и гордости.

Он прикинул соотношение сил. Физически они, скорее всего, были равны, но плавал Грегори лучше. В такой мучительно холодной воде никто не продержится долго, но если помощь придет быстро – а она придет, – они смогут выжить. Он задался вопросом, не стоит ли обернуться и отдать Кейт приказ позвонить в колледж, чтобы спустили на воду спасательную лодку, но передумал: если Грегори услышит, как по дорожке вдоль утесов мчатся авто, он не станет колебаться. А сейчас оставался пусть и слабый, но шанс, что он откажется от своей идеи. Хотя Дэлглиш понимал, какое у Грегори подавляющее преимущество: ведь умереть мечтал только один из них.

Они стояли, стояли… А потом, совершенно естественным жестом, словно был летний денек и синее море переливалось серебром в сиянии солнца, Грегори скинул пальто и нырнул.

Для Кейт эти две минуты противостояния тянулись вечность. Она замерла, будто у нее застыл каждый мускул, не отрывая взгляда от двух неподвижных фигур. Невольно, но с осторожностью она стала постепенно продвигаться вперед.

Прилив захлестывал ноги, но девушка не чувствовала его холодных укусов. Она поняла, что, ругаясь, бормочет сквозь сжатые зубы: «Назад, отойди назад. Оставь его в покое». Она вкладывала в реплики столько убеждения, что, без сомнения, должна была достучаться до несгибаемой спины Дэлглиша. Но теперь, когда все произошло, она могла действовать. Кейт набрала номер колледжа и услышала сигнал соединения. Трубку никто не брал, и она обнаружила, что выражается такой нецензурной бранью, какая обычно была ей не свойственна. Шли гудки. А потом она услышала, как сдержанно ответил отец Себастьян.

– Отец, это Кейт Мискин. – Она старалась говорить спокойно. – Мы на пляже. Дэлглиш и Грегори в воде. Нужны лодка и «скорая». Быстро.

Отец Себастьян не стал задавать вопросов, а просто сказал:

– Стойте там, где стоите, чтобы отметить место. Мы идем.

Теперь пришлось ждать подольше, но на этот раз девушка засекла время. Через три с четвертью минуты она услышала звуки приближающихся машин. Вглядываясь в бушующее море, она больше не видела соперников. Кейт подбежала к краю волнореза и встала там, где стоял Грегори, не замечая ни захлестывающих волн, ни резких ударов ветра. Внезапно она их разглядела – две головы, седая и темная, всего в паре ярдов от нее. Затем отполированная дуга волны и россыпь брызг скрыли их из виду.

Важно было по возможности не упускать мужчин из виду, но она все-таки изредка бросала взгляд на лестницу. Инспектор слышала, что приехала не одна машина, но смогла рассмотреть только «лэнд-ровер», припаркованный на краю утеса.

Казалось, прибыл весь колледж. Все работали быстро и слаженно. Распахнулась дверь сарая, и на песчаном скате пляжа развернулась дощатая стартовая площадка. На нее вытолкнули надувную лодку с жестким корпусом, потом подняли, по трое мужчин с каждой стороны. Они побежали к кромке воды. Кейт поняла, что в лодку садятся Пилбим и Генри Блоксэм, и слегка удивилась, так как на месте Генри ожидала увидеть более сильного на первый взгляд Стивена Морби. Возможно, Генри был более опытным моряком. Казалось, что они не смогут спустить это суденышко на беснующуюся воду, но через несколько секунд она услышала рев навесного мотора, и они вышли в море, а потом по широкой дуге направились к ней.

Кейт на мгновение вновь заметила головы и показала на них. Теперь ни пловцов, ни лодки не было видно, они появлялись в поле зрения, только когда их поднимало на гребне волны. Больше она сделать ничего не могла и развернулась, чтобы присоединиться к людям, бегущим по пляжу. Рафаэль нес свернутый канат, отец Перегрин – спасательный жилет, а Пирс и Роббинс тащили на плечах пару свернутых брезентовых носилок. Миссис Пилбим и Эмма тоже были здесь: у первой в руках была аптечка, а у второй – полотенца и куча разноцветных одеял. Все они сбились вместе небольшой группой и уставились на море.

Теперь лодка плыла обратно. Стал лучше слышен звук мотора, а затем внезапно показалась и она сама, взмыв на гребне, а потом нырнув во впадину.

– Их достали, – сказал Рафаэль. – На борту четверо.

Они приближались теперь уже довольно энергично, но казалось, что лодка не выдержит столь бурного натиска моря. А потом произошло худшее. Мотор заглох, и все увидели, как Пилбим в отчаянии склонился над ним. Беспомощную лодку кидало из стороны в сторону словно детскую игрушку. Внезапно в двадцати ярдах от берега она взмыла вверх, на пару секунд замерла, приняв почти вертикальное положение, и опрокинулась.

Рафаэль уже привязал конец каната к одной из опор волнореза и теперь, зафиксировав другой конец на поясе, вошел в море. Стивен Морби, Пирс и Роббинс последовали за ним. Отец Перегрин, скинув сутану, бросился в волны, словно бушующее море было его родной стихией. Генри и Пилбим пытались с помощью Роббинса добраться до берега. Отец Перегрин и Рафаэль подхватили Дэлглиша, Стивен и Пирс – Грегори. Через несколько секунд их выбросило на галечную отмель, куда уже спешили отец Себастьян вместе с отцом Мартином, чтобы помочь вытащить мужчин на берег. Потом пришел черед Пилбима и Генри. Теперь они лежали, тяжело дыша, и о них разбивались волны. Без сознания был только Дэлглиш. Подбежав к нему, Кейт увидела, что он разбил голову о волнорез и кровь, перемешиваясь с морской водой, растекалась по его разорванной рубашке. А на шее, красные как струящаяся кровь, отпечатались следы пальцев Грегори. Кейт стянула с Дэлглиша рубашку и зажала рану.

– Давайте я, мисс, – предложила миссис Пилбим. – У меня есть бинты.

Но тут вмешался Морби:

– Его нужно откачать. – И, перевернув Дэлглиша, он начал реанимацию.

Немного поодаль в одних трусах сидел Грегори, обхватив голову руками и пытаясь отдышаться. За ним присматривал Роббинс.

– Укройте его одеялами и напоите чем-нибудь горячим, – сказала Кейт Пирсу. – А как только достаточно согреется и станет осознавать происходящее, предъявите обвинение. И наденьте наручники. Не будем рисковать. Кстати, к основному обвинению добавьте еще покушение на убийство.

Она снова повернулась к Дэлглишу. Того внезапно стало рвать, и, извергая воду и кровь, он бормотал что-то нечленораздельное. В этот момент Кейт впервые обратила внимание, что возле него на коленях стоит Эмма Лавенхэм с белым как снег лицом. Она не произнесла ни слова, но, перехватив взгляд Кейт, встала и немного отодвинулась, словно осознав, что здесь ей места нет.

«Скорая» все не ехала, и они не знали, сколько времени она будет добираться. Пирс и Морби положили Дэлглиша на носилки и потащили к машинам. Отец Мартин шел с ним рядом.

Побывавшие в воде мужчины стояли, дрожа, завернутые в полотенца, передавая из рук в руки термос, а потом направились к лестнице. И тут облака рассеялись, и пляж осветил слабый луч солнца.

Засмотревшись на то, как юноши вытирают мокрые волосы и бегают, разгоняя кровь, чтобы согреться, Кейт на секунду представила, что это обычная летняя вечеринка, и в любой момент парни станут носиться друг за другом по пляжу.

Они добрались до вершины утеса и погрузили носилки в «лэнд-ровер». Вдруг Кейт поняла, что рядом идет Эмма Лавенхэм.

– С ним все будет в порядке? – спросила девушка.

– Жить будет. Он крепкий. Раны на голове сильно кровоточили, но, похоже, они неглубокие. Через несколько дней его выпишут, и он вернется в Лондон. Мы все вернемся.

– Я сегодня вечером уезжаю в Кембридж, – сказала Эмма. – Попрощайтесь, пожалуйста, за меня и передайте мои наилучшие пожелания.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и примкнула к небольшой группке студентов. Роббинс засунул Грегори – в наручниках, закутанного в одеяла – в «альфа-ромео». Пирс подошел к Кейт, и они оба посмотрели вслед Эмме.

– Вечером она едет в Кембридж, – сказала Кейт. – А почему, собственно, и нет? Ее место там.

– А где же твое место? – поинтересовался Пирс.

Это был риторический вопрос, но Кейт ответила:

– Рядом с тобой, с Роббинсом и с боссом. А ты что подумал? В конце концов, это моя работа.