В последний раз Дэлглиш отправился в колледж Святого Ансельма погожим апрельским днем. Небо, море и пробуждающаяся земля, словно сговорившись, мягко светились неизменной красотой. Он ехал, сложив крышу машины, а воздух бил ему в лицо, принося ностальгический сладкий аромат апреля его детства и юности. Выезжал он не без опасений, но сумел оставить их позади вместе с последним восточным пригородом, и теперь его внутренний настрой совпадал со спокойствием дня.

От отца Мартина пришло письмо, в котором он сердечно приглашал коммандера навестить их теперь, когда колледж официально закрыли. Священник писал:

Будет хорошо, если удастся попрощаться с друзьями перед тем, как мы все разъедемся, и мы надеемся, что в эти апрельские выходные к нам приедет и Эмма.

Он хотел, чтобы Дэлглиш понял, что она будет там. Интересно, ее он тоже предупредил? И если так, вдруг она решит не приезжать?

Наконец показался знакомый поворот, который было бы легко пропустить, если бы не увитый плющом ясень. Палисадники перед коттеджами-близнецами были усеяны нарциссами, яркость которых резко контрастировала с приглушенной желтизной примул, кучками растущих на газоне. Изгороди, тянувшиеся по обе стороны дороги, давали первые зеленые побеги, а дальше, с воодушевлением в сердце, он увидел море: тихими полосками переливающейся голубизны оно простиралось к багровому горизонту. Высоко над головой невидимый и почти неслышный истребитель растрепал свою белую ленту по ясному небу, в сиянии которого ставшее молочно-голубым озеро выглядело дружелюбно и мирно. Коммандер представил, как под тихой его поверхностью скользят переливающиеся рыбы. Шторм, разразившийся в ночь убийства Крэмптона, разбил последние останки затонувшего корабля, исчез даже черный деревянный киль, и между галечной насыпью и морем растянулась нехоженая отмель. Но в такое утро даже столь явное доказательство истребляющего могущества времени не огорчало Дэлглиша.

Не доезжая до поворота на север, коммандер подъехал к краю утеса и выключил зажигание. Нужно было еще раз перечитать письмо. Оно пришло за неделю до того, как Грегори получил пожизненный срок за убийство архидьякона Крэмптона. Написанное твердой рукой, аккуратно и без наклона. Адреса на конверте не было, только имя Дэлглиша.

Хочу извиниться за почтовую бумагу, которую, как вы понимаете, не я выбирал. К этому моменту вам уже сообщат, что я изменил решение и признал себя виновным. Я мог бы заявить, что сделал это, чтобы избавить наших трогательных глупцов – отца Мартина и отца Джона – от сурового испытания свидетельствовать в пользу обвинения или из-за нежелания поставить сына или Эмму Лавенхэм под удар бесчеловечной изобретательности моего адвоката. Вы поймете меня лучше. Я боялся, что на Рафаэля может лечь тень подозрения, отравив всю его жизнь.

На мой взгляд, был неплохой шанс, что меня признают невиновным. Блеск моего адвоката почти прямо пропорционален размеру его гонорара, и он достаточно рано дал понять, что убежден – я выйду сухим из воды. (Хотя, конечно, он очень старался не использовать именно эти слова.) Ведь я истинный представитель среднего класса и такой приличный человек.

Я планировал, что меня оправдают, если дело дойдет до суда, и ни капли не сомневался, что все получится. Но я собирался убить Крэмптона в ночь, когда Рафаэля не будет в колледже. И даже, как вы знаете, подстраховался: заглянул к нему, чтобы проверить, уехал он или нет.

Пошел бы я на убийство, если бы он оказался в комнате? Мой ответ – нет. Точно не той ночью, а может быть, и никогда. Маловероятно, что все необходимые для успеха обстоятельства случайным образом сошлись бы еще раз. Знаете, мне кажется занятным тот факт, что Крэмптон умер потому, что Рафаэль проявил доброту по отношению к больному другу. Я отмечал и раньше, что зло часто проистекает из добра. Как сын священника вы в состоянии глубже копнуть этот теологический парадокс.

У людей, которые, как и мы, живут в эпоху умирающей культуры, есть три пути. Можно попытаться предотвратить этот закат, уподобившись детям, которые строят замок на песке перед надвигающимся приливом. Можно не обращать внимания на то, что гибнут красота, образованность, искусство и интеллектуальная целостность, и находить покой в собственных утешениях. Несколько лет я и сам пытался жить так же. В-третьих, можно стать варварами и забрать свою часть добычи. Этот путь самый распространенный, в конце концов его я и предпочел. Мой сын не выбирал себе бога. Мальчик с рождения находился во власти этих священников. А я хотел предоставить ему альтернативу, показать современное божество – деньги. Теперь они у него есть, и он поймет, что не сможет от них отказаться, во всяком случае, не полностью. Он останется богатым человеком, а время покажет, останется ли он священником.

Думаю, мне нечего рассказать про убийство – вы и так все знаете. Моя анонимка сэру Элреду была, конечно, задумана, чтобы доставить неприятности Святому Ансельму и Себастьяну Мореллу. Как я мог ожидать, что она приведет в колледж самого прославленного из детективов Скотланд-Ярда?

Но ваше присутствие нисколько меня не отпугнуло, лишь добавило сложности. Мой план заманить архидьякона в церковь сработал замечательно: он горел желанием сам взглянуть на ту мерзость, что я описал. Банка с черной краской и кисть дожидались в святилище, и признаюсь, мне было приятно уродовать «Страшный суд». Жаль, что у Крэмптона не хватило времени, чтобы насладиться моим мастерством.

Наверное, вы задаетесь вопросом о тех двух смертях, в которых меня не обвинили. Первая – смерть Маргарет Манро от удушья – была необходимостью. Много думать здесь не пришлось, и умерла она легко, почти естественно. Несчастная женщина, ей, вероятно, оставалось жить всего ничего, просто на тот момент она представляла собой угрозу. Ей было все равно, станет ли жизнь короче на день, на месяц или на год. А мне было важно.

Я планировал рассказать Рафаэлю, кто его отец, только после того, как Святой Ансельм закроют и утихнет ажиотаж. Но вы, конечно, давно поняли всю суть моего плана. Нужно было убить Крэмптона, одновременно бросить подозрение на колледж и при этом не оставить неопровержимых доказательств против себя. Я хотел, чтобы колледж закрыли, и побыстрее, желательно, до того, как мой сын станет священником. И мне было нужно, чтобы он сохранил право наследования. Должен признаться, я также получал удовольствие, предвкушая позорный провал карьеры Себастьяна Морелла под гнетом подозрений. Ведь он сделал все, чтобы моя закончилась именно так.

Вероятно, вас интересует прискорбная смерть Агаты Беттертон, еще одной несчастной женщины. Здесь просто неожиданно выпал шанс, и я им воспользовался. Возможно, вам казалось, что она с лестницы слышала, как я звонил миссис Крэмптон. Это не так. Тогда она меня не видела. Однако мисс Беттертон заметила меня в ночь убийства, когда я возвращал ключи. Тогда я не мог ее убить и решил подождать. В конце концов, ее все считали сумасшедшей. Даже если бы она обвинила меня в том, что я был в здании после полуночи, сомневаюсь, что ее слова имели бы такой же вес, как и мои. Но все произошло несколько иначе: она пришла ко мне в воскресенье вечером и сказала, что мой секрет в безопасности. Она никогда не отличалась ясностью ума, но дала понять, что тот, кто убил архидьякона Крэмптона, мог ее не опасаться. Слишком большой риск для меня.

Вы ведь понимаете, что не сможете доказать ни одну из этих смертей? Одного мотива недостаточно. А если это признание будет использовано против меня, я от него откажусь.

Я узнал кое-что неожиданное про убийство в частности и про насилие в общем. Вам, Дэлглиш, это, наверное, известно: в конце концов, вы эксперт в подобных делах. Но лично я нашел это интересным. Первый удар я нанес умышленно, не обошлось без естественной брезгливости и некоего отвращения, тут пришлось собрать всю волю в кулак. Я мыслил четко и однозначно: мне нужно, чтобы этот человек умер, и это самый эффективный способ его убить. Я рассчитывал обойтись одним ударом, максимум двумя, но уже после первого меня захлестнула волна адреналина. Жажда насилия взяла верх, и я продолжал наносить удары, уже бессознательно. И даже если бы в тот момент появились вы, сомневаюсь, что я смог бы остановиться. Первобытный инстинкт убийства берет верх не тогда, когда вы замышляете насилие. Он захватывает, когда вы наносите первый удар.

После ареста я не видел сына. Он не желает со мной встречаться, и сомнений нет – это к лучшему. Всю жизнь я прожил без чувства привязанности, и как-то неловко позволять себе его сейчас.

На этом письмо заканчивалось. Отложив его в сторону, Дэлглиш подумал, как Грегори выдержит заключение, которое может продлиться десятилетия. Хотя если дать ему книги, то, скорее всего, он выдержит. А вдруг именно сейчас он смотрит в окно из-за решетки и хочет вдохнуть свежесть этого весеннего дня?

Дэлглиш завел автомобиль и поехал прямиком в колледж. Открытая нараспашку парадная дверь впускала внутрь солнечный свет, и он сделал шаг в пустоту коридора. У подножия статуи Девы Марии все еще горела лампа, в воздухе витал слабый церковный запах ладана, мебельной политуры и старинных книг. Но складывалось впечатление, что дом уже частично оголен и покорно ожидает неизбежного конца.

Звука шагов коммандер не расслышал, но внезапно осознал чье-то присутствие и, подняв голову, увидел, что наверху лестницы стоит отец Себастьян.

– Доброе утро, Адам, поднимайтесь, прошу вас, – позвал он.

Дэлглиш подумал, что директор впервые назвал его по имени.

Войдя за ним в кабинет, Дэлглиш отметил некоторые изменения. Над камином больше не висела картина Бёрн-Джонса, буфет тоже исчез. Слегка изменился и отец Себастьян: снял сутану и теперь носил костюм с пасторским воротником. Он стал выглядеть старше – своеобразная плата за пережитое. Однако строгие и красивые черты нисколько не утратили властности и уверенности, кое-что даже прибавилось: сдержанная радость успеха. Он получил должность заведующего кафедрой в университете, престижное место, именно то, чего он, должно быть, желал. Дэлглиш поздравил его.

– Спасибо, – поблагодарил Морелл. – Хотя говорят, что возвращаться – плохая примета, я надеюсь, что мое будущее и будущее университета докажут обратное.

Они присели и несколько минут беседовали, проявляя необходимую вежливость. Не в характере Морелла было чувствовать себя неловко, но Дэлглиш ощущал: священнику еще досаждала неприятная мысль, что сидящий напротив человек когда-то считал его возможным подозреваемым в убийстве. Коммандер сомневался, что Морелл забудет или простит ему унижение, которое испытал, когда снимали отпечатки пальцев. Тем не менее сейчас, словно чувствуя признательность, бывший директор рассказал Дэлглишу о том, что произошло в колледже.

– Всем студентам нашли места в других теологических колледжах. А четверых из них, с которыми вы познакомились, когда был убит архидьякон, приняли в Каддесдон или колледж Святого Стефана, в Оксфорд.

– Так Рафаэль собирается пройти посвящение? – удивился Дэлглиш.

– Конечно. А вы думали, будет иначе? – И добавил после паузы: – Рафаэль проявил щедрость, но он все же останется богатым человеком.

Морелл продолжал рассказывать о священниках, причем более откровенно, чем ожидал Дэлглиш. Отец Перегрин принял должность хранителя библиотечного архива в Риме, в городе, в который он всегда страстно желал вернуться. Отцу Джону предложили работу капеллана в женском монастыре возле Скарборо. Так как священник сидел за совращение малолетних, ему предписывалось регистрировать любую смену адреса, и было похоже, что женский монастырь станет ему таким же надежным убежищем, как и колледж Святого Ансельма. Дэлглиш, еле сдержав улыбку, согласился про себя, что более подходящее место сложно даже представить. Отец Мартин покупал дом в Норидже и переезжал туда вместе с Пилбимами, которые будут присматривать за священником, а после смерти унаследуют дом. Хотя право Рафаэля на наследование подтвердили, юридический статус был запутан, и предстояло во многом разобраться, включая вопрос, отойдет ли церковь местному духовенству, или ее придется секуляризировать. Рафаэль побеспокоился о том, чтобы ван дер Вейден остался запрестольным образом, и картине подыскивали подходящий храм. Пока ее вместе с серебром держали в банковском хранилище. А еще Рафаэль решил передать Пилбимам их коттедж, а Эрику Сертису – его. Главное здание продали центру медитации и нетрадиционной медицины. В тоне, которым об этом сообщил отец Себастьян, проскальзывала неприязнь, но Дэлглиш догадался, что, по мысли священника, все могло быть и хуже. Между тем четверо священников и персонал по просьбе попечителей временно оставались в колледже до передачи здания.

Когда стало понятно, что разговор окончен, Дэлглиш протянул отцу Себастьяну письмо Грегори со словами:

– Думаю, у вас есть право кое-что узнать.

Отец Себастьян читал молча.

– Спасибо, – сказал он в конце, свернув письмо и отдав его Дэлглишу. – Удивительно, как человек, который любил язык и литературу одной из самых великих мировых культур, унизился до столь дешевого самооправдания. Мне говорили, что все без исключения убийцы заносчивы, но эта заносчивость почти роднит его с мильтоновским Сатаной. «Прощай, раскаянье, прощай, Добро! Отныне, Зло, моим ты благом стань». Интересно, когда он в последний раз перечитывал «Потерянный рай»? Архидьякон Крэмптон, критикуя меня, в чем-то оказался прав. Мне следовало бы посерьезнее отбирать тех людей, которых я приглашал здесь работать. Вы же останетесь на ночь, я полагаю?

– Да, отец.

– Мы все очень рады. Надеюсь, вам будет удобно.

Отец Себастьян не стал провожать Дэлглиша в его старые апартаменты в «Иерониме», а позвал миссис Пилбим и передал ключи. Миссис Пилбим оказалась необычно словоохотливой и тщательно проверила, чтобы у Дэлглиша было все необходимое. Казалось, она не очень хочет уезжать.

– Отец Себастьян расскажет вам, что тут происходит. Нас с Реджем не особенно радует идея нетрадиционной медицины. Впрочем, люди, которые заезжают, похоже, довольно безобидны. Хотят, чтобы мы остались на этой работе, как и Эрик Сертис. Его это вполне устраивает, но мы с Реджем давно живем со священниками и не хотим привыкать к незнакомцам. Мистер Рафаэль говорит, что мы можем продать коттедж. Может, мы так и поступим и отложим кое-что на старость. Отец Мартин, наверное, сказал вам, что мы думаем переехать с ним в Норидж. Он нашел очень хороший домик, там для него отличный кабинет и достаточно места для нас троих. Не верите же вы, что отец Мартин будет сам себя обслуживать? Это в его-то восемьдесят? К тому же пожить в свое удовольствие ему только на пользу – да и нам тоже. Вам что-нибудь еще сейчас нужно, мистер Дэлглиш? Отец Мартин будет рад вас видеть. Он сейчас на пляже. Мистер Рафаэль приехал на выходные, и мисс Лавенхэм тоже здесь.

Дэлглиш оставил «ягуар» позади колледжа и отправился на прогулку к озеру. Издалека он заметил, как в коттедже Святого Иоанна свободно бродят по мысу свиньи. А еще показалось, что их стало больше. Очевидно, даже свиньи понимали: все меняется.

Дэлглиш пошел по тропинке вдоль утеса к озеру. С вершины лестницы он смог наконец увидеть все побережье. Три фигуры, казалось, почти умышленно дистанцировались друг от друга. К северу он разглядел Эмму: она примостилась на камнях, склонившись над книгой. На одном из ближайших волнорезов сидел Рафаэль, болтая ногами в воде и глядя на море. А поближе, на песчаном клочке, отец Мартин, похоже, пытался развести костер.

Услышав хруст шагов Дэлглиша по гальке, он поднялся с трудом, опираясь на палку, и улыбнулся.

– Адам! Я рад, что ты смог приехать. Ты уже видел отца Себастьяна?

– Да, и поздравил его с назначением.

– Он всегда этого хотел, – сказал отец Мартин, – и знал, что должность освободится осенью. Но, конечно, он не смог бы принять это предложение, если бы колледж Святого Ансельма не закрыли.

Старый священник вновь присел, вернувшись к своему занятию. Дэлглиш увидел, что он выкопал в песке неглубокую ямку и теперь выкладывает вокруг невысокую стену из камней. Рядом лежала холщовая сумка и коробок спичек.

– Ты счастлив, Адам? – спросил отец Мартин, не прекращая работы.

– На здоровье не жалуюсь, работу люблю, еды хватает, комфорта тоже, если нужно, могу себе позволить шикануть. А еще у меня есть поэзия. Учитывая, как живут три четверти бедняков, населяющих этот мир, разве несчастье в моем случае не было бы извращенным излишеством?

– Наверное, даже грехом, который в любом случае надо гнать от себя подальше. Если мы не можем прославлять Господа так, как он того заслуживает, по крайней мере мы можем быть ему благодарны. А тебе этого всего достаточно?

– Вы будете читать мне нотации, отец?

– Нет, что ты, не собираюсь даже поучать. Мне бы хотелось, чтобы ты женился, Адам, или по крайней мере нашел того, с кем будешь не одинок. Я знаю, твоя жена умерла в родах. Должно быть, ты все еще скорбишь. Но нельзя отвергать любовь, не следует этого даже желать. Прости, если я веду себя несколько равнодушно или дерзко, но скорбь нельзя расценивать как индульгенцию.

– Отец, не скорбь оставляет меня в одиночестве, а эгоизм. Я ценю уединение, не хочу испытывать боль и не жажду нести ответственность за чужое счастье. И не говорите, что боль пойдет на пользу моим стихам. Это я и сам знаю. Но боли мне достаточно на работе. – Он замолчал, а потом продолжил: – Из вас получился неважный сват. Вы же знаете, я ей не нужен. Слишком стар, слишком замкнут, слишком свободен от обязательств, а может, и руки слишком запятнаны кровью.

Отец Мартин отобрал гладкий круглый камень и аккуратно нашел ему место. Своему занятию он предавался с детским восторгом.

– И в Кембридже наверняка у нее кто-то есть, – добавил Дэлглиш.

– У такой-то женщины наверняка есть. В Кембридже или где-нибудь в другом месте. Значит, тебе придется потрудиться и не спасовать перед возможной неудачей. Хоть какой-то сдвиг в твоей жизни. Давай, Адам, дерзай.

Эти слова прозвучали как напутствие, и Дэлглиш, поднявшись, посмотрел туда, где сидела Эмма. Он увидел, что она тоже встала и пошла к морю. Их разделяло только пятьдесят ярдов. Коммандер решил подождать, и если девушка к нему подойдет, даже всего лишь попрощаться, это уже будет что-то означать. А потом он неожиданно понял, что с его стороны это малодушно и неучтиво. Нужно решиться на первый шаг. Он направился к кромке моря. Листочек бумаги с шестью написанными строчками по-прежнему лежал в кармане. Он вытащил его и разорвал на мелкие клочки, бросил все в нахлынувшую волну и смотрел, как они медленно исчезают в морской пене. Дэлглиш вновь развернулся к Эмме, но как только шагнул к ней, заметил, что она тоже развернулась и уже идет к нему по полоске сухого песка между галькой и отступающим приливом. Девушка подошла ближе. Они молча стояли плечом к плечу и смотрели на море.

– А кто такая Сэди?

Его удивил этот вопрос.

– Почему ты спрашиваешь?

– Когда ты приходил в себя, то говорил, что она тебя ждет.

«Бог мой, – подумал Дэлглиш, – должно быть, я выглядел крайне паршиво: вытащили полуголого на гальку, в крови, в песке, рвет кровью с водой, лопочу что-то и рыгаю».

– Сэди была очаровательной. Она объяснила мне, что хотя поэзия и стала моей страстью, не стоит на ней зацикливаться. Для своих пятнадцати с половиной Сэди оказалась весьма мудра.

Коммандеру послышался тихий довольный смешок, но его тут же подхватил налетевший внезапно ветер. В его возрасте глупо чувствовать нерешительность. Вновь испытать такие сильные эмоции было одновременно и унизительно, как в юности, и необъяснимо приятно. Однако требовалось что-то сказать. И уже в тот момент, когда слова подхватил легкий бриз, он оценил всю их банальность и нелепость.

– Я бы очень хотел снова с тобой увидеться, – произнес он, – если эта идея не вызывает у тебя отторжения. Я думал – надеялся, – что мы могли бы узнать друг друга получше.

Он отругал себя, что выразился как дантист, назначающий прием. Но, увидев выражение ее лица, захотел закричать в голос.

– Между Лондоном и Кембриджем сейчас часто ходят поезда, – серьезно заявила она. – В обоих направлениях.

И протянула руку.

Отец Мартин закончил воздвигать свой очаг, достал из холщовой сумки газету и набил ею ямку. Потом положил сверху папирус и, склонившись, чиркнул спичкой. Бумага тут же вспыхнула: языки пламени накинулись на папирус словно на жертву. На минуту жар стал так невыносим, что священнику пришлось сделать шаг назад. К нему подошел Рафаэль и молча встал рядом, наблюдая за огнем.

– Что вы сжигаете, отец?

– Так, один документ. Кое-кого он уже ввел во грех, может искусить и других. Пришло время от него избавиться.

Повисло молчание, а потом Рафаэль проговорил:

– Я не стану плохим священником.

И отец Мартин, человек, который меньше всех был склонен к демонстративности, просто положил руку ему на плечо.

– Ты прав, сын мой. Я думаю, ты станешь хорошим священником.

А потом они вместе молча смотрели, как затухает огонь и над морем плывет последнее слабое облачко белого дыма.