1

После повечерия архидьякон задерживаться не стал. Молча переодевшись с отцом Себастьяном в ризнице, он буркнул «доброй ночи» и вышел в открытую ветрам галерею.

Двор представлял собой водоворот шума и ярости. Только начавшийся дождь уже прекратился, но сильный юго-восточный ветер, набирая силу, налетал порывами и кружил вокруг каштана, шуршал в вышине листвой и гнул толстые ветви так, что они взмывали вверх и опускались вниз с величавой неторопливостью траурного танца. Более хрупкие ветки и веточки ломались, падая на булыжники словно палки от использованных фейерверков. Облетевшие листья катались и крутились по двору, и хотя до южной галереи они еще не добрались, но уже скопились влажной кучей перед дверью в ризницу и у стены северной галереи.

У входа в колледж архидьякон отскоблил несколько листиков, прилипших к подошвам и носкам черных туфель, и через раздевалку вышел в коридор. Несмотря на бушующий ветер, в доме оказалось удивительно тихо. Крэмптону стало интересно, где задержались четверо священников – в церкви или в ризнице. Скорее всего, собрались вместе и возмущаются его проповедью. А студенты, предположил он, уже разошлись по своим комнатам. В тихой и слегка напряженной атмо-сфере было что-то необычное, почти зловещее.

Еще не пробило половину одиннадцатого. Сна не было, но о прогулке не могло быть и речи: выбраться наружу в такую темень при сильном ветре казалось нереально и даже опасно. Священник знал, что после повечерия в Святом Ансельме принято хранить молчание, и, хотя ему не очень нравилась подобная традиция, он намеревался ее соблюсти.

Он знал, что в гостиной студентов есть телевизор, но субботние передачи не отличались высоким качеством, и ему очень не хотелось нарушать тишину. Но там можно было найти какую-нибудь книгу, и к тому же он был не против посмотреть поздние новости по Ай-ти-ви.

Когда он отворил дверь, то увидел, что в комнате кто-то есть. Моложавый мужчина, которого ему за обедом представили как Клива Стэннарда, смотрел какой-то фильм. Он развернулся и, казалось, был возмущен столь нежданным вторжением. Архидьякон несколько секунд помедлил, потом пожелал спокойной ночи, направился к двери, ведущей в подвал, и стал пробиваться через двор к «Августину».

В десять сорок Крэмптон, уже в пижаме и домашнем халате, собирался лечь спать. Он прочитал главу из Евангелия от Марка и помолился, как обычно, но сегодня вечером и то и другое было всего лишь стандартным ритуалом, проявлением традиционного благочестия. Слова Священного Писания он знал наизусть и бесшумно проговаривал их, как будто неторопливость и тщательное внимание к каждому из них могли обнажить скрытый до этого смысл.

Сняв халат, он удостоверился, что окно плотно закрыто и выдержит натиск сильного ветра, и забрался в кровать. Память лучше обуздывать действием. Но теперь, неподвижно лежа на аккуратно постеленном белье, прислушиваясь к завыванию ветра, он понимал, что сон так легко не придет. Его слишком взбудоражил этот насыщенный и богатый на неприятные события день. Наверное, стоило бы побороться с ветром и все-таки пойти прогуляться. Воспоминание о собственной проповеди отозвалось скорее удовлетворением, чем сожалением. Он тщательно готовился и произнес ее спокойно, но уверенно, с чувством. Все это требовалось сказать, и он сказал, а если проповедь еще больше настроила против него Себастьяна Морелла, если душевные страдания и неприязнь переросли во вражду, ну что ж, ничего нельзя поделать. По его мнению, он не стремился ссориться. Наоборот, предпочитал быть в хороших отношениях с теми, кого уважал.

Честолюбивый Крэмптон знал, что митру епископа не надеть, если враждовать с авторитетными членами церкви, даже если сейчас они не столь могущественны, как раньше. Да и отец Себастьян уже не имел такого влияния, как ему казалось. Архидьякон был уверен, что в этой битве сражается на стороне победителя. Но существовала еще война за принципы, которую придется развязать, если церковь Англии хочет выжить в новом тысячелетии. Хотя в этой войне борьба за закрытие колледжа Святого Ансельма станет лишь схваткой второстепенного значения, именно эта победа доставит ему настоящее удовольствие.

Тогда отчего он так расстраивался из-за Святого Ансельма? Почему чувствовал, что именно здесь, на этом открытом всем ветрам, заброшенном побережье, духовная жизнь расцветает во всей красе? Почему казалось, что над ним и над всем его прошлым ведется судебное разбирательство? Ведь не то чтобы этот колледж мог похвастаться долгой историей духовного подвига. Безусловно, церковь была средневековой – кто-то даже слышал в этом безмолвии отзвуки григорианских напевов, хотя сам архидьякон относился к такой идее скептически. Он рассматривал церковь с функциональной точки зрения: это здание, в котором поклоняются, а не место поклонения. Колледж Святого Ансельма – всего-навсего детище викторианской старой девы, у которой было слишком много денег, слишком мало здравого смысла и наблюдалась тяга к стихарям с белыми кружевами, биреттам и холостым священникам. Вполне возможно, что женщина была не совсем в своем уме. Неужели ее пагубное влияние должно сказываться на организации работы колледжа в двадцать первом веке? Просто смешно.

Он энергично пошевелил ногами в попытке ослабить стягивающую простыню. Внезапно у священника возникло желание оказаться рядом с Мюриел, развернуться к ее флегматичному, расслабленному телу и на время забыться в объятиях жены, занимаясь сексом. Но стоило ему даже в мыслях дотронуться до нее, и между ними, как часто случалось и на брачном ложе, встало воспоминание о другом теле. Он вспомнил изящные, как у ребенка, руки, острую грудь, исследующий его тело приоткрытый рот: «Тебе нравится? А так? А вот так?»

С самого начала их любовь была ошибкой, опрометчивой и предсказуемо фатальной, и сейчас он задавался вопросом, как мог настолько обмануться. Их отношения словно списали из дешевого романа. Они даже завязались в обстановке дешевого романа, на круизном судне в Средиземном море. Как-то раз знакомого церковника пригласили поучаствовать в качестве лектора в поездке по древним и историческим местам в Италии и Азии. Но тот в последний момент заболел и предложил Крэмптона в качестве замены. Священник подозревал, что организаторы не взяли бы его, если бы под рукой оказался более квалифицированный кандидат, но удача неожиданно улыбнулась именно ему. К счастью, на корабле не было компетентных ученых. Добросовестно подготовившись и прихватив с собой хорошие путеводители, священник опередил в знаниях других пассажиров. Барбара поехала в круиз с матерью и отчимом в образовательных целях. Она была самой молодой из пассажиров, и Крэмптон оказался не единственным представителем мужского пола, подпавшим под ее чары. В его глазах она выглядела скорее ребенком, нежели девятнадцатилетней девушкой, ребенком, который родился не в свое время.

Коротко стриженные смоляные волосы, низкая челка над огромными голубыми глазами, лицо сердечком и маленькие пухлые губки, мальчишеская фигурка, подчеркнутая ее любимыми короткими хлопковыми платьями рубашечного покроя, придавали ей сходство с девушками 20-х годов прошлого века. Пассажиры старшего поколения, люди тридцатых, которые живо помнили то бурное десятилетие, ностальгически вздыхали и шептались, что Барбара выглядит как молодая Клодетт Колбер. Но Крэмптону этот образ казался фальшивым. В ней не было искушенности, свойственной звездам кино, лишь детская наивность, веселость и еще ранимость, которая давала ему возможность выдавать сексуальное влечение за потребность холить, лелеять и защищать. Он не мог поверить в свою удачу, когда девушка сначала удостоила его своим расположением, а впоследствии привязалась к нему с преданностью собственника. Через три месяца они поженились. Ему было тридцать девять, а ей только исполнилось двадцать.

Получив образование в ряде школ, насаждавших веру в мультикультурализм и либеральную ортодоксальность, она ничего не знала о церкви, но была жадна до информации и обучения. И только позже он осознал, что эти отношения между учителем и ученицей были для нее крайне эротичны. Ей нравилось подчиняться, и не только физически. Но она быстро перегорала. И брак не стал исключением.

Церковь, где он в то время служил приходским священником, продала большой викторианский дом, построив на его месте современное двухэтажное строение без особых архитектурных достоинств, но очень экономичное в содержании. Барбара ожидала не такой дом.

Расточительная, своенравная, капризная, она не была – и он быстро это понял – подходящей женой для честолюбивого англиканского священника. Скорее, наоборот.

Даже секс стал причинять беспокойство. Ей прямо не терпелось, когда он падал с ног от усталости или когда на ночь изредка оставались гости. В такие моменты, когда жена шептала ласковые слова, которые легко перерастали в громкие колкости и требования, священник понимал, и от этого становилось неловко, как тонки в спальне стены. На следующее утро за завтраком она – заспанная и ликующая – появлялась в пеньюаре, откровенно кокетничала, поднимая руки так, чтобы ниспадал тонкий шелк.

Зачем она вышла за него? Ради обеспеченной жизни? Чтобы сбежать от ненавистных матери и отчима? Чтобы ласкали, заботились и баловали? Чтобы чувствовать себя в безопасности? Чтобы быть любимой?

Он все больше страшился ее непрогнозируемых капризов, вспышек необыкновенной ярости. Старался, чтобы в приходе ничего не узнали, но вскоре до него стали доходить слухи. Сгорая от стыда, он вспомнил, как к нему зашел один из церковных старост, врач по специальности.

– Конечно, ваша жена не моя пациентка, викарий, и мне не хотелось бы вмешиваться, но у нее явно проблемы. Мне кажется, вам следует обратиться за помощью к специалисту.

Но когда он предложил сходить к психиатру или хотя бы к терапевту, она, рыдая, обвинила его в том, что он пытается от нее избавиться и запрятать в психушку.

Снаружи завывание ветра, который на несколько минут поубавил свою мощь, снова выросло до ошеломляющего крещендо. Обычно ему нравилось прислушиваться к неистовству стихии, лежа в уютной кровати. Но эта небольшая и функциональная комната казалась ему не столько убежищем, сколько тюрьмой. С тех пор как умерла Барбара, он молился о прощении за то, что женился на ней, за то, что не оправдал ее надежд на любовь и понимание. Но он никогда не просил прощения за то, что желал ей смерти. Теперь, когда он лежал на этой узкой кровати, прошлое обрушилось на него всей тяжестью.

Засовы на темнице, в которую он заточил свой брак, отодвинул не он сам, не по своей воле. И видения, всплывшие в памяти, выбрал не он. Что-то на него повлияло – может, неприятная встреча с Джарвудом, а может, само это место, – и выбора не осталось.

Застыв где-то между грезой и кошмаром, он вообразил, что находится в современной безликой комнате для допросов. Затем до него дошло, что это гостиная его старого дома. Его усадили на диван между Дэлглишем и Джарвудом. Наручники не надели, пока не надели, но он знал, что его уже осудили, знал, что у них есть все необходимые доказательства. Обличающие поступки, тайно снятые на зернистую пленку, прокручивали у него перед глазами. Время от времени Дэлглиш бросал: «Остановите здесь», и Джарвуд протягивал руку. Застывало очередное изображение, которое они рассматривали молча, осуждающе. Перед архидьяконом промелькнули все незначительные промахи и проявления бессердечия, не забыли и основной жизненный провал – его любовь. И теперь, наконец, добрались до финальной части кинофильма, до самого сердца тьмы.

Он больше не был вдавлен в диван, зажатый с двух сторон обвинителями. Он переместился в кадр, чтобы заново воспроизвести все движения, все слова, заново, словно в первый раз, испытать все эмоции. Близился вечер пасмурного дня в середине октября. Последние двое суток слабый дождик мелкой моросью непрерывно падал со свинцового неба. Священник два часа навещал больных и немощных прихожан и наконец вернулся к себе. Как обычно, он добросовестно старался удовлетворить их разнообразные личные потребности. Слепой миссис Оливер нравилось, когда он читал отрывок из Библии и молился вместе с ней; старина Сэм Поссингер каждый раз отстаивал заново битву за Эль-Алламейн; миссис Полей, прикованная к своим ходункам, жаждала последних приходских слухов, а Карл Ломас, чья нога ни разу ни ступала на пол церкви Святого Ботольфа, любил посудачить о теологии и обсудить недостатки англиканской церкви.

Миссис Полей с его помощью добралась до кухни, что было непросто, приготовила чай и прихватила из банки имбирный пряник, который специально испекла для гостя. Четыре года назад, впервые оказавшись у нее дома, Крэмптон, не подумав, похвалил угощение и теперь был обречен есть его каждую неделю, так как не мог признаться, что терпеть не может пряники. Зато чай, горячий и крепкий, пришелся кстати и избавил священника от необходимости заваривать его дома.

Он припарковал свой «воксхолл-кавальер», прошел по бетонной дорожке, пересекающей рыхлый влажный газон, где гниющие лепестки роз растворялись в нескошенной траве, и вошел в парадную дверь. В доме было абсолютно тихо, и это, как всегда, пробудило мрачные предчувствия. За завтраком Барбара выглядела угрюмой и нервной, а такое возбужденное состояние и тот факт, что она не потрудилась одеться, не сулили ничего хорошего. За обедом, состоящим из супа быстрого приготовления и салата, она, все еще в халате, отодвинула от себя тарелку со словами, что устала, не может есть и лучше после обеда ляжет в постель и постарается поспать.

– А ты иди встречайся со своими скучными стариками, – раздраженно сказала она. – Тебя же только это заботит. И не тревожь меня, когда вернешься. Не хочу о них слышать. Вообще ни о чем не хочу слышать.

Он не ответил, только смотрел со смесью злости и беспомощности, как жена медленно поднимается вверх по лестнице, склонив голову словно в безысходном отчаянии, а следом волочится шелковый пояс халата.

Вернувшись домой, он закрыл за собой парадную дверь, терзаясь опасениями. Была ли она еще в кровати или подождала, пока он скроется, а потом оделась и пошла бунтовать в приход, вытворяя, как обычно, что-нибудь ужасное и унизительное? Он должен был это выяснить.

Священник тихо поднялся по лестнице. Если жена спала, он совершенно точно не хотел ее будить.

Дверь в спальню оказалась закрыта, и Крэмптон осторожно повернул ручку. В комнате царил полумрак: частично задернутые шторы прикрывали большое окно, из которого виднелся прямоугольник травы, неровной, словно на поле, треугольные клумбы сада и дальше ряды аккуратных, похожих друг на друга домиков. Он направился к кровати и, когда глаза привыкли к темноте, ясно разглядел жену. Она лежала на правом боку, одной рукой подперев щеку, а другую выпростав поверх одеяла. Нагнувшись, он услышал ее дыхание, слабое и затрудненное, почувствовал запах вина и более сильное, сладковатое, дурное зловоние, в котором распознал рвоту. На ночном столике стояла бутылка «Каберне совиньон», а рядом лежал знакомый большой пустой флакон, завинчивающаяся крышка которого валялась тут же, – флакон из-под таблеток растворимого аспирина.

Он сказал себе, что она спит, что она пьяна, что не стоит ее беспокоить. Машинально подняв бутылку вина, священник хотел оценить, сколько же она выпила, но какой-то мощный внутренний голос заставил вернуть бутылку на место. Он заметил торчащий из-под подушки носовой платок, взял его, дочиста обтер бутылку, а потом положил платок на кровать. Ему показалось, что все эти бессмысленные действия он выполнял не по своей воле. Потом он оставил жену, закрыл дверь спальни и спустился вниз. Крэмптон снова сказал себе: она спит, она пьяна, ее не стоит беспокоить. Спустя полчаса он прошел в кабинет, хладнокровно собрал бумаги для встречи в шесть часов в приходском совете и покинул дом.

Та встреча в приходском совете абсолютно вылетела у него из головы, никаких воспоминаний. Зато он помнил, как ехал в машине домой вместе с Мелвином Хопкинсом, одним из церковных старост. Он пообещал Мелвину показать последний отчет церковного комитета по социальной ответственности и предложил проехаться до своего дома. И снова перед ним промелькнула череда ярких образов. Вот он сам извиняется за то, что Барбары нет, и объясняет Мелвину, что жене нездоровится. Вот он снова поднимается в спальню, снова осторожно открывает дверь и видит в полутьме неподвижную фигуру, бутылку вина, валяющийся флакон из-под пилюль. Он снова подошел к кровати и на этот раз не услышал хрип-лого дыхания. Приложив ладонь к ее щеке, священник почувствовал, что щека холодна, и понял, что прикоснулся к смерти. Потом накатили и воспоминания, слова, услышанные или вычитанные в каких-то полузабытых источниках, но ужасные по смыслу. Когда находишь тело, лучше, если рядом кто-то есть.

Крэмптон не мог вновь пережить те события: ни как отпевали в церкви, ни как кремировали. Он не помнил ни того ни другого. Вместо этого перед глазами стояла путаница из каких-то лиц – сочувствующих, озабоченных и откровенно встревоженных; они появлялись из темноты, увеличиваясь в размерах, искаженные и гротескные. И снова возникло это ужасное лицо. Он сидел на диване, на этот раз с сержантом Джарвудом и молодым парнем в форме, который выглядел не старше, чем один из его хористов, и молчал весь допрос.

– Вот вы возвратились домой после того, как навещали своих прихожан. Сразу после пяти, по вашим словам. И что именно вы сделали, сэр?

– Я уже объяснял, сержант. Поднялся в спальню посмотреть, спит ли моя жена.

– Когда вы открыли дверь, лампа была включена?

– Нет, выключена. Шторы были почти полностью задернуты, и комната была в полутьме.

– Вы приближались к телу?

– Я уже объяснял, сержант. Я просто заглянул, увидел, что жена еще в кровати, и предположил, что она спит.

– А спать она пошла… напомните, когда это случилось?

– В обед. Где-то около половины первого. Она сказала, что не голодна и хочет пойти прилечь.

– А вам не показалось странным, что она проспала больше пяти часов?

– Нет, не показалось. Она говорила, что устала. Моя жена часто спала днем.

– А вам не пришло в голову, что ей нездоровится? Не пришло в голову подойти к кровати и посмотреть, все ли с ней в порядке? Не подумали, что ей, возможно, нужен доктор?

– Я уже объяснял – и устал это повторять, – я думал, что она спит.

– Вы заметили на столике две бутылки, вино и растворимый аспирин?

– Бутылку вина я видел. И предположил, что жена пила.

– Она взяла вино, когда поднималась наверх?

– Нет. Наверное, она спустилась за ним, когда я уже ушел из дома.

– И взяла его с собой в кровать?

– Видимо, так. В доме ведь больше никого не было. Конечно, она взяла его с собой в кровать. А как еще бутылка могла оказаться на столике?

– В этом-то и проблема, сэр. Понимаете, на бутылке нет никаких отпечатков. Вы можете это как-то объяснить?

– Естественно, не могу. Подозреваю, что она их стерла. Под подушкой лежал платок.

– Который вы смогли разглядеть, хотя не смогли увидеть перевернутый флакон?

– Я увидел его позже, когда нашел тело.

Расспросы на этом не закончились. Джарвуд возвращался снова и снова, иногда с молодым констеблем в форме, иногда один. Крэмптона бросало в дрожь от любого звонка в дверь, и он едва мог заставить себя выглянуть в окно, если видел, как по тропинке к дому решительно направляется фигура в сером пальто. Вопросы всегда были одни и те же, а ответы перестали убеждать даже его самого.

Уже по завершении следствия, когда вынесли ожидаемый вердикт о самоубийстве, травля продолжалась. За несколько недель до этого Барбару кремировали. От нее ничего не осталось, лишь пара горсток пепла, которые похоронили в углу церковного кладбища. А Джарвуд все не унимался. Никогда еще возмездие не принимало столь непривлекательную форму. Джарвуд выглядел как продавец-разносчик, очень упорный, привыкший к отказам, от которого неудачей разило, словно дурным запахом изо рта. Он был хрупкого телосложения, с землистым цветом лица, высоким костлявым лбом и темными пронырливыми глазами, а ростом наверняка едва дотягивал до полицейского норматива.

На допросе он редко смотрел прямо на Крэмптона, а сосредоточивал внимание где-то посредине, словно общался с посредником. Говорил всегда монотонным голосом, а его молчание между вопросами сочилось угрозой, которая, казалось, распространялась не только на жертву. Он редко предупреждал, что зайдет, но словно всегда знал, когда Крэмптон был дома, и с покорной настойчивостью ждал у парадной двери, пока его без слов не впускали.

На вступления он не разменивался и сразу переходил к настойчивым расспросам.

– Сэр, вы считали свой брак счастливым?

Такая наглость ввела Крэмптона в ступор, а отвечая, священник едва узнал свой искаженный голос:

– Я допускаю, что полиция в состоянии классифицировать любые отношения, даже самые священные. Вам следует выдавать анкету. Сэкономите время. Поставьте галочку в нужном месте: «очень счастливый», «счастливый», «слегка несчастливый», «несчастливый», «очень несчастливый», «убийственный».

Повисло молчание, а потом Джарвуд спросил:

– И где бы вы поставили галочку?

В конечном счете Крэмптон подал официальную жалобу старшему констеблю, и визиты прекратились. Следствие признало, что сержант Джарвуд превысил свои полномочия, в частности, тем, что приезжал один и занимался расследованием, санкций на которое никто не давал. В памяти Крэмптона этот человек остался темной, обвиняющей личностью. Ни время, ни новый приход, ни назначение на пост архидьякона, ни второй брак – ничто не могло смягчить тот нестерпимый гнев, который охватывал священника каждый раз, когда он думал о Джарвуде.

И вот сегодня этот человек объявился вновь. Крэмп-тон не мог вспомнить, что именно они наговорили друг другу, но осознавал, что излил собственное возмущение и обиду в потоке разгневанных ругательств.

С тех пор как умерла Барбара, он молился, сначала постоянно, затем периодически, прося прощения за свои грехи: раздражительность, нетерпение, нехватку любви, неумение понять и простить. Но он никогда не позволял другому греху – желанию, чтобы она умерла, – укорениться в своей голове. И получил отпущение за меньший грех – небрежность, когда, незадолго до начала следствия, встретился с терапевтом Барбары.

– Меня волнует лишь одно. Если бы я понял, когда пришел домой, что Барбара не спит, что она впала в кому, и вызвал «скорую»… Это бы что-то изменило?

И получил ответ, который отпускал все грехи:

– Учитывая, сколько она выпила и сколько таблеток приняла, нет.

Но почему именно здесь он вспомнил все свои ошибки, большие и малые? Он знал, что жена могла умереть. И надеялся, что она умрет. В глазах своего Бога, естественно, он был так же виновен в убийстве, как если бы сам растворил эти таблетки и влил смесь ей в горло, как если бы поднес бокал вина к ее губам. Как он мог служить другим людям, отпускать грехи, когда не признавал свой собственный? Как он мог сегодня выступать перед паствой, если в его душе такая чернота?

Он вытянул руку и включил прикроватный светильник. Комната наполнилась более ярким сиянием, чем тот приглушенный свет, под которым он читал вечерний отрывок из Библии. Он встал с кровати и опустился на колени, спрятав лицо в ладони. Необходимости искать нужные слова не было. Они пришли к нему естественным образом, а вместе с ними пришло обещание прощения и мира.

– Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Пока он стоял на коленях, на прикроватном столике зазвонил мобильный телефон, нарушив тишину неуместно бодрой мелодией. Этот звук прозвучал столь неожиданно, столь не к месту, что секунд пять архидьякон не мог его опознать. Затем он неуклюже поднялся на ноги и протянул руку, чтобы ответить.

2

Еще не было и пяти тридцати, как отец Мартин проснулся от собственного крика ужаса. Он подскочил в кровати и сел, застыв словно кукла, безумным взглядом уставившись в темноту. Капли пота стекали со лба и жгли глаза. Священник вытер лоб и почувствовал натянутую, ледяную кожу, словно он уже умер и окоченел. Постепенно, по мере того как отступал страх кошмара, комната приобретала очертания. Серые фигуры, более воображаемые, чем видимые, всплывали из темноты и становились привычно знакомыми: стул, комод, изножье кровати, контур рамы для картины. Шторы на четырех круглых окнах были задернуты, но из восточного он видел тонкую полоску слабого света, которая даже в самую темную ночь зависала над морем. Он знал, что начался шторм. Ветер крепчал весь вечер, а к тому времени, как священник собрался спать, завывал вокруг башни словно привидение-плакальщица. Но теперь установилось временное затишье – более зловещее, чем долгожданное, – и, застыв на кровати, он прислушивался к этой тишине. Никто не шел по лестнице, никто никого не звал.

Когда два года назад его стали мучить кошмары, он попросил, чтобы ему выделили эту маленькую круглую комнатку в южной башне, объяснив, что ему нравится вид моря и берега, а также тишина и уединение. Карабкаться по ступенькам вверх было очень утомительно, но по крайней мере он мог надеяться, что никто не услышит его ночных криков. Но отец Себастьян все равно догадался, в чем дело, или почти догадался. Отец Мартин помнил тот короткий разговор, который состоялся как-то раз после воскресной обедни.

– Вы хорошо спите, отец? – поинтересовался директор.

– Достаточно, спасибо.

– Если вас мучают кошмары, я так понимаю, этому можно помочь. Не настаиваю на психологической консультации, во всяком случае, не в общепринятом смысле, но иногда лучше поговорить о прошлом с тем, кто пережил то же самое. Говорят, помогает.

Этот разговор удивил отца Мартина. Отец Себастьян никогда не скрывал, что не доверяет психиатрам. Он говорил, что признал бы их, если бы они смогли объяснить медицинские или философские основы своей дисциплины или описать разницу между разумом и рассудком. Священника всегда поражало, как много отец Себастьян знает о том, что творится в стенах колледжа Святого Ансельма. Но он не сильно обрадовался такому разговору и не внял совету. Конечно, не он один выжил в японском лагере для военнопленных, и не его одного в преклонном возрасте мучили страхи, которые более молодой мозг способен был подавить. Отец Мартин не собирался сидеть в кругу и обсуждать пережитое с собратьями по несчастью, хотя читал, что некоторые считают это полезным. Со своей проблемой он хотел разобраться сам.

А ветер крепчал. Равномерный гул перерос в завывания, затем в яростный визг; казалось, что беснуется ожившая ярость, а не сила природы. Он заставил себя свесить ноги с кровати, сунул их в домашние тапочки и неуклюже побрел открыть окно, выходящее на восток. Сильный холодный порыв ветра, как целебный глоток, очистил рот и ноздри от вонючего зловония джунглей, заглушил человеческие стоны и крики своей безудержной какофонией, изгнал из разума худшие видения.

Его мучил всегда один и тот же кошмар. Всех заключенных выстроили в ряд смотреть, как Руперту – которого за ночь до этого снова приволокли в лагерь, – отрубят голову. После того, что с ним вытворяли, мальчик едва мог сам дойти до назначенного места и с облегчением рухнул на колени. Последним усилием воли он умудрился поднять голову, и тут опустился клинок. Две секунды голова оставалась на месте, затем медленно опрокинулась, и во все стороны брызнул красный фонтан – финальное прославление жизни. Именно этот образ ночь за ночью преследовал отца Мартина.

Когда он просыпался, его всегда мучили одни и те же вопросы. Зачем Руперт пытался бежать? Ведь он должен был понимать, что это равносильно самоубийству. Почему он ничего не рассказал? А хуже всего, почему он сам в знак протеста не сделал шаг вперед, пока клинок еще висел в воздухе, не попытался силой, пусть ее и было недостаточно, отобрать его у конвоира, и не умер вместе с другом? Любовь, которую он испытывал к Руперту, разделенная, но не получившая удовлетворения, осталась единственной любовью в его жизни. Все остальное было лишь выражением благожелательности или привычкой проявлять доброту. Несмотря на моменты счастья и даже исключительной духовной радости, внутри всегда сидела червоточина предательства. У него не было никакого права оставаться живым. Но в одном месте он мог найти столь нужный ему мир и покой.

Священник взял с прикроватного столика связку ключей, прошаркал к вешалке на двери и снял свой старый кардиган с кожаными заплатками на локтях, который надевал зимой под плащ. Поверх он накинул плащ, тихо отворил дверь и направился вниз по лестнице.

Фонарь был без надобности: на каждой лестничной площадке тускло горела лампочка, а ведущая вниз винтовая лестница, хотя и опасная, неплохо освещалась настенными светильниками. Гроза решила передохнуть, и в доме воцарилась полная тишина. Она казалась зловещей, но не оттого, что не была наполнена звуками человеческого присутствия, а из-за приглушенного стона ветра. Не верилось, что там, за закрытыми дверями, спят люди, что в этом безмолвном пространстве порой слышны поспешные шаги или мужские голоса. Казалось, тяжелая парадная дверь из дуба уже много лет закрыта и заперта на засов.

Единственная красная лампа в коридоре – у подножия статуи Девы Марии с младенцем – отбрасывала зарево на улыбающееся лицо матери и нежно подсвечивала розовым пухлые вытянутые ручонки младенца Христа. Словно в дерево вдохнули жизнь, и статуя обрела кровь и плоть. Отец Мартин в мягких тапочках прошел в раздевалку, где в ряд висели коричневые плащи – первое свидетельство того, что дом обитаем. Они казались брошенными реликвиями давно вымершего поколения. Священник отпер дверь в северную галерею, и ветер, который теперь слышался очень отчетливо, вдруг яростно взвился с удвоенной силой.

К удивлению отца Мартина, свет над задней дверью не горел, не горели и лампы вдоль галереи. Протянув руку, он нажал на выключатель и, когда стало светло, увидел, что каменный пол был весь усеян листьями. Когда священник закрывал за собой дверь, очередной порыв встряхнул большое дерево и отправил облако листьев, лежащее у ствола, извиваться и метаться вокруг него. Они кружили словно стая каких-то бурых птиц, нежно поклевывая его в щеку и ложась на плечи невесомыми перьями.

Похрустывая листьями, отец Мартин направился к двери в ризницу. Под последней лампой он задержался: нужно было найти два ключа, чтобы попасть внутрь. Он зажег свет рядом с дверью, ввел код, чтобы выключить тихий настойчивый звон сигнализации, и прошел в здание церкви. Священник потянулся вправо, чтобы включить потолочные светильники, которые располагались над нефом в два ряда. Но вдруг заметил, что горит прожектор, освещающий «Страшный суд», заливая отраженным светом западный конец церкви. Он удивился, но тревоги не испытал, и, не зажигая верхний свет, прошел вдоль северной стены. По каменному полу за ним ползла тень.

Возле картины отец Мартин в ужасе застыл, внезапно разглядев, что простиралось у его ног. Кровь никуда не исчезла. Она была прямо здесь, в том самом месте, где он искал убежища, алая, как в его кошмаре. Только она не хлестала струями мощного фонтана, а расплескалась пятнами и разлилась ручьями по каменному полу. Кровь больше не текла, но, казалось, подрагивала и становилась вязкой прямо под взглядом священника. Страшный сон продолжался. Он все еще был во власти ужаса, только на этот раз не мог проснуться и сбежать. Может, он сошел с ума. Закрыв глаза, отец Мартин стал молиться: «Боже, помоги мне». Наконец к священнику вернулся рассудок, и он заставил себя снова взглянуть на этот кошмар.

Его разум, будучи не в силах воспринять чудовищную картину целиком, отмечал детали постепенно, одну за другой. Проломленный череп, немного поодаль очки архидьякона, совершенно целые, два медных подсвечника, расставленные кем-то по обе стороны от тела будто в кощунственном презрении. Вытянутые руки архидьякона, которыми он словно пытался ухватиться за камни, казались белее и изящнее, чем при жизни. Пурпурный домашний халат был весь заляпан кровью. Наконец отец Мартин поднял глаза к картине. На танцующем дьяволе с переднего плана теперь появились очки, усы и короткая борода, дорисованная правая рука демонстрировала грубый жест. У подножия «Страшного суда» стояла баночка с черной краской, на крышке которой аккуратно лежала кисть.

Отец Мартин, пошатываясь, прошел вперед и упал на колени рядом с головой архидьякона. Он пытался помолиться, но не мог вспомнить ни слова. Внезапно он захотел увидеть людей, услышать человеческие шаги и голоса, ощутить поддержку друзей.

Почти ничего не соображая, он, шатаясь, прошел в западную часть церкви и резко дернул шнур колокола. Один раз. Колокол пропел сладко, как всегда, но священнику этот звук показался настойчивым и ужасным.

Потом он прошел к южной двери и трясущимися руками умудрился отодвинуть тяжеленные железные засовы. Ворвался ветер, принеся с собой порцию сорванных листьев. Священник оставил дверь приоткрытой и уже более уверенно вернулся назад к телу. Необходимо было кое-что сказать, и он нашел в себе силы произнести нужные слова.

Отец Мартин стоял на коленях – края его плаща пропитались кровью, – когда послышались шаги, а затем и женский голос. Рядом с ним на колени опустилась Эмма и взяла его за плечи. Он почувствовал мягкое прикосновение волос на своей щеке и почувствовал сладкий, едва ощутимый аромат кожи, который отогнал от него металлический запах крови. Священник чувствовал, что она дрожит, но голос девушки оставался спокойным.

– Пойдемте, отец, – сказала она. – Пойдемте. Все хорошо.

Но это было не так. Уже не будет все хорошо. Он попытался взглянуть на нее, но не смог поднять голову. Он смог лишь пошевелить губами.

– Боже мой, что мы наделали, – прошептал он. – Что мы наделали?

И почувствовал, как в страхе сжались ее руки. За спиной заскрипела, отворяясь, огромная южная дверь.

3

Дэлглиш обычно легко засыпал даже в незнакомом месте. Годы работы детективом приучили тело к неудобным диванам. И если поблизости имелась прикроватная лампа или фонарик, чтобы немного почитать перед сном – необходимая процедура, – его мозг обычно выбрасывал из головы произошедшие события так же легко, как отключал уставшие конечности. Но сегодня все пошло не так. Хотя комната располагала ко сну: кровать не мягкая, но удобная, лампа на нужной для чтения высоте, хорошее постельное белье. Он взялся за экземпляр «Беовульфа» в переводе Шеймаса Хини и упорно старался прочитать первые пять страниц, словно это был какой-то укоренившийся ритуал, а не долгожданное удовольствие. Вскоре поэтические строки его увлекли, и он зачитался аж до одиннадцати, потом выключил лампу и устроился спать.

Сон все не шел. От него явно ускользнул тот приятный момент, когда голова освобождается от груза сознания и бесстрашно погружается в каждодневную маленькую смерть. Наверное, ему мешал заснуть неистовствующий ветер.

Обычно ему нравилось лежать в кровати и засыпать под звуки грозы, но эта гроза не располагала ко сну. Ветер смолкал, наступал короткий период абсолютной тишины, а затем следовал тихий стон, перерастающий в завывания, словно голосил хор чокнутых демонов. Во время таких пиков он слышал, как трещит большой каштан, и неожиданно представил себе, как ломаются сучья, как заваливается сучковатый ствол, сначала вроде неохотно, а затем ужасным рывком, вламываясь верхними ветками в окно спальни. И – неизменным аккомпанементом пульсирующему грохоту ветра – он слышал, как бьется о берег море. Казалось, ничто живое не сможет выдержать столь яростную атаку воды и ветра.

В один из моментов затишья он включил лампу, взглянул на часы и удивился: было уже пять тридцать пять утра. Получается, он проспал – или по крайней мере продремал – больше шести часов.

Дэлглиш уже подумал, что гроза растеряла свою силу, как снова раздался гул, мгновенно выросший в ужасающий рев. В последовавшей за ним тишине ухо уловило другой звук, настолько знакомый с детства, что он тотчас узнал его: звон церковного колокола. Это был одинокий звон, чистый и мелодичный. На секунду ему показалось, что звук был лишь остатком какого-то полузабытого сна. Но затем коммандер окончательно проснулся и понял, что именно услышал. Напряг слух, но звон больше не повторился.

Дэлглиш действовал без промедления. У него давно выработалась привычка не ложиться спать, пока он аккуратно не разложит под рукой все вещи, которые могут потребоваться в случае необходимости. Он надел халат, тапочкам предпочел туфли и взял со стола фонарик, тяжелый как оружие.

Он покинул жилище в темноте и, ведомый лишь светом фонаря, тихо закрыл за собой переднюю дверь и вступил в водоворот поднятых ветром листьев, которые носились вокруг его головы подобно стае безумных птах. Ряд слабых настенных светильников вдоль северной и южной галерей лишь обрисовывал контуры стройных колонн, отбрасывая на булыжники мрачный свет. Основное здание было в темноте, свет горел только в соседнем окне номера «Амвросий», где, как он знал, спала Эмма.

Пробегая мимо, он не стал останавливаться, чтобы позвать ее, а потом почувствовал, как сердце сдавил страх. Из-под огромной южной двери в церковь пробивалась еле заметная полоска света, а значит, она была приоткрыта. Он распахнул ее – дуб застонал на петлях, – а потом затворил за собой.

На пару секунд, не больше, он застыл, прикованный к месту открывшейся его взгляду неожиданной сценой. Ничто не заслоняло от него «Страшный суд», и он увидел картину в обрамлении двух каменных столбов, настолько ярко освещенной, что даже блеклые цвета засияли невообразимой сочностью, словно обновили краски. Но шок от того, как изуродовали этот шедевр, не шел ни в какое сравнение с ужасом развернувшейся перед ним чудовищной сцены. Распластавшись ничком, словно в экстазе поклонения, перед картиной лежал архидьякон. Возле его головы с двух сторон церемонно стояли два тяжелых медных подсвечника, а лужа крови казалась более красной, чем бывает человеческая кровь. Даже две фигуры рядом выглядели ненастоящими: седовласый священник в черном распахнутом плаще, преклонив колени, практически обнимал тело, а рядом склонилась девушка, положив руку ему на плечо. На какой-то момент ему почудилось, что вокруг ее головы пляшут черные дьяволы, выпрыгнувшие из картины.

Эмма повернула голову на звук открывшейся двери, мгновенно вскочила и ринулась к нему навстречу.

– Слава богу, вы пришли.

Девушка буквально вцепилась в него. Обняв ее в ответ, он почувствовал, как она дрожит, и понял, что своим неосознанным порывом она пыталась выразить облегчение.

– Отец Мартин, – отпрянув, произнесла она. – Не могу заставить его подняться.

Ладонь левой руки отца Мартина, которой он обвил тело Крэмптона, утопала в луже крови. Дэлглиш положил фонарик, опустил руку на плечо священника и мягко произнес:

– Отец, это Адам. Пойдемте отсюда. Я здесь. Все хорошо.

Разумеется, это было не так. Утешающие слова резали слух фальшью.

Отец Мартин не шелохнулся, и его плечо, на котором лежала рука Дэлглиша, осталось неподвижным, словно скованное трупным окоченением.

– Давайте, отец, – вновь проговорил Дэлглиш, уже более настойчиво. – Сейчас нужно уйти. Вы уже ничем не поможете.

На этот раз, словно до него наконец дошло все сказанное, отец Мартин позволил, чтобы ему помогли подняться на ноги. С каким-то детским изумлением он посмотрел на свою окровавленную руку, потом обтер ее о плащ. А вот это, отметил Дэлглиш, затруднит исследование следов крови. Сочувствие к спутникам заглушали более неотложные заботы: нужно было как можно дольше сохранить место преступления нетронутым и позаботиться, чтобы способ убийства остался тайной. Если южную дверь, как обычно, закрывали на засов, убийца, должно быть, проник через ризницу и через северную дверь.

Пока Эмма поддерживала отца Мартина справа, Дэлглиш осторожно провел его к ряду стульев возле двери. Усадил обоих и обратился к Эмме:

– Ждите здесь. Я вернусь через пару минут. Запру южную дверь и пройду через ризницу. За собой закрою. Никого не впускайте. Отец, вы меня слышите? – обернулся он к отцу Мартину.

Впервые отец Мартин поднял голову, и они встретились взглядом. В глазах священника читалась такая боль и такой ужас, что Дэлглишу стало не по себе.

– Да, да. Я в порядке. Прости меня, Адам. Я совсем расклеился. Теперь я в порядке.

Он был далеко не в порядке, но, похоже, хотя бы в состоянии понять, что ему говорят.

– Я должен вас предупредить, – начал Дэлглиш. – Прошу прощения, если это прозвучит бестактно, понимаю, что сейчас не лучшее время, но это важно. Никому не говорите, что вы видели сегодня утром. Ни единой душе. Вы меня понимаете?

Они тихо прошептали согласие, а потом отец Мартин произнес более четко:

– Да, понимаем.

Дэлглиш уже собирался уходить, когда Эмма спросила:

– Он ведь уже ушел? Не прячется где-то в церкви?

– Вряд ли, но я собираюсь проверить.

Он не хотел включать дополнительный свет. Похоже, колокольный звон разбудил лишь его и Эмму. И меньше всего ему хотелось, чтобы другие люди заполонили место происшествия. Он вернулся к южной двери и задвинул огромный железный засов. С фонариком в руке быстро, но тщательно осмотрел церковь, как ради спокойствия Эммы, так и ради собственного. Дэлглиш по опыту знал, что смерть наступила не очень давно. Он открыл деревянные панели двух огороженных мест и посветил фонариком на сиденья, потом встал на колени и заглянул вниз. Определенно, тут кто-то побывал. На части сиденья была стерта пыль, а когда он прошелся фонариком под скамьей, то увидел, что кто-то стоял там на коленях.

– Все в порядке. Здесь, кроме нас, никого нет, – сказал он, вернувшись. – Отец, дверь в ризницу закрыта?

– Да, я за собой закрыл.

– Дайте ключи, пожалуйста.

Отец Мартин порылся в кармане плаща и протянул связку ключей. Руки у него тряслись, и он не сразу нашел нужные.

– Я скоро вернусь, – снова сказал Дэлглиш. – Дверь за собой закрою. Вы потерпите, пока я не вернусь?

– Мне кажется, что отцу Мартину не нужно здесь оставаться надолго, – сказала Эмма.

– Ему и не придется.

«Это вопрос нескольких минут, – подумал Дэлглиш, – нужно только сходить за Роджером Джарвудом». Какая бы сторона ни взялась за это расследование, сейчас ему нужна была помощь. Оставался к тому же протокольный вопрос. Джарвуд был офицером полиции Суффолка. И пока старший констебль не решит, кто из офицеров примет на себя это дело, временно ответственным будет Джарвуд.

Коммандер нашел в кармане халата носовой платок и пустил его в ход, чтобы гарантированно не оставить отпечатков на двери в ризницу. Вновь установив сигнализацию и закрыв за собой дверь, он решительно зашагал по каше из упавших листьев, которая уже на несколько дюймов в высоту покрывала пол северной галереи. Дэлглиш заторопился обратно к гостевым апартаментам. Он помнил, что Роджер Джарвуд остановился в «Григории», но там было темно. Посветив фонариком, коммандер прошел через гостиную к лестнице и позвал Джарвуда. Ответа не последовало. Дэлглиш поднялся наверх в спальню и обнаружил, что дверь открыта. Ночью Джарвуд явно пытался спать, но теперь одеяло было откинуто. Дэлглиш открыл дверь в ванную. Никого. Он включил свет и быстро проверил шкаф. Пальто не было, и он не нашел ботинок, только тапочки Джарвуда рядом с кроватью. Должно быть, Джарвуд решил прогуляться в грозу.

Начинать поиски одному было бессмысленно – Джарвуд мог оказаться где угодно. Вместо этого коммандер сразу вернулся в церковь. Эмма и отец Мартин сидели так же, как он их оставил.

– Отец, – мягко начал он, – почему бы вам с доктором Лавенхэм не пройти к ней в гостиную? Она приготовит вам чай. Подозреваю, что отец Себастьян захочет обратиться к колледжу, а пока вы сможете спокойно отдохнуть.

Отец Мартин поднял голову. В глазах стояло жалобное и почти детское недоумение.

– Но отец Себастьян захочет меня увидеть, – сказал он.

На этот раз ответила Эмма:

– Конечно, захочет. Но сначала пусть с ним переговорит коммандер Дэлглиш. А нам лучше всего пойти ко мне в гостиную. У меня есть все, что нужно для чая. Я бы, например, от него не отказалась.

Отец Мартин кивнул и поднялся на ноги.

– Пока мы не ушли, отец, – сказал Дэлглиш, – нужно проверить, не взломали ли сейф.

Они прошли в ризницу, и Дэлглиш попросил назвать код. Накрыв пальцы носовым платком, чтобы не стереть отпечатки, которые могли быть на ручке цифрового замка, он аккуратно ее повернул и открыл дверцу. Внутри на пачке каких-то документов лежал большой мешок из мягкой кожи с кулиской. Он положил его на стол и открыл, чтобы показать завернутые в белый шелк два великолепных потира дореформационного периода, украшенные драгоценными камнями, и дискос, подарок основательницы колледжа Святого Ансельма.

– Все на месте, – тихо сказал отец Мартин.

Дэлглиш положил мешок обратно и запер сейф. Итак, это не ограбление. Хотя он ни доли секунды в этом не сомневался.

Подождав, пока Эмма и отец Мартин выйдут через южную дверь, он задвинул засов и прошел через ризницу в усыпанную листьями северную галерею. Гроза начала успокаиваться, и, хотя вокруг лежали поломанные ветки и сорванные листья – следы ее разрушительного действия, – ветер утих до обычных сильных порывов.

Миновав дверь, ведущую в северную галерею, и поднявшись на два пролета вверх, коммандер прошел к апартаментам директора. Отец Себастьян отозвался на стук незамедлительно. Он был одет в шерстяной клетчатый халат, но из-за взъерошенных волос выглядел, на удивление, молодо. Мужчины уставились друг на друга. Еще не произнеся ни слова, Дэлглиш почувствовал, что директор знал, о чем он пришел рассказать. Это были суровые слова, но другого способа – более легкого или мягкого – сообщить такую новость просто не существовало.

– Убит архидьякон Крэмптон, – сказал он. – Отец Мартин обнаружил тело в церкви утром сразу после половины шестого.

Директор сунул руку в карман и вытащил наручные часы.

– Сейчас уже седьмой час, – сказал он. – Почему мне не сообщили раньше?

– Отец Мартин ударил в колокол, чтобы поднять тревогу, что я и услышал. Еще отозвалась доктор Лавенхэм, которая первой пришла на место происшествия. Я кое-что должен был сделать. Теперь следует позвонить в полицию Суффолка.

– Но разве сначала не нужно сообщить инспектору Джарвуду?

– Я бы с радостью. Но он пропал. Можно воспользоваться вашим кабинетом, отец?

– Да, конечно. Я что-нибудь накину и к вам присоединюсь. Кто-нибудь еще знает о случившемся?

– Пока нет, отец.

– Тогда я должен сообщить об этом сам.

Он закрыл дверь, а Дэлглиш направился в кабинет этажом ниже.

4

Нужный телефонный номер полиции Суффолка остался в бумажнике в комнате, но, подумав пару секунд, Дэлглиш смог его припомнить. Когда на том конце провода поняли, кто звонит, сразу дали номер старшего констебля. После этого все пошло быстро и легко. Коммандер имел дело с людьми, которые привыкли, что, если их будят, нужно сразу что-то решать и действовать. Он изложил все, но вкратце, ничего не пришлось повторять дважды.

Секунд на пять повисло молчание, а потом старший констебль сказал:

– Основная сложность – это исчезновение Джарвуда. Элред Тривз – тоже проблема, но менее важная. Тем не менее я не соображу, с какой стороны браться за это дело. Нельзя терять время: первые три дня всегда самые существенные. Я переговорю с комиссаром. Вам же потребуется поисковая группа?

– Пока нет. Вдруг Джарвуд пошел прогуляться. Возможно, он даже успел вернуться. А если нет, то на рассвете я отправлю на поиски местных студентов. Когда появятся новости, сообщу. Но если он не найдется, займитесь этим сами.

– Ладно. Вам, конечно, подтвердят, но, думаю, вы понимаете, что дело ваше. Я обсужу детали со столичной полицией, но подозреваю, вы захотите работать со своей командой.

– Так было бы проще.

И только сейчас, после еще одной паузы, старший констебль сказал:

– Я немного знаком со священниками колледжа. Они хорошие люди. Передайте отцу Себастьяну мои соболезнования. Это происшествие им навредит со всех сторон.

В следующие пять минут позвонили из Скотланд-Ярда, чтобы обговорить детали. Все согласовали, Дэлглиш получил это дело. Инспекторы Кейт Мискин и Пирс Таррант вместе с сержантом Роббинсом уже выехали на машине, а констебли, фотограф и три криминалиста поедут следом. Так как Дэлглиш уже был на месте, то посчитали, что тратиться на вертолет необходимости нет. Команда прибудет на поезде в Ипсвич, а полиция Суффолка предоставит транспорт до колледжа. Доктор Кинастон, судмедэксперт, с которым обычно работал Дэлглиш, выехал куда-то на место преступления и, скорее всего, будет занят до конца дня. Эксперт местного министерства внутренних дел был в отпуске в Нью-Йорке, зато его заместитель – доктор Марк Эйлинг – оказался свободен. Похоже, удобнее было воспользоваться именно его помощью. Необходимые материалы для судебной экспертизы могли отправить либо в Хантингдон, либо в лабораторию Ламбета в Лондоне в зависимости от их загруженности. Пока Дэлглиш общался по телефону, отец Себастьян тактично ожидал в приемной своего кабинета. Услышав, что разговор завершен, он вошел и сказал:

– Мне нужно пойти в церковь. У вас свои обязанности, коммандер, у меня свои.

– Сначала нужно организовать поиски Роджера Джарвуда. Это не терпит отлагательств, – сказал Дэлглиш. – Кто из ваших студентов самый здравомыслящий для такого задания?

– Стивен Морби. Он и Пилбим возьмут «лэнд-ровер».

Он подошел к телефону на столе. Трубку взяли тотчас же.

– Доброе утро, Пилбим. Вы одеты? Хорошо. Разбудите, пожалуйста, мистера Морби и оба идите в мой кабинет.

Долго ждать не пришлось. Дэлглиш услышал звук торопливых шагов на лестнице. Немного замешкавшись перед дверью, вошли двое мужчин. До этого момента Дэлглиш Пилбима не встречал. Мужчина был высок, определенно выше шести футов, крепко сложен, с бычьей шеей и смуглым морщинистым лицом деревенского парня под редеющими волосами соломенного цвета. Дэлглишу он показался смутно знакомым. Потом до него дошло, что Пилбим был удивительно похож на одного актера; имя ускользало из памяти, но он частенько играл в военных фильмах роли второго плана: непримечательных, но надежных военнослужащих сержантского состава. Все они неизменно и абсолютно безропотно умирали в последней части фильма, еще ярче оттеняя триумф главного героя.

Он стоял и ждал, абсолютно невозмутимо. На его фоне Стивен Морби – далеко не слабак – выглядел ребенком. И именно к Пилбиму обратился отец Себастьян:

– Пропал мистер Джарвуд. Боюсь, он мог снова куда-то забрести.

– Не самая лучшая ночь для этого, отец.

– Согласен. Он может вернуться в любую минуту, но не думаю, что нам стоит ждать. Я хочу, чтобы вы и мистер Морби взяли «лэнд-ровер» и поискали Джарвуда. Ваш мобильный телефон работает?

– Да, отец.

– Звоните сразу, как появятся новости. Если его нет на мысе или рядом с озером, не нужно искать дальше, не тратьте время. Возможно, в таком случае это уже дело полиции. И да, Пилбим…

– Да, отец.

– Когда вернетесь, с мистером Джарвудом или без него, сразу же сообщите мне. И больше ни с кем не говорите. Тебя это тоже касается, Стивен. Понятно?

– Да, отец.

– Что-то случилось? – спросил Стивен Морби. – Дело ведь не только в том, что потерялся мистер Джарвуд?

– Я все объясню, когда вернетесь. Возможно, пока не станет совсем светло, много сделать не получится, но я все равно хочу, чтобы вы начали поиски прямо сейчас. Возьмите фонарики, одеяла и горячего кофе. И, Пилбим, я собираю всех в семь тридцать в библиотеке. Не могли бы вы попросить свою жену присоединиться?

– Конечно, отец.

Мужчины вышли, и отец Себастьян сказал:

– Они оба здравомыслящие люди. Если Джарвуд на мысе, они его найдут. Я посчитал правильным отложить объяснения до их возвращения.

– На мой взгляд, вы поступили мудро.

Очевидно, присущий отцу Себастьяну авторитарный стиль руководства позволял мгновенно приспосаб-ливаться к непривычным обстоятельствам. Дэлглиш призадумался: один из его подозреваемых принимал активное участие в расследовании. Без такого новшества он вполне мог и обойтись. Здесь требовался грамотный подход.

– Конечно, вы были правы, – сказал директор. – Поиск Джарвуда – дело первостепенной важности. А теперь, может быть, я пойду туда, где мне следует находиться? К архидьякону?

– Сначала пара вопросов, отец. Сколько всего ключей от церкви, и у кого они хранятся?

– Это действительно так необходимо прямо сейчас?

– Да, отец. Вы правильно сказали: у вас свои обязанности, а у меня – свои.

– И ваши должны получить преимущество?

– В настоящий момент да.

Отец Себастьян постарался, чтобы голос прозвучал спокойно.

– Всего семь комплектов, в которые входят по два ключа от двери в ризницу: один от кодового замка «чабб» и один от американского. На южной двери только затворы. У каждого из четырех священников, постоянно живущих в колледже, имеется свой комплект, еще три связки находятся в шкафчике в соседнем кабинете мисс Рамси. Нам нужно держать церковь под замком, чтобы не беспокоиться из-за ценностей – запрестольного образа и серебряных вещей, но любой студент может взять ключи под подпись, если нужно зайти в церковь. За уборку церкви отвечают студенты, а не персонал.

– А как насчет персонала и гостей?

– Они могут пройти в церковь только в сопровождении того, у кого есть ключи, не считая времени, когда идет служба. Но так как у нас четыре службы в день – заутреня, обедня, вечерня и повечерие, – я думаю, им хватает. Меня не радуют такие ограничения, но это цена, которую мы платим, чтобы ван дер Вейден висел над нашим алтарем. Проблема в том, что молодежь не всегда добросовестно ставит дверь обратно на сигнализацию. Ключи от железных ворот, ведущих из западного двора на мыс, есть у всего персонала и всех гостей.

– А кому в колледже известен код от сигнализации?

– Думаю, всем. Мы охраняем наши сокровища от незваных гостей, а не друг от друга.

– Какие ключи есть у студентов?

– У каждого из них по два ключа: один от железных ворот, через которые они обычно входят, и один от двери либо в южную, либо в северную галерею в зависимости от расположения их комнат. Ключей от церкви нет ни у кого из них.

– А ключи Рональда Тривза вернули после его смерти?

– Да, они в комоде в кабинете мисс Рамси, но и у него, естественно, не было ключей от церкви. Теперь я хочу пойти к архидьякону.

– Да, конечно. А по пути, отец, мы можем проверить, висят ли три запасные связки ключей от церкви в шкафчике.

Отец Себастьян промолчал. Когда они проходили через приемную, он подошел к узкому шкафчику слева от камина. Тот был не заперт. Внутри в два ряда на крючках висели ключи с бирками. Три крючка в первом ряду были подписаны «церковь». Один из них пустовал.

– Вы можете вспомнить, когда в последний раз видели ключи от церкви, отец? – спросил Дэлглиш.

– Мне кажется, вчера утром, перед обедом, – сказал, подумав, отец Себастьян. – Для Сертиса как раз привезли краску, чтобы покрасить ризницу. За ключами пришел Пилбим, и я был здесь в кабинете, когда он за них расписывался, и еще не ушел, когда он вернул их, меньше чем через пять минут.

Он подошел к правому ящику в столе мисс Рамси и вытащил книгу.

– Думаю, это была последняя запись. Как видите, он держал их у себя не более пяти минут. Но, наверное, последним, кто видел ключи, будет Генри Блоксэм. Прошлой ночью он готовил церковь для повечерия. Когда он забирал ключи, я был здесь, а когда возвращал – в соседней комнате. Если бы какой-то связки не было, он бы об этом сказал.

– А вы сами видели, как он повесил ключи, отец?

– Нет, я сидел в кабинете, но дверь между комнатами была открыта, и он пожелал мне доброй ночи. В книге не будет никаких отметок, так как студенты, которые берут ключи перед службой, не должны за них расписываться. А теперь, коммандер, я настаиваю, чтобы мы прошли в церковь.

В доме было все так же тихо. Они молча прошли по мозаичному полу коридора. Но когда отец Себастьян направился к двери в раздевалку, Дэлглиш сказал:

– От северной галереи лучше держаться подальше.

Больше никто из них не произнес ни слова, пока они не дошли до двери в ризницу. Отец Себастьян нащупал свои ключи, но Дэлглиш его опередил:

– Я открою, отец.

Коммандер отпер дверь, притворил ее за собой, и они прошли в церковь. Он не стал тушить свет над «Страшным судом», и вся ужасная сцена, развернувшаяся под картиной, была как на ладони. Недрогнувшим шагом отец Себастьян подошел к архидьякону. Сначала он молча взглянул на оскверненную картину и только потом опустил голову вниз, на своего мертвого противника. Перекрестившись, он преклонил колени в безмолвной молитве. Дэлглишу стало интересно, какие слова выбрал отец Себастьян, чтобы обратиться к своему Богу. Вряд ли он мог молиться за душу архидьякона, ведь это было бы равносильно анафеме для бескомпромиссного протестантизма Крэмптона.

Он подумал, какие слова сам счел бы подходящими, если бы молился в этот момент. «Помоги мне раскрыть это дело, причинив невиновным как можно меньше страданий, и защити мою команду». Он вспомнил, что в последний раз страстно молился, веря в силу молитвы, когда умирала жена. Но его просьба не была услышана, а если и была, то осталась без ответа. Он думал о смерти, о ее окончательности и неотвратимости. Наверное, отчасти коммандера привлекала в работе иллюзия того, что смерть – тайна, которую можно разгадать, и если найти решение, то все неуправляемые взрывы чувств, все сомнения и все страхи получится отложить в сторону, словно одежду…

А потом отец Себастьян заговорил, будто осознал молчаливое присутствие Дэлглиша и ощутил необходимость вовлечь коммандера, даже если только в качестве слушателя, в свою таинственную миссию по искуплению грехов. Красивый голос священника произносил знакомые слова, которые, скорее, звучали как утверждение, а не как молитва. Но они настолько необъяснимо отражали мысли Дэлглиша, что тот слушал их словно впервые, трепеща от благоговения.

– И: «в начале Ты, Господи, основал землю, и небеса – дело рук Твоих; они погибнут, а Ты пребываешь; и все обветшают, как риза; и как одежду свернешь их, и изменятся; но Ты тот же, и лета Твои не кончатся»[9].

5

Дэлглиш побрился, принял душ и оделся привычно быстро. В двадцать пять минут восьмого он уже снова присоединился к директору в его кабинете. Отец Себастьян бросил взгляд на часы.

– Нужно идти в библиотеку. Сначала я скажу несколько слов, а потом вступите вы. Так вас устроит?

– Вполне.

Дэлглиш впервые во взрослом возрасте оказался в библиотеке. Отец Себастьян включил ряд светильников, которые вились над полками, и тут же нахлынули воспоминания. О том, как длинными летними вечерами он сидел здесь над книгами под невидящим взором бюстов, выстроенных в ряд на верхних полках. О том, как лучи заходящего солнца покрывали глянцем кожаные корешки и отбрасывали красных зайчиков на отполированное дерево. И о том, как долгими вечерами рокот морских волн нарастал одновременно с затуханием дня. Но сейчас высокий арочный потолок утонул во мраке, а витражное стекло в стрельчатых окнах, украшенных свинцовым переплетом, зияло черной пустотой.

Вдоль северной стены книжные полки, выступая под прямым углом между окнами, формировали кабинки для индивидуальной работы: в каждой стоял стол на двоих и стулья. Отец Себастьян подошел к ближайшей кабинке, поднял два стула и поставил их в центр комнаты.

– Нам понадобятся четыре стула, – сказал он. – Три для женщин и один для Питера Бакхерста. Он еще не так окреп, чтобы долго стоять, хотя не думаю, что дело займет много времени. Смысла ставить стул для сестры отца Джона нет. Она уже в возрасте и практически не выходит.

Дэлглиш молча помог принести еще два стула. Отец Себастьян выстроил их в ряд, а потом сделал шаг назад, словно оценивая точность их расположения.

В холле раздался негромкий звук шагов, и трое студентов в черных сутанах вошли вместе, словно по предварительной договоренности, и встали за стульями. Они стояли прямо, замерев на своих местах, бледные лица застыли, а глаза были обращены на отца Себастьяна. Напряжение, которое они принесли в комнату, было осязаемо.

Меньше чем через минуту за ними вошли миссис Пилбим и Эмма. Отец Себастьян жестом показал на стулья, и, ни слова не говоря, женщины сели и немного склонились друг к другу, словно легкое прикосновение соседнего плеча могло их ободрить.

Миссис Пилбим, учитывая важность мероприятия, сняла свой белый рабочий халат и неуместно празднично выглядела в зеленой шерстяной юбке и бледно-голубой блузе, украшенной у шеи большой брошью. Эмма была очень бледна, но тщательно оделась, словно пытаясь доказать, что даже убийство не властно нарушить порядок вещей. На ней были тщательно начищенные коричневые туфли на низком каблуке, желтовато-коричневые вельветовые брюки, кремовая блузка, по-видимому, свежевыглаженная, и кожаный жилет.

– Может, присядешь, Питер? – обратился отец Себастьян к Бакхерсту.

– Спасибо, я постою, отец.

– Лучше сядь.

Питер Бакхерст не стал больше возражать и сел рядом с Эммой. Потом вошли трое священников. Отец Джон и отец Перегрин встали с двух сторон от студентов. Отец Мартин, как будто приняв невысказанное вслух приглашение, подошел и встал рядом с отцом Себастьяном.

– Боюсь, моя сестра все еще спит, и я не решился ее будить, – сказал отец Джон. – Если она нужна, можно, она придет позже?

Дэлглиш пробормотал «конечно». Он заметил, как Эмма нежно и заботливо взглянула на отца Мартина и слегка привстала со стула. Коммандер подумал, что она не только умна и красива, но еще и добра. Сердце его екнуло от непрошеного и незнакомого чувства. Он подумал: «О боже, еще этого не хватало. Не сейчас. Не надо».

Они ждали. Секунды превратились в минуты, а потом снова раздался звук шагов. Дверь отворилась, и появился Джордж Грегори, за ним по пятам шел Клив Стэннард. Стэннард либо не до конца проснулся, либо не стал себя утруждать, одеваясь как следует. Он натянул штаны и твидовый пиджак прямо поверх пижамы: хлопчатобумажная ткань в полоску явно выглядывала у шеи и складками топорщилась поверх туфель. Грегори, наоборот, оделся самым тщательным образом, рубашка и галстук были в идеальном порядке.

– Извините, если я заставил вас ждать, – сказал Грегори. – Не люблю одеваться, пока не приму душ.

Он встал позади Эммы и положил руку на спинку ее стула, а потом тихо убрал, очевидно, почувствовав неуместность этого жеста. Взгляд, направленный на отца Себастьяна, был настороженным, но Дэлглиш разглядел в нем удивление и любопытство. Зато Стэннард, как показалось коммандеру, был откровенно напуган и пытался это скрыть за безразличием, что выглядело неестественно и неприлично.

– Не рановато ли для трагедий? – спросил он. – Я так понял, что-то случилось. Может, нам наконец расскажут?

Никто не ответил. Дверь снова отворилась, и вошли последние прибывшие. Эрик Сертис был в рабочей одежде. Он немного замешкался у двери и озадаченно бросил на Дэлглиша вопросительный взгляд, словно удивился, что коммандер тоже здесь. Карен Сертис, которая выглядела яркой словно попугай в длинном красном свитере поверх зеленых штанов, хватило времени лишь на то, чтобы накрасить губы красной помадой. Глаза без макияжа казались высохшими и заспанными. После секундного колебания она заняла свободное место, а ее брат встал за ней. Теперь присутствовали все.

Дэлглишу пришло на ум, что собравшиеся походили на разношерстную свадебную компанию, неохотно позирующую чрезмерно увлеченному фотографу.

– Давайте помолимся, – сказал отец Себастьян.

К такому призыву люди оказались не готовы. Только священники и студенты инстинктивно отреагировали, склонив головы и скрепив руки. Женщины, видимо, не до конца поняли, чего именно от них ждут, но, взглянув на отца Мартина, встали со своих мест. Эмма и миссис Пилбим склонили головы, а Карен Сертис уставилась на Дэлглиша агрессивно, с недоверием, как будто считала лично его ответственным за такую постыдную неловкость. Грегори, улыбаясь, смотрел прямо перед собой, а Стэннард насупился и стал переминаться с ноги на ногу. Отец Себастьян произнес слова из утренней краткой молитвы, сделал паузу, а потом прочитал молитву, которую произнес на повечерии, десятью часами ранее:

– Господи, мы молим Тебя, приди к нам и избавь нас от козней врагов; да пребудут ангелы Твои святые с нами и хранят нас в покое; благослови нас вовек, через Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь.

Хором прозвучало «Аминь» – приглушенно от женщин, более уверенно от студентов, – и собравшиеся зашевелились. Это больше напоминало выдох, нежели настоящее движение. Дэлглиш подумал: «Теперь они все понимают, конечно, понимают. Но один из них знал все с самого начала».

Женщины снова сели. Дэлглиш почувствовал, с каким напряжением все уставились на директора. Когда отец Себастьян заговорил, его голос звучал ровно и почти невыразительно.

– Прошлой ночью стряслось ужасное несчастье. В церкви был зверски убит архидьякон Крэмптон. Его тело в пять тридцать утра обнаружил отец Мартин. Коммандер Дэлглиш, который приехал в качестве гостя по другому поводу, все еще наш гость, но он взял на себя расследование убийства. Мы должны и, конечно, хотим оказывать ему любую посильную помощь, отвечая на вопросы честно и без утайки. Ни словом, ни делом не следует препятствовать полиции или демонстрировать, что их присутствие здесь нежелательно. Я обзвонил студентов, которые отсутствовали в эти выходные, и попросил задержаться тех, кто должен был возвратиться сегодня утром. Прошу всех оставшихся продолжать жить и работать в колледже, одновременно сотрудничая с полицией. Я отдал коттедж Святого Матфея в распоряжение мистера Дэлглиша, полиция будет работать там. По требованию мистера Дэлглиша закрыты церковь, проход в северную галерею и сама галерея. Обедню мы проведем в молельне в обычное время. Все службы будут проходить там же до тех пор, пока снова не откроется церковь и мы не подготовим ее для богослужений. Сейчас смерть архидьякона – это дело полиции. Постарайтесь не строить домыслы и не обсуждайте ее друг с другом. Сохранить убийство в тайне, конечно, не получится. Рано или поздно эту дурную весть узнает и церковь, и весь белый свет. Я попрошу вас не выносить эту новость – ни по телефону, ни как-то иначе – за пределы наших стен. Будем надеяться, что нам удастся выиграть хотя бы один спокойный день. Если вас что-то беспокоит, мы с отцом Мартином к вашим услугам. – Он сделал паузу, а потом добавил: – Впрочем, как обычно. А теперь я передаю слово мистеру Дэлглишу.

Он говорил практически в полной тишине. Только когда было произнесено звучное слово «убит», Дэлглиш услышал быстрый вдох и слабый вскрик, впрочем, тут же подавленный. Ему показалось, что так отреагировала миссис Пилбим. Побледневший Рафаэль стоял, словно кол проглотил, и Дэлглиш испугался, что он сейчас рухнет. Эрик Сертис, ошарашенно взглянув на сестру, быстро отвел взгляд и снова уставился на отца Себастьяна. Грегори хмурился, пытаясь сосредоточиться. Неподвижный, холодный воздух сочился страхом. Если не считать взгляда, который бросил Сертис на свою сестру, никто из них не встречался глазами. Вероятно, люди боялись того, что могли увидеть.

Коммандер отметил, что отец Себастьян не стал обсуждать отсутствие Джарвуда, Пилбима и Стивена Морби, и был признателен за подобную осмотрительность. Он решил быть кратким. Дэлглиш не привык извиняться за беспокойство, причиненное при расследовании убийства: беспокойство для тех, кто имел отношение к делу, – наименьшее из зол.

– Было решено, что дело возьмет на себя столичная полиция, – сказал он. – Сегодня утром прибудет небольшая группа полицейских и вспомогательные службы. Как уже сказал отец Себастьян, церковь закрыта, закрыта и северная галерея, и дверь, ведущая из главного корпуса в эту галерею. Сегодня в течение дня либо я сам, либо кто-то из моих сотрудников поговорит с каждым из вас. Однако мы сэкономим время, если сразу же установим один факт. Кто-нибудь покидал свою комнату прошлой ночью после службы? Кто-нибудь подходил к церкви или заходил внутрь? Кто-нибудь из вас видел или слышал что-нибудь прошлой ночью, что могло бы иметь отношение к этому преступлению?

Повисло молчание, которое прервал Генри:

– Сразу после десяти тридцати я выходил подышать и пройтись. Я прогулялся раз пять по галереям, а потом вернулся к себе в комнату номер два в южной галерее. Ничего необычного я не видел и не слышал. К тому времени ветер разошелся и начал задувать кучи листьев в северную галерею. По сути, это все, что я помню.

– Перед повечерием именно вы зажигали свечи в церкви и открывали южную дверь, – отметил Дэлглиш. – Вы взяли ключ от церкви из приемной кабинета?

– Да. Я взял его прямо перед службой и сразу после вернул на место. Когда я забирал его, там висели три ключа, и когда возвращал, все три были на месте.

– Я снова задам этот вопрос, – повторил Дэлглиш. – Кто-нибудь из вас выходил из комнаты после повечерия?

Он немного подождал, но ответа не последовало.

– Мне нужно будет осмотреть обувь и одежду, – продолжил он, – в которых вы были вчера вечером, а позже у всех взять отпечатки пальцев, чтобы действовать методом исключения. Думаю, пока это все.

И снова повисло молчание, а потом заговорил Грегори.

– Вопрос мистеру Дэлглишу. Кажется, здесь отсутствуют трое, и в том числе офицер полиции Суффолка. Это имеет какое-нибудь значение, в смысле в рамках расследования?

– В настоящий момент нет, – ответил Дэлглиш.

Тишина была нарушена, и это спровоцировало Стэннарда на ворчливый выпад.

– А могу я поинтересоваться, – начал он, – почему коммандер Дэлглиш предполагает, что виновен кто-то из нас? Пока у нас тут исследуют одежду и берут отпечатки, преступник уже, вероятно, за много миль отсюда. В конце концов, это место сложно назвать надежным. Лично я не собираюсь спать сегодня ночью без замка на двери.

– Ваши опасения понятны, – отреагировал отец Себастьян. – Я распоряжусь, чтобы на вашей двери и на четырех дверях в гостевые апартаменты установили замки и выдали ключи.

– Вы не ответили на мой вопрос. Почему считается, что это один из нас?

Впервые такая вероятность была озвучена вслух, и Дэлглишу показалось, что все присутствующие твердо решили пристально смотреть перед собой, словно взгляд, брошенный на соседа, мог того обвинить.

– Никто не строит никаких предположений, – сказал он.

– Северная галерея закрыта, – начал отец Себастьян, – поэтому студенты, которые там живут, должны временно освободить свои комнаты. Но так как многие отсутствуют, то это касается только тебя, Рафаэль. Когда ты сдашь ключи, тебе взамен выдадут ключ от комнаты номер три в южной галерее и от двери в южный коридор.

– А мои вещи, отец, книги и одежда? Можно их забрать?

– Постарайся временно обойтись без них. Все необходимое тебе смогут одолжить твои товарищи. И я еще раз настоятельно подчеркиваю, насколько важно не ходить на территорию, которую огородила полиция.

Без лишних слов Рафаэль вытащил из кармана связку ключей, отделил два и, сделав шаг вперед, передал их отцу Себастьяну.

– Я так понимаю, – сказал Дэлглиш, – что у всех священников есть ключи от церкви. Не могли бы вы прямо сейчас проверить, на месте ли они?

И тут впервые подал голос отец Беттертон:

– Боюсь, у меня с собой ключей нет. Я всегда оставляю их на столе рядом с кроватью.

Связку отца Мартина Дэлглиш взял еще в церкви, а теперь подошел к двум другим священникам, чтобы удостовериться, что ключи от церкви по-прежнему при них.

Затем он развернулся к отцу Себастьяну, и тот сказал:

– Думаю, в настоящий момент все нужное сказано. Расписание на сегодня будет составлено как можно быстрее. Заутреня отменяется, но я предлагаю провести обедню в молельне в полдень. Спасибо.

Он повернулся и уверенно вышел из комнаты. Раздалось шарканье ног. Люди оглядывались друг на друга, а потом один за другим устремились к двери.

Во время собрания Дэлглиш отключил свой мобильник, но теперь он зазвонил. Это был Стивен Морби.

– Коммандер Дэлглиш? Мы нашли инспектора Джарвуда. Он свалился в канаву примерно на полпути отсюда на подъездной дороге. Я пытался дозвониться раньше, но не получалось. Он был без сознания, почти полностью лежал в воде. Мы думаем, что он сломал ногу. Нам не хотелось его двигать, чтобы не сделать хуже, но оставить его там мы тоже не могли. Постарались аккуратно его вытащить и вызвали «скорую». Его сейчас кладут в машину и везут в больницу Ипсвича.

– Вы все сделали правильно, – ответил Дэлглиш. – В каком он состоянии?

– Медики говорят, что поправится, но он еще не приходил в сознание. Я еду с ним в больницу. Когда вернусь, смогу рассказать больше. Мистер Пилбим едет за «скорой», я вернусь с ним.

– Хорошо, – сказал Дэлглиш. – Постарайтесь побыстрее. Вы оба нужны здесь.

Он пересказал новости отцу Себастьяну.

– Случилось то, чего я боялся, – отреагировал директор. – Так проявляется его заболевание. Насколько я понимаю, это что-то вроде клаустрофобии, и когда на него находит, ему надо выйти из помещения и погулять. После того как жена бросила его и забрала детей, он, бывало, исчезал на несколько дней. Иногда бродил до полного изнеможения, а полиция находила его и доставляла обратно. Слава богу, его нашли, и, похоже, вовремя. Теперь, если вы пройдете в кабинет, мы сможем обсудить, что понадобится вам и вашим коллегам в коттедже Святого Матфея.

– Давайте попозже, отец. Для начала мне нужно увидеться с Беттертонами.

– Отец Джон, я думаю, пошел домой. Они живут на третьем этаже на северной стороне. Он, скорее всего, будет вас ждать.

Отец Себастьян был человеком практичным и не стал бы вслух размышлять о возможной причастности Джарвуда к убийству. Но несомненно, христианское милосердие не безгранично. Где-то в глубине души он, вероятно, рассчитывал на такой исход – наилучший из возможных: убийство, совершенное человеком, временно не отвечающим за свои поступки. А если Джарвуд не выживет, он навсегда останется подозреваемым. Его смерть могла оказаться для кого-то очень кстати.

Перед тем как направиться к квартире Беттертонов, Дэлглиш зашел в свои апартаменты и позвонил старшему констеблю.

6

Рядом с узкой дубовой дверью в квартиру Беттертонов находился звонок, но не успел Дэлглиш нажать на него, как появился отец Джон и сопроводил его внутрь.

– Если не сложно, – сказал он, – подождите немного здесь, я схожу за сестрой. Она, наверное, на кухне. У нас очень маленькая кухня, а она предпочитает есть отдельно. Я отойду буквально на секундочку.

Комната, в которой оказался Дэлглиш, была с низким потолком, но большая. Четыре стрельчатых окна выходили на море. Все было заставлено мебелью, словно собранной из предыдущих домов и квартир: низенькие мягкие кресла с набивными спинками, напротив камина – просиженный диван, на спинку которого наброшена накидка из индийского хлопка, в центре – круглый стол из массива красного дерева с шестью стульями разных эпох и стилей, между окнами – двухтумбовый письменный стол. Куча маленьких столиков ломилась от вещиц, собранных за две длинные жизни: фотографии в серебряных рамочках, фарфоровые фигурки, деревянные шкатулки с серебряной отделкой и чаша с ароматической смесью из сушеных лепестков, несвежий и пыльный запах которых уже давным-давно выдохся в этом спертом воздухе.

Стена слева от двери была вся увешана книжными полками, на которых располагалась библиотека времен молодости, студенчества и духовенства отца Джона. Еще там стояли несколько томов в черных обложках: подборка «Лучших пьес», начиная с 30-х и 40-х годов прошлого века. А рядом оказались детективы в мягком переплете. Дэлглиш заметил, что отец Джон увлекался женщинами-писательницами «золотого века»: Дороти Ли Сэйерс, Марджери Аллингем и Найо Марш. Слева стену возле двери подпирала сумка с полудюжиной клюшек – неуместная вещь в комнате, где ничто больше не намекало на увлечение спортом.

Картины, как и прочие предметы обстановки, отличались разнообразием: мастерски выполненные полотна Викторианской эпохи с чрезвычайно слащавым сюжетом, какие-то цветочки, пара набросков и акварелей – вероятно, работа предшественников викторианцев; для любительской живописи они выглядели слишком хорошо, а до профессиональной еще недотягивали. Комната была мрачноватая, но обжитая, не безликая и настолько уютная, что совсем не навевала тоску. С двух сторон от камина стояли кресла с высокими спинками, а между ними – столик с настольной лампой. Здесь брат с сестрой могли уютно расположиться напротив друг друга и почитать.

Как только вошла мисс Беттертон, Дэлглиша поразило, насколько неравномерно и странно распределились семейные гены. На первый взгляд не верилось, что эти два представителя семейства Беттертонов вообще состояли в близком родстве. Отец Джон был невысок, крепко сбит и носил выражение извечно озабоченного недоумения на приятном лице. Сестра же была по меньшей мере на шесть дюймов выше, костлявая, с подозрительным взглядом проницательных глаз. Лишь удлиненная мочка уха, разрез глаз и маленький сморщенный рот выдавали хоть какое-то семейное сходство. Она выглядела значительно старше брата. Волосы стального цвета были зачесаны назад и закреплены на макушке гребнем, из-под которого декоративной каймой торчали их высушенные концы. На ней была юбка из тонкого твида почти в пол, полосатая рубашка, словно одолженная у брата, и длинная желтовато-коричневая кофта, в которой отчетливо виднелись проеденные молью дырки на рукавах.

– Агата, – сказал отец Джон, – это коммандер Дэлглиш из Нового Скотланд-Ярда.

– Полицейский?

Дэлглиш протянул руку со словами:

– Да, мисс Беттертон, я полицейский.

Рука, которую после секундного колебания вложили в его руку, была холодная и настолько высохшая, что он мог нащупать каждую косточку.

– Боюсь, вы пришли не по адресу, мой дорогой. Мы здесь собак не держим, – проговорила она таким певучим тоном, который присущ представителям высшего класса и кажется неестественным всем остальным.

– Мистер Дэлглиш не занимается собаками, Агата.

– Мне послышалось, ты сказал, что он кинолог.

– Нет, я сказал «коммандер», а не «кинолог».

– В любом случае кораблей он здесь тоже не найдет. – И повернувшись к Дэлглишу, она продолжила: – Мой кузен Раймонд был на последней войне коммандером. В добровольческом резерве Военно-морских сил Великобритании, не совсем в ВМС. Кажется, их называли «Волнистый флот» из-за волнистых нарукавных нашивок золотого цвета. В любом случае он погиб, так что разницы никакой. Вы, наверное, заметили его клюшки для гольфа рядом с дверью. Нельзя серьезно привязаться к клюшке, но и выкинуть их тоже рука не поднимается. А почему вы не в форме, мистер Дэлглиш? Мне нравится, когда мужчина в форме. Сутана не в счет.

– Я служу в полиции, мисс Беттертон. Коммандер – это такое звание в столичной полиции, ничего общего с ВМС.

Тут по-доброму, но довольно строго вмешался отец Джон, который, очевидно, почувствовал, что разговор затягивается:

– Агата, дорогая, случилось кое-что ужасное. Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала и не нервничала. Обнаружили убитого архидьякона Крэмптона. И поэтому мистеру Дэлглишу нужно с тобой поговорить, не только с тобой – со всеми нами. Мы должны всеми силами помогать в поисках виновного в этом страшном деянии.

Оказалось, что священник напрасно увещевал сестру не нервничать. Мисс Беттертон выслушала новость не моргнув глазом.

– То есть все-таки собака-ищейка вам бы пригодилась, – сказала она, повернувшись к коммандеру. – Жаль, что вы не додумались взять ее с собой. А где он был убит? Я имею ввиду архидьякона.

– В церкви, мисс Беттертон.

– Отцу Себастьяну это не понравится. Может, вам лучше ему все рассказать?

– Ему уже рассказали, Агата, – объяснил ее брат. – Все уже в курсе.

– Ну, скучать по нему не станут, уж не в этих стенах точно. Чрезвычайно неприятный человек, коммандер. Я говорю про архидьякона, конечно. Я могла бы вам объяснить, почему так считаю, но это частные семейные дела. Уверена, вы поймете. Вы, кажется, умны и осмотрительны. Подозреваю, это из-за того, что вы все-таки служили в ВМС. Знаете, некоторым людям лучше умереть. Не стану объяснять, почему архидьякон относится к их числу, но, честное слово, мир без него станет более приятным местом. Но вам надо что-то сделать с телом. Оно не может оставаться в церкви. Отцу Себастьяну это совсем не понравится. А как же службы? Тело ведь станет мешаться. Я, конечно, не приду, я – женщина неверующая, но брат мой придет, и не думаю, что ему понравится перешагивать через тело. Что бы мы лично ни думали об этом человеке, это неприемлемо.

– Тело перенесут, мисс Беттертон, но церковь будет закрыта по крайней мере еще несколько дней. Мне необходимо задать вам пару вопросов. Вы или ваш брат выходили из квартиры вчера после повечерия?

– А зачем бы нам это понадобилось, коммандер?

– Именно об этом я и спрашиваю, мисс Беттертон. Кто-либо из вас покидал квартиру вчера после десяти вечера?

Он переводил взгляд с сестры на брата.

– В одиннадцать мы идем спать, – сказал отец Джон. – После повечерия я квартиру не покидал и уверен, что Агата тоже. Да и зачем ей это?

– Кто-нибудь из вас слышал, выходил ли другой?

На этот раз ответила мисс Беттертон:

– Конечно, нет. Мы не лежим в кровати, прислушиваясь, кто из нас чем занимается. Мой брат волен бродить по дому ночью, если хочет, но я не понимаю, зачем бы он стал это делать. Полагаю, вы размышляете, коммандер, не убил ли кто-то из нас архидьякона. Я не дура и понимаю, куда вы клоните. Так вот. Я не убивала. И не думаю, что это сделал мой брат. Его нельзя назвать человеком дела.

Отец Джон, и без того заметно расстроенный, просто вышел из себя:

– Конечно, я не убивал, Агата. Как ты могла такое подумать?

– Я и не думала. А вот коммандер наверняка. – Она развернулась к Дэлглишу и объявила: – Архидьякон собирался нас выгнать. Он мне сам сказал. Вышвырнуть из этой квартиры.

– Он не мог такого сделать, Агата, – прошептал отец Джон. – Ты, должно быть, неверно его поняла.

– А когда это случилось, мисс Беттертон? – поинтересовался Дэлглиш.

– В последний приезд архидьякона. Утром в понедельник. Я пошла к свинарнику, чтобы попросить у Сертиса овощей. Он очень помогает, когда финансы на исходе. Я уже уходила и тут встретила архидьякона. Подумала, что он тоже пришел за бесплатными овощами или, может, зашел на свиней поглядеть. Я его сразу узнала. Конечно, я не ожидала его увидеть, и, вероятно, была немного резка, когда поздоровалась. Но я не лицемерка и не считаю нужным притворяться, что мне нравятся люди. К тому же я неверующая и не должна проявлять христианское милосердие. И мне никто не сказал, что он приехал в колледж. Почему меня никогда не предупреждают? Я бы и сейчас не узнала, что он приехал, если бы мне не рассказал Рафаэль. – Она обернулась к Дэлглишу: – Полагаю, вы уже познакомились с Рафаэлем Арбетнотом. Очаровательный юноша и такой умный. Он иногда с нами ужинает, и мы вместе читаем по ролям пьесы. Если бы не эти священники, он мог бы стать актером. Ему подвластна любая роль, и он в состоянии сымитировать любой голос. Выдающиеся способности.

– Моя сестра без ума от театра, – объяснил отец Джон. – Раз в семестр они с Рафаэлем ездят в Лондон: с утра ходят по магазинам, обедают, а потом вечером идут на спектакль.

– Я думаю, для него важно периодически выбираться отсюда. Но боюсь, я уже не слышу так же хорошо, как раньше. Сейчас актеров не учат работать с голосом. И мямлят там что-то, и мямлят, и мямлят. Как вы думаете, может, в театральных школах ввели занятия по мямленью? Они, наверное, рассаживаются по кругу и по очереди что-то мямлят друг дружке? Даже в первых рядах партера иногда сложно что-то разобрать. Рафаэлю я, конечно, не жаловалась. Мне бы не хотелось его обидеть.

– А что именно сказал архидьякон, – мягко спросил Дэлглиш, – когда вы посчитали, что он угрожал вас выселить?

– Что-то про людей, которые всегда готовы пожить за счет церкви и мало или вообще ничего не дают взамен.

– Он бы так не сказал, Агата, – вмешался отец Джон. – Ты уверена, что помнишь правильно?

– Может, он говорил другими словами, Джон, но имел в виду именно это. Потом еще добавил, что я здесь не навсегда, а то, что пока живу в колледже, не следует принимать как должное. О, я его прекрасно поняла. Он угрожал от нас избавиться.

– Но он не смог бы, Агата, – проговорил подавленный отец Джон. – Это было не в его власти.

– Рафаэль тоже так сказал в ответ на мои жалобы. Мы обсуждали это, когда он в прошлый раз заходил к нам поужинать. Но я ответила мальчику, что если архидьякон смог упечь моего брата в тюрьму, то он на все способен. А Рафаэль сказал: «У него ничего не выйдет. Я его остановлю».

Отец Джон, в отчаянии от того, куда зашел разговор, переместился к окну и сказал:

– Вдоль берега едет мотоцикл. Как странно. Не думаю, что сегодня утром мы кого-то ждем. Скорее всего, это к вам, коммандер.

Дэлглиш шагнул к нему.

– Сейчас мне придется уйти, мисс Беттертон, – сказал он. – Спасибо за помощь. У меня могут возникнуть еще вопросы, и в таком случае я спрошу, в какое время вам было бы удобно со мной встретиться. А теперь, отец, позвольте взглянуть на ваши ключи.

Отец Джон исчез и почти сразу же вернулся со связкой в руке. Дэлглиш сравнил два ключа от церкви с теми, что висели на кольце отца Мартина.

– Где вы их оставляли прошлой ночью? – поинтересовался он.

– Как обычно, на прикроватном столике. Я всегда кладу туда ключи на ночь.

Уходя, Дэлглиш бросил взгляд на клюшки для гольфа. Их головки были непокрыты, блестел начищенный метал.

Перед внутренним взором отчетливо и убедительно встала неприятная картинка. Тут нужен был наметанный глаз. А пока внимание архидьякона не приковала изуродованная картина «Страшный суд» и не пришло время нанести удар, требовалось где-то спрятать клюшку. Но разве это проблема? Клюшку легко спрятать за колонной. Учитывая длину орудия, риск испачкаться кровью был невелик. Внезапно он живо представил себе светловолосого юношу, замершего в темноте с клюшкой в руках. Архидьякон не поднялся бы с постели и не пошел бы в церковь, если бы его позвал Рафаэль. Но этот молодой человек, как заметила мисс Беттертон, мог сымитировать любой голос.

7

Прибытие доктора Марка Эйлинга было настолько же поразительным, насколько и неожиданно ранним. Дэлглиш спускался по ступенькам из квартиры Беттертонов, когда на внутреннем дворе раздался рев мотоцикла. Утром Пилбим, как обычно, уже отпер большую дверь, и Дэлглиш вышел навстречу начинающемуся дню, который после ночной суматохи словно притих от усталости. Даже гул моря был приглушен. Мощная машина сделала круг по двору, а потом остановилась прямо напротив основного входа. Мотоциклист снял шлем, отстегнул от багажника чемоданчик и, прижимая шлем левой рукой, подошел к лестнице с безразличием курьера, который привез стандартную посылку.

– Марк Эйлинг, – представился он. – Где тело? В церкви?

– Адам Дэлглиш. Да, нам сюда. Сначала через дом и выйдем через южную дверь. Проход из дома в северную галерею я перекрыл.

По пути им никто не встретился, но Дэлглишу показалось, что шаги доктора Эйлинга по мозаичному полу раздаются неестественно громко. Он не предполагал, что патологоанатом будет перемещаться крадучись, но такое поведение вряд ли можно было назвать тактичным. Поначалу коммандер хотел найти отца Себастьяна и официально представить эксперта, но потом отбросил эту идею. В конце концов, это был не светский визит, и чем меньше в таком случае задержек, тем лучше. Но Дэлглиш не сомневался, что приезд патологоанатома заметили, и по дороге к двери в южную галерею его посетило иррациональное и неприятное чувство, что он нарушил правила этикета. «Уж лучше, – думал он, – расследовать убийство в обстановке неприязни, когда люди откровенно не хотят помогать полиции, чем разбираться с социальными и теологическими нюансами на этом месте преступления».

Они молча пересекли внутренний двор, где над головами нависали почти голые сучья большого каштана, и подошли к двери в ризницу.

Когда Дэлглиш ее открыл, Эйлинг поинтересовался:

– Куда можно кинуть шмотки?

– Можно прямо здесь. Это и ризница, и кабинет.

«Кинуть шмотки» означало снять кожаную одежду, надеть короткий коричневый халат и сменить ботинки на мягкие тапочки, поверх которых эксперт натянул белые хлопковые бахилы.

Закрыв за собой дверь в ризницу, Дэлглиш сказал:

– Вероятно, убийца прошел через эту дверь. До приезда лондонских криминалистов я запер церковь.

Эйлинг тщательно сложил кожаную одежду на вращающийся стул возле стола и аккуратно, бок о бок, поставил ботинки.

– А почему столичная полиция? – спросил он. – Это ведь дело Суффолка.

– В колледже сейчас отдыхает инспектор из Суффолка. Что, как вы понимаете, несколько осложняет ситуацию. Я приехал по другому делу, поэтому показалось разумным взять на себя полномочия и по этому.

Такое объяснение, похоже, удовлетворило Эйлинга, и они прошли в саму церковь. Лампы в нефе светили тускло, но, видимо, пастве, прекрасно знающей литургию наизусть, этого света хватало. Мужчины прошли к картине «Страшный суд», и Дэлглиш поднял руку к светильнику.

В пропитанном ладаном сумраке, который, казалось, просачивался за пределы церковных стен, простираясь в бесконечность темноты, луч света вспыхнул шокирующе ярко. Даже ярче, чем помнилось Дэлглишу. Появление Эйлинга, как зрителя в театре, словно превратило место преступления в сцену из спектакля ужасов: мастерски застыло аккуратно разложенное тело актера, возле головы художественно стояли два подсвечника, а сам коммандер молчаливым наблюдателем замер в тени колонны в ожидании своей реплики.

Эйлинг, на мгновение впавший в ступор от внезапно включенного света, возможно, оценивал эффектность этой «живой картины»[10].

А потом, ступая ногами в мягких тапочках, начал обходить тело. Он был похож на режиссера, который оценивает точки съемки, пытаясь убедиться, что труп лежит реалистично, а поза приятна с эстетической точки зрения. Дэлглиш теперь более ясно подмечал детали: черная кожаная тапочка с протертым носком слетела с правой ноги Крэмптона, голая ступня теперь казалась очень большой и необычной, а большой палец просто уродливым и каким-то вытянутым. Лица он разглядеть почти не мог, и эта навечно застывшая ступня производила более сильное впечатление, чем полностью обнаженное тело, порождая и жалость, и гнев.

Дэлглиш встретился с Крэмптоном только однажды и испытал лишь легкое недовольство, оказавшись рядом с нежданным и не особо близким по духу гостем. Но сейчас, как всегда на месте убийства, он почувствовал настоящую ярость. И понял, что повторяет смутно знакомые слова, хотя и не мог вспомнить, откуда они: «Не знаю, кто это сделал, я даже и не слыхал о том доныне»[11]. Он разрешит загадку, и когда это произойдет, найдет и доказательства. Он больше не станет закрывать дело, зная личность преступника, зная мотив и способ, но не имея возможности задержать виновного. Груз прошлой неудачи еще довлел над ним. На этот раз он наконец его скинет.

Эйлинг все так же осторожно бродил вокруг, ни разу не оторвав от тела глаз, словно столкнулся с интересным, но необычным объектом и не был уверен, как тот отреагирует на наблюдение. Потом присел возле головы на корточки, принюхался к ране и спросил:

– А это вообще кто?

– Простите, я не подумал, что вам могли не сказать. Архидьякон Крэмптон. Недавно назначенный попечитель колледжа. Прибыл в субботу утром.

– Кому-то он сильно не нравился. Хотя, может, вспугнул грабителя, так что ничего личного… Здесь есть ценности?

– Есть запрестольный образ, только его было бы трудно снять. Да и не похоже, что кто-то пытался. В ризнице хранят серебро. Но оно в сейфе, а сейф не взламывали.

– И подсвечники на месте, – отметил Эйлинг. – Хотя медные… зачем такие красть. Относительно орудия и причины смерти почти нет никаких сомнений. Удар с правой стороны черепа, над ухом, нанесен тяжелым предметом с острым концом. Я не знаю, был ли смертельным первый удар, но с ног он его свалил точно. Затем нападавший ударил снова. Я бы сказал, попахивает безумием.

Он выпрямился, а потом рукой в перчатке поднял неокровавленный подсвечник.

– Тяжелый какой. Тут нужна сила. В принципе, если действовать двумя руками, справились бы и женщина, и старик. Хотя нужно было прицелиться. Убитый ведь не собирался стоять, любезно подставив спину незнакомцу или тому, к кому не испытывал доверия. А как он вообще вошел? Крэмптон, я имею в виду?

Дэлглиш отметил, что судмедэксперт не слишком старается придерживаться своих прямых обязанностей.

– Насколько мне известно, ключа у него не было. Либо его впустил тот, кто уже находился здесь, либо дверь была открыта. Изуродовали картину «Страшный суд». Его могли этим заманить.

– Похоже, это дело рук своих. Что легко и просто сокращает количество ваших подозреваемых. Когда его нашли?

– В пять тридцать. Через четыре минуты я уже был здесь. Судя по виду крови и начавшемуся окоченению лицевой мускулатуры, он умер часов пять назад.

– Я измерю температуру, но сомневаюсь, что смогу сказать более точно. Он скончался около полуночи, может, часом раньше или позже.

– А что вы скажете насчет крови? – поинтересовался Дэлглиш. – Разбрызгивание было сильное?

– После первого удара – нет. Вы же знаете, как бывает с подобными ранами головы. Кровь течет в полость черепа. Но он ведь не остановился после первого раза. А вот после второго и дальше кровь уже потекла. Скорее всего, брызгами, не сильной струей. Все зависит от того, как близко нападавший стоял к жертве. Если он – правша, то правая рука точно будет испачкана кровью, возможно, даже грудь, – сказал патологоанатом, а потом добавил: – Хотя, конечно, он бы это предусмотрел. Мог прийти в рубашке и закатать рукава. Мог надеть футболку, а то и вообще раздеться. Такое бывало.

Дэлглиш не услышал ничего для себя нового и спросил:

– Разве жертве не показалось бы это подозрительным?

– Ему пришлось действовать быстро, – продолжал Эйлинг, не обратив на эту реплику никакого внимания. – Он не мог рассчитывать, что жертва отвернется от него больше чем на секунду, максимум на две. Не слишком много времени, чтобы засучить рукава и выхватить подсвечник оттуда, где он его заранее припрятал.

– И где же это, по-вашему, было?

– За деревянной панелью почетного места? Хотя, наверно, далековато. Почему бы просто не поставить его позади колонны? Ему ведь требовалось спрятать всего один подсвечник. Второй он мог принести и после, из алтаря, и уже потом выстроить эту «живую картину». Мне вот интересно, зачем было так хлопотать? Готов поспорить, что это не знак уважения.

Заметив, что отвечать Дэлглиш не собирается, Эйлинг добавил:

– Я сейчас измерю температуру. Посмотрим, поможет ли это установить время смерти, но сомневаюсь, что получится точнее, чем вы изначально предположили. Больше скажу, когда он окажется у меня на столе.

Дэлглиш не стал смотреть, как нарушается неприкосновенность тела, и медленно зашагал взад-вперед по центральному проходу, пока не увидел, что Эйлинг закончил и поднялся на ноги. Они вместе вернулись в ризницу, и когда судмедэксперт снял рабочий халат и натянул кожаную одежду, Дэлглиш предложил:

– Хотите кофе? Полагаю, это можно устроить.

– Нет, спасибо. Время поджимает, а здесь мне будут не рады. Я смогу произвести вскрытие завтра утром. Тогда и позвоню, хотя, кажется, сюрпризов не будет. Коронер затребует криминалистическое заключение. Он в этих вопросах щепетилен. Захотите его и вы. Если в Хантингдоне будут заняты, тогда, надеюсь, я смогу задействовать лабораторию столичной полиции. Тело, я так понимаю, нельзя трогать, пока будут работать фотограф и криминалисты, но как только закончите, позвоните. Думаю, здесь все только обрадуются, когда мы его вывезем.

Когда Марк Эйлинг собрался, Дэлглиш запер дверь в ризницу и поставил ее на сигнализацию. По какой-то непонятной причине он очень не хотел снова вести своего спутника через главный корпус.

– Можно воспользоваться воротами, которые выходят на мыс, – предложил он. – В таком случае нам никто не встретится.

Они обошли двор по тропинке, протоптанной в траве. Сквозь кусты Дэлглиш увидел огни в трех жилых коттеджах, которые выглядели как одинокие аванпосты осажденного гарнизона. В коттедже Святого Матфея тоже горел свет, и коммандер догадался, что миссис Пилбим, наверняка с тряпкой для пыли и пылесосом наперевес, старается подготовить его для следственной группы. Он снова вспомнил Маргарет Манро, подумал о ее одинокой смерти, пришедшейся настолько кстати. И вдруг коммандер в точности понял – пусть и не мог бы объяснить почему, – что эти три смерти связаны. Явное самоубийство, естественная смерть, жестокое убийство… между ними была какая-то нить. Да, возможно, она была тонка, а ее траектория извилиста, но когда он ее обнаружит, она приведет прямо к центру головоломки.

На переднем дворе коммандер подождал, пока Эйлинг не усядется на мотоцикл и с ревом не умчится вдаль. Он уже собирался вернуться в дом, когда заметил габаритные огни автомобиля. Машина только что свернула с подъездной дороги и быстро приближалась. Через несколько секунд Дэлглиш опознал «альфа-ромео» Пирса Тарранта.

Прибыли два члена его команды.

8

Звонок поднял инспектора уголовной полиции Пирса Тарранта в шесть пятнадцать. Через десять минут он уже стоял в дверях. Он получил приказ заехать за Кейт Мискин и понял, что, скорее всего, они не задержатся: квартира Кейт на берегу Темзы, сразу за районом Уоппинг, располагалась как раз по пути – именно так он и собирался выезжать из Лондона. Сержант уголовной полиции Роббинс жил на границе с графством Эссекс и должен был добираться на место преступления на своей машине. Если повезет, Пирс надеялся его опередить. Он вышел из квартиры на тихую улицу – лишь ранним воскресным утром город бывает таким пустым. Инспектор забрал свой «альфа-ромео» из гаража, место в котором любезно предоставила городская полиция, зашвырнул на заднее сиденье криминалистический чемоданчик и направился на восток той же дорогой, по которой два дня назад проезжал Дэлглиш.

Кейт ждала коллегу у входа в дом, где у нее была квартира с видом на реку. Его никогда не приглашали внутрь, да и она никогда не видела интерьера его квартиры в Сити. Мискин тянуло к реке с ее непостоянством света и тени, с ее темными приливами и отливами и бурной коммерческой жизнью, так же, как Тарранта тянуло в Сити. Его квартира всего из трех комнат находилась над гастрономом в закоулке возле собора Святого Павла. И в этом личном мирке не было места ни товарищам из столичной полиции, ни любовным утехам. Он не держал здесь ничего лишнего: каждую вещь подбирал со всей тщательностью и тратил на нее по максимуму. Он любил прогуляться по центру города – церкви, узкие улочки, мощеные дороги, дворы, в которые редко кто заглядывает, – так сказать, сменить обстановку после следственной работы. Его, как и Кейт, река приводила в восторг, но лишь как часть жизни и истории Сити. На работу он обычно добирался на велосипеде, а автомобиль брал, когда уезжал из Лондона. Но если уж он садился за руль, то только за руль машины, которой счастлив был обладать.

Кейт, бросив короткое «привет», села рядом, пристегнулась и первые несколько миль ехала молча, хотя он понимал, что она волнуется, так же, как она понимала, что волнуется он. Она ему нравилась, он ее уважал, но в их профессиональных отношениях, не лишенных доли соперничества, проскальзывали то легкая обида, то раздражение. Хотя в самом начале расследования убийства прилив адреналина захлестывал обоих одинаково.

Иногда Пирсу казалось, что это почти примитивное возбуждение до неприятного похоже на жажду крови: безусловно, оно имело что-то общее с охотой.

И только когда они миновали район Доклэндс, Кейт спросила:

– Ну ладно, вводи меня в курс дела. Ты же занимался теологией в Оксфорде. Должен что-то знать об этом колледже.

Кейт знала о нем немногое, но факт, что он изучал в Оксфорде теологию, был ей известен и не давал покоя. Иногда Пирсу казалось, что он, по ее мнению, приобрел какое-то особое понимание или получил доступ к неким тайным знаниям, и это давало ему преимущество при обсуждении мотива преступления или загадочных нюансов человеческой души.

Время от времени она спрашивала:

– Какой прок в теологии? Давай, выкладывай. Потратил же ты на нее целых три года. Наверно, понимал, что узнаешь что-то полезное, что-то важное.

Пирс сомневался, что она ему поверила, когда он как-то рассказал ей правду: что, выбрав теологию, получил больший шанс поступить в Оксфорд, чем если бы предпочел свою любимую историю. Он не стал рассказывать, что приобрел на самом деле: как его очаровала сложность интеллектуальных бастионов, которые выстраивали люди в попытках противостоять волнам неверия. Его собственное неверие осталось непоколебимо, но он никогда не жалел о тех трех годах.

– Я слышал о колледже Святого Ансельма, но немногое, – сказал он. – У меня был друг, который уехал к ним, получив диплом, но мы больше не общались. Я видел оттуда фотографии. Гигантский особняк викторианской эпохи на одном из самых суровых участков восточного побережья. Колледж оброс кучей легенд. И, как большинство легенд, вероятно, часть из них правда. Принадлежит высокой церкви – возможно, с уклоном в средневековую традицию, хотя тут я не уверен, – и вроде с какими-то причудливыми вкраплениями римского католичества. Очень сильны в теологии, отвергают практически все, что произошло в англиканстве за последние пятьдесят лет, и без диплома с отличием вход туда закрыт. Но, говорят, еда неплохая.

– Сомневаюсь, что доведется ее попробовать, – сказала Кейт. – Так, значит, это колледж для избранных?

– Можно сказать и так, но ведь в «Манчестер Юнайтед» тоже с улицы не берут.

– А ты хотел туда попасть?

– Нет, я ведь изучал теологию не для того, чтобы стать священником. В любом случае меня бы не взяли. У меня не столь шикарный диплом. А местный директор довольно разборчив. Он специалист по Ричарду Хукеру… Так, ясно, не бери в голову: был такой священнослужитель в шестнадцатом веке. Уж можешь мне поверить, того, кто написал известную работу по Хукеру, сложно обвинить в лености ума. С преподобным доктором Себастьяном Мореллом, возможно, придется непросто.

– А жертва? Босс что-нибудь о ней сказал?

– Только то, что это архидьякон Крэмптон и его нашли мертвым в церкви.

– А архидьякон – это кто?

– Церковный сторожевой пес. Он – или она, что тоже возможно, – заботится об имуществе церкви, посвящает приходских священников. В ведении архидьяконов находится определенное количество приходов, которые они посещают раз в год. Такой церковный эквивалент старшего инспектора по делам полиции.

– Выходит, нас ждет непростой случай, – поняла Кейт, – когда все подозреваемые собраны под одной крышей, а мы обязаны ходить вокруг да около так, чтобы никто не стал звонить лично комиссару или не поступили жалобы от архиепископа Кентерберийского. А мы-то тут с какого бока?

– Босс сильно не распространялся. Ты ж его знаешь. В любом случае он захотел, чтобы мы приехали. Кажется, в колледже прошлой ночью гостил инспектор полиции Суффолка. И старший констебль согласился, что теперь им неразумно брать себе это дело.

Кейт не стала расспрашивать дальше, но у Пирса сложилось четкое ощущение, что она обиделась: ведь первому позвонили ему.

Фактически она служила дольше его, хотя никогда не напоминала об этом. Таррант подумывал, не сказать ли, что босс просто сэкономил время. У него и машина быстрее, и за руль сел бы он. Но потом решил, что не стоит.

Как и ожидалось, на Колчестерской объездной дороге они обогнали Роббинсона. Пирс знал, что Кейт сбросила бы скорость, чтобы дать возможность членам команды прибыть вместе. А он в ответ лишь сделал коллеге ручкой и ударил по газам.

Кейт откинулась назад и, казалось, впала в дрему. Пирс взглянул на ее решительное симпатичное лицо и задумался об их взаимоотношениях. За последние два года – после публикации доклада Макферсона[12] – они изменились. Хотя он немногое знал о ее жизни, но все-таки был в курсе, что она родилась вне брака, а воспитала ее бабушка в самом суровом из обедневших городских кварталов, на верхнем этаже многоэтажного дома. Она жила рядом с черными, она дружила с ними в школе. Когда ей сообщили, что она служит в организации, где расизм носит официальный характер, она, понятно, возмутилась, и, как он теперь понимал, это изменило ее отношение к работе. Политически более подкованный и более циничный, он пытался снижать накал их острых дискуссий.

– Вот возвращаясь к этому докладу, ты вступил бы в ряды столичной полиции, если бы был черным? – как-то задала она ему вопрос.

– Нет, но я не вступил бы и если бы был белым. Только я уже служу и не вижу причин, почему Макферсон должен выгнать меня с работы.

Он знал, куда хотел попасть благодаря этой работе – на хорошую должность в отделение по борьбе с терроризмом. Вот где открывались все перспективы. Но сейчас он был доволен своим положением, у него был пост в престижном отделе с требовательным боссом, которого он уважал, и где ему хватало разнообразных впечатлений, чтобы не заскучать.

– Так они именно этого и добивались? – возмущалась Кейт. – Чтобы черные не становились полицейскими, а приличные офицеры с нерасистскими наклонностями валили из органов?

– Бога ради, Кейт, не начинай. Ты становишься такой занудой.

– В этом докладе говорится, что действие считается расистским, если жертва считает его таковым. А я считаю сам доклад проявлением расизма – это расовая дискриминация по отношению ко мне как к белому офицеру. И куда мне жаловаться?

– Можешь попробовать обратиться к специалистам по расовым отношениям, но сомневаюсь, что тебе понравится. Поговори об этом с боссом.

Он не знал, последовала она его совету или нет, но по крайней мере она осталась. Он понимал, что работает все с той же Кейт: честной, трудолюбивой, все силы отдающей своему делу. Она никогда бы не подвела команду. Но что-то ушло: вера в то, что работа в полиции – ее личное призвание, а не просто служение обществу, и что она требует не только напряженного труда и самоотдачи. Раньше он считал ее отношение к работе чрезмерно романтичным и наивным, но теперь понял, как ему этого не хватает. По крайней мере, говорил он себе, доклад Макферсона навсегда разрушил ее трепетное уважение к парламенту.

В восемь тридцать они уже проезжали деревню Рентам, еще окутанную тишиной раннего утра. После ночного урагана, который почти не затронул Лондон, а здесь не пощадил ни изгородей, ни деревьев, она казалась особенно мирной. Кейт стряхнула сонливость и посмотрела по карте, где сворачивать на озеро Балларда. А Пирс снизил скорость.

– Босс сказал, что поворот легко пропустить, – сказал он. – Ищи огромный трухлявый ясень справа и парочку каменных домиков напротив.

Увитый плющом ясень пропустить оказалось сложно, но когда они свернули на узкую дорогу, с первого взгляда стало ясно, что здесь произошло. Огромный сук отломился от ствола и теперь лежал на травянистой обочине. В сумраке рассвета он казался выбеленным и гладким словно кость, узловатыми пальцами из него торчали сухие ветки. В стволе дерева теперь зияла огромная рана, а уже расчищенная для проезда дорога была усеяна мусором: завитками плюща, веточками и кучками зеленых и желтых листьев.

В окнах обоих домиков горел свет. Пирс, подъехав поближе, погудел. Через несколько секунд на садовой дорожке показалась дородная женщина среднего возраста с приятным обветренным лицом и непослушной копной волос. Поверх какого-то шерстяного одеяния она носила яркий цветастый халат. Кейт открыла окно.

– Доброе утро. Похоже, у вас тут неприятности, – сказал Пирс.

– Да, дерево у нас повалило, вчера в десять, почти по часам. Понимаете, прошлой ночью ураган был. Знатно дуло. Счастье, что мы услышали, как оно рухнуло; хотя, конечно, шуму было – не пропустишь. Муж мой испугался, как бы не вышло аварии, и выставил по обе стороны красные огни. А потом, утром уже, мой Брайен вместе с мистером Дэниэлсом – это сосед наш – взяли трактор и убрали ветку с дороги. Народу тут не много бывает, только к священникам приезжают, ну и к студентам в колледже. Но мы все-таки решили не ждать никого и убрать все самостоятельно.

– А когда вы расчистили дорогу, миссис… – поинтересовалась Кейт.

– Финч. Миссис Финч. В полседьмого. Было еще темно, но Брайен хотел закончить до того, как отправится на работу.

– Нам повезло, – заметила Кейт. – Спасибо, это было любезно с вашей стороны. Выходит, между десятью вечера и половиной седьмого утра никто не мог проехать на машине ни туда, ни обратно?

– Верно, мисс. Был только один джентльмен на мотоцикле – в колледж проехал, точно. Куда еще можно проехать по этой дороге? Но он пока не возвращался.

– И больше никого не было?

– Я по крайней мере не видела, хотя обычно замечаю: кухня у меня с этой стороны.

Они поблагодарили женщину еще раз, попрощались и тронулись. Обернувшись назад, Кейт увидела, как миссис Финч пару секунд смотрела им вслед, а потом закрыла калитку на щеколду и заковыляла по дорожке.

– Только один мотоциклист, – сказал Пирс, – и тот не возвращался. Возможно, судмедэксперт, хотя обычно они добираются на машине. Ладно, теперь у нас есть новости. Если эта дорога – единственный способ добраться…

– А так оно и есть, – сказала Кейт, уткнувшись в карту, – во всяком случае, для транспорта. Получается, если убийца не из колледжа, он должен был приехать до десяти вечера и уехать бы не смог, по крайней мере не по дороге. Дело рук своих?

– После разговора с боссом у меня осталось именно такое впечатление, – сказал Пирс.

Вопрос, как добраться до мыса, был настолько существенным, что Кейт удивилась, как босс еще никого не послал допросить миссис Финч. Но потом вспомнила. Кого, интересно, он мог послать, пока они с Пирсом не приехали?

Пустынная узкая дорога проходила ниже окружавших ее полей, и к тому же обзор загораживали растущие по бокам кустарники, поэтому Кейт изумилась и обрадовалась, когда вдруг разглядела серую полосу Северного моря. К северу на фоне неба возвышался викторианский особняк.

– Бог мой, какое уродство! – сказала Кейт, когда они подъехали ближе. – Кому могло прийти в голову выстроить такое здание буквально в двух шагах от моря?

– Никому. Когда его построили, море было гораздо дальше.

– Оно не может тебе нравиться, – сказала Кейт.

– Ну, даже не знаю. Что-то в нем внушает доверие.

Тут к ним приблизился и с ревом промчался мимо какой-то мотоциклист.

– Видимо, судмедэксперт, – сказала Кейт.

Проезжая между двумя разрушенными столбами из красного кирпича туда, где их ожидал Дэлглиш, Пирс замедлил ход.

9

Коттедж Святого Матфея мало подходил для проведения крупного расследования, но Дэлглиш рассудил, что для текущего дела место было что надо. На несколько миль вокруг полицейских участков не наблюдалось, а тащить на мыс фургоны на колесах было и нелогично, и дорого. Хотя, оставаясь в колледже, полицейские столкнулись с другими проблемами: например, где поесть. В какое бы критическое положение ни попал человек, какое бы несчастье ни испытал – от убийства до тяжкой утраты, – еда и кров нужны всегда. Коммандер вспомнил, как после смерти отца мать переживала, что дом приходского священника в Норфолке не сможет приютить всех гостей, которые приехали с ночевкой, беспокоилась, чем кормить обладателей пищевых фобий (это они могут есть, а это нет), готовила еду на весь приход… Тогда эти хлопоты притупили по крайней мере на время ее безутешное горе. Теперь с насущными проблемами разбирался сержант Роббинс: по списку, предоставленному отцом Себастьяном, обзванивал гостиницы, чтобы забронировать номера для себя, Кейт, Пирса и еще трех экспертов-криминалистов. Дэлглиш пока оставался в гостевых апартаментах.

Этот дом был самым необычным временным штабом в его карьере. Сестра миссис Манро, изъяв все физические следы ее проживания, настолько лишила коттедж индивидуальности, что даже воздух здесь не имел никакого запаха. Две маленькие комнатенки на первом этаже явно были обставлены тем, что не подошло гостевым номерам: мебель разместили стандартно, но в результате лишь создали обстановку тоскливой рациональности. В гостиной, располагавшейся слева от двери, по обе стороны от небольшого викторианского камина стояло венское кресло с линялой подушкой в лоскутной наволочке и низкий стул с решетчатой спинкой и подставкой для ног. Центр комнаты занимал квадратный стол из дуба и четыре стула, еще два примостились возле стены. В небольшом книжном шкафу слева от камина стояли лишь Библия в кожаном переплете и экземпляр «Алисы в Зазеркалье». Зато комната по правую руку выглядела более привлекательно: столик поменьше возле стены, два стула из красного дерева с выгнутыми ножками, потертый диван, а к нему кресло. Две комнаты на втором этаже пустовали. Дэлглиш рассудил, что в качестве кабинета и для бесед лучше подходит гостиная, из комнаты напротив получится приемная, а в одной из спален, где есть телефонная розетка и достаточное количество обычных электрических, можно поставить компьютер, который уже привезли из полицейского участка Суффолка.

Вопрос с едой тоже уладили. Дэлглиш отказался от мысли ужинать со священниками и студентами. Он справедливо полагал, что в его присутствии даже отец Себастьян будет чувствовать себя скованно. Директор его, конечно, пригласил, но вряд ли ожидал, что предложение будет принято. И коммандер решил ужинать вне стен колледжа. Впрочем, по взаимной договоренности в час дня для всей команды должны были приносить суп и бутерброды или «завтрак пахаря». Вопрос оплаты тактично опустили, но сама ситуация выглядела странновато. Дэлглиш подумал, что это может оказаться первым делом об убийстве, в котором убийца обеспечил следователя жильем и бесплатной кормежкой.

Все рвались приступить к работе, но для начала нужно было осмотреть тело. Дэлглиш, Кейт, Пирс и Роббинс отправились в церковь, надели бахилы и прошли вдоль северной стены к «Страшному суду».

Коммандер был уверен, что никто из его офицеров не попытается заглушить ужас от увиденного легкой шуткой или грубым кладбищенским юмором. Те, кто так поступал, задерживались в команде ненадолго. Дэлглиш включил прожектор, и какое-то время они молча стояли, разглядывая тело. Добыча пока не маячила туманной фигурой на горизонте, полицейские ищейки еще не взяли след, но членам команды следовало увидеть, что именно сотворил преступник.

Заговорила одна Кейт.

– Где обычно стоят подсвечники, сэр? – спросила она.

– На алтаре.

– А когда вы в последний раз видели картину «Страшный суд» неиспорченной?

– Вчера в девять тридцать, во время повечерия.

Они закрыли за собой дверь в церковь, установили сигнализацию и вернулись в штаб. Пришло время предварительного обсуждения и инструктажа. Дэлглиш знал, что не стоит пороть горячку. Если он сейчас что-то упустит или его плохо поймут, в дальнейшем это может вызвать проволочки, недопонимание или ошибки.

Он начал с детального, но лаконичного рассказа обо всем, что видел и делал со времени своего прибытия в колледж Святого Ансельма, включая расследование смерти Рональда Тривза и содержание дневника Маргарет Манро. Члены следственной группы расположились за столом, по большей части молчали и время от времени делали себе пометки.

Кейт сидела прямо, уткнувшись в записную книжку, только иногда поднимала на Дэлглиша проницательные глаза. Она оделась как обычно, когда выезжала на дело: удобные полуботинки, узкие штаны и хорошо сшитый пиджак. Зимой, как сейчас, она носила с ним кашемировую водолазку, а летом – шелковую блузку. Светло-коричневые волосы Кейт убирала назад и заплетала в толстую короткую косу. Макияж был незаметен, и лицо – скорее привлекательное, нежели красивое, – отражало ее суть: честная, надежная, добросовестная, но, возможно, не всегда в полной мере в ладах сама с собой.

Неугомонный, как обычно, Пирс не мог сидеть смирно. После нескольких очевидных попыток устроиться поудобнее он зацепился ступнями за ножки стула, а руки закинул за спинку. Но его живое полноватое лицо горело интересом, а сонные глаза шоколадного цвета под тяжелыми веками излучали насмешливое изумление. Он казался менее внимательным, чем Кейт, однако не упускал ни единой мелочи. Одет он был неофициально, в зеленую льняную рубашку и льняные желтовато-коричневые брюки. Но этот недешевый костюм, вызывающий ощущение помятой непринужденности, был так же тщательно продуман, как и более консервативный наряд Кейт.

Роббинс, опрятный и официальный словно шофер, сидел в конце стола и чувствовал себя как дома, время от времени поднимаясь, чтобы заварить еще кофейку или снова наполнить кружки.

Когда Дэлглиш закончил свой рассказ, Кейт спросила:

– А как мы будем называть убийцу, сэр?

Команда не любила давать преступникам прозвища и в самом начале расследования неизменно выбирала имя.

– Пусть будет Каин – и коротко, и в тему, – предложил Пирс. – Хотя несколько затасканно.

– Каин и есть, – согласился Дэлглиш. – А теперь за работу. Я хочу получить отпечатки пальцев каждого, кто находился в колледже прошлой ночью, в том числе гостей и персонала. Архидьякона пока оставьте, его отпечатки могут подождать до приезда криминалистов. Вы поработайте с остальными. Причем сделать это надо до того, как мы начнем опрашивать свидетелей. Потом осмотрите одежду, которая была на людях вчера. Священники не исключение. Я уже проверил коричневые плащи студентов. Вроде все они на месте и кажутся чистыми, но лучше взгляните еще раз.

– Вряд ли убийца был в плаще или в сутане, – заметил Пирс. – С какой стати? Если Крэмптона кто-то выманил в церковь, то он ожидал увидеть этого человека в ночной одежде – пижаме или домашнем халате. И значит, удар был нанесен очень быстро: убийца просто улучил момент, когда Крэмптон развернулся к «Страшному суду». Возможно, времени хватило на то, чтобы засучить рукав. А вот тяжелым плащом из саржи он стеснять бы себя не стал. Конечно, он мог бы раздеться или частично раздеться, накинуть халат, а потом его скинуть. Но действовать все равно пришлось бы чертовски быстро.

– Наш судмедэксперт выдвинул не сильно оригинальное предположение, что убийца был обнажен, – сказал Дэлглиш.

– Это не так уж и нереально, сэр, – продолжил Пирс. – В конце концов, зачем ему вообще было показываться Крэмптону? Требовалось только отпереть южную дверь и оставить ее приоткрытой. Потом он включает свет, чтобы осветить «Страшный суд», и прячется за колонной. Крэмптон, возможно, удивился, когда понял, что его никто не ждет. Но потом он в любом случае подошел бы к картине, привлеченный светом, тем более звонивший сказал, что ее изуродовали и даже точно описал как.

– А разве он не позвонил бы отцу Себастьяну, прежде чем отправиться в церковь? – поинтересовалась Кейт.

– Нет, пока не увидел бы все сам. Он не захотел бы поставить себя в дурацкое положение, поднимая тревогу без необходимости. Но вот что мне интересно: какое объяснение выдумал звонящий, чтобы оправдать собственное появление в церкви в такой час? Может быть, сослался на полоску света за дверью? Его разбудил ветер, он выглянул на улицу и увидел подозрительную фигуру? Впрочем, этот вопрос мог даже не возникнуть. Первым побуждением Крэмптона было бы сходить в церковь.

– Но если Каин был в плаще, почему он вернул его в дом, а ключи нет? Ведь пропавшие ключи – важная улика. Убийца не стал бы оставлять их у себя – слишком большой риск. Избавиться от них проще простого – выбросить где-нибудь, и все. Но почему бы не вернуть? Если у него хватило духу прокрасться и взять их, то хватило бы пороху и положить их на место.

– Не хватило бы, если руки или одежда у него были в крови, – заметил Пирс.

– А с чего бы ему запачкаться? Мы ведь пересмотрели возможные варианты. К тому же он не спешил, у него было время вернуться к себе и помыться. Он наверняка думал, что тело обнаружат только в семь пятнадцать, когда церковь откроют для заутрени. Хотя есть тут одна загвоздка.

– Какая? – встрепенулся Дэлглиш.

– Разве тот факт, что ключи не вернули, не указывает на то, что убийца живет не здесь? Любой из отцов имел законную причину быть в церкви в любое время дня или ночи. И, возвращая ключи, они ничем не рисковали.

– Ты кое-что забываешь, Кейт, – напомнил Дэлглиш, – им не нужно было бы брать ключи. У четырех священников ключи есть всегда, и я проверил: все они на месте.

– Но один из них мог взять ключи намеренно, – вклинился Пирс, – чтобы бросить подозрение на персонал, студентов или гостей.

– Да, возможно и это, – сказал Дэлглиш, – и то, что порча «Страшного суда» не имеет ничего общего с убийством. Какое-то это ребячество, злое, но ребячество. Что никак не вяжется с жестокостью преступления. Но самое странное в этом убийстве – способ. Если кто-то желал смерти Крэмптона, то можно было не заманивать его в церковь. Гостевые номера не запираются. Там даже замков нет. Любой человек в колледже мог запросто войти в комнату Крэмптона и убить его в кровати. Даже у постороннего это не вызвало бы серьезного затруднения при условии, что он знал бы план колледжа. Ничего не стоит перелезть через железные ворота – они носят, скорее, декоративный характер.

– Но нам известно, – сказала Кейт, – что это не мог быть посторонний. Даже если не принимать во внимание пропажу ключей. После десяти часов никто не смог бы проехать на машине мимо той отломанной ветки. Можно, конечно, предположить, что Каин пришел на своих двоих и перелез через дерево или прошел по пляжу. Но ночью дул такой ветер, что это было бы очень непросто.

– Убийца знал, где искать ключи, и знал код от сигнализации, – сказал Дэлглиш. – Похоже, все-таки свои. Но не нужно делать поспешных выводов. Я просто обращаю ваше внимание, что если бы убийство было совершено менее эффектным и причудливым способом, уличить кого-то в Святом Ансельме было бы сложно. Все равно осталась бы вероятность, что кто-то пробрался внутрь – какой-нибудь случайный вор, который прознал, что двери не закрываются, и в панике убил не вовремя проснувшегося Крэмптона. Версия маловероятная, но ее нельзя было бы сбрасывать со счетов. Наш убийца не просто хотел, чтобы Крэмптон умер. Он хотел, чтобы это преступление четко ассоциировали с колледжем. И как только мы поймем, почему, то нащупаем ниточку, ведущую к разгадке.

Сержант Роббинс тихо сидел в сторонке и что-то записывал. Он обладал множеством талантов, и среди них – способностью работать ненавязчиво и стенографировать. Хотя с его памятью, исключительно надежной и точной, эти пометки были почти не нужны. Он был членом команды, пусть и самым младшим по званию, и Кейт ждала, когда же Дэлглиш привлечет его к обсуждению.

Наконец коммандер произнес:

– Есть какие-нибудь мысли, сержант?

– Да пока не особо, сэр. Почти уверен, что это дело рук своих, и рано или поздно мы найдем виновного. Но меня волнует другое: имеет ли подсвечник с алтаря отношение к убийству? Можем ли мы сказать, что это орудие? Да, конечно, он весь в крови, но его могли взять с алтаря уже после того, как Крэмптон был мертв. Вскрытие этого не покажет – во всяком случае, не покажет однозначно, был ли первый удар нанесен именно подсвечником. Мы узнаем лишь, есть ли на нем следы крови и мозга Крэмптона.

– К чему ты ведешь? – спросил Пирс. – Что главное – понять, было ли это предумышленным убийством или убийством в состоянии аффекта?

– Давайте предположим, что оно не было преднамеренным. Мы почти убеждены, что Крэмптона заманили, чтобы продемонстрировать, как осквернили «Страшный суд». Кто-то его ждал. Потом произошла перебранка. Каин выходит из себя и наносит удар. Крэмптон падает. Потом Каин, стоя над трупом, видит способ повесить преступление на колледж. Берет два подсвечника, одним еще раз ударяет Крэмптона и ставит возле его головы.

– Такое, конечно, возможно, – сказала Кейт, – но в таком случае у Каина уже было что-то под рукой, что-то достаточно увесистое, чтобы проломить череп.

– Это мог быть молоток, – продолжил Роббинс, – да любой тяжелый инструмент, например садовый. Предположим, Каин заметил прошлой ночью проблеск света в церкви и пошел на разведку, вооружившись тем, что оказалось под рукой. Встречает там Крэмптона, они вдрызг ругаются, и он наносит удар.

– Но зачем кому-то идти ночью в церковь в одиночку, вооружившись непонятно чем? – возразила Кейт. – Почему бы не позвонить кому-то еще?

– Возможно, он решил, что лучше разобраться самому. И кто сказал, что он был один? Вдруг с ним был кто-то другой?

Сестра, например, пришло в голову Кейт. Интересная возникла гипотеза.

– Нас всего четверо, а дел по горло, – помолчав, проговорил Дэлглиш. – Предлагаю не медлить.

Он снова сделал паузу, раздумывая, стоит ли озвучивать то, что вертится у него в голове. Они расследовали явное убийство, и коммандер не хотел осложнять работу вопросами, которые могли оказаться несущественными. С другой стороны, было важно не сбрасывать его подозрения со счетов.

– Я полагаю, что нам нужно рассмотреть это преступление в контексте двух предыдущих смертей: Тривза и миссис Манро, – сказал он. – Есть предчувствие – пока не более того, – что они связаны. Связь неявная, но, думаю, она существует.

На несколько секунд повисла тишина. Дэлглиш понял, что ребята удивились.

– Я считал, – сказал Пирс, – что версия самоубийства Тривза вас более или менее удовлетворила, сэр. Если юноша был убит, то слишком много совпадений: вряд ли по территории колледжа разгуливают двое преступников. Но смерть Тривза – или самоубийство, или несчастный случай. Разве могут быть сомнения? Взгляните на факты так, как сами их представили. Тело нашли в двухстах ярдах от единственного спуска на пляж. По пляжу тащить его было бы трудновато, а Тривз вряд ли пошел бы с убийцей по доброй воле. Сильный и здоровый парень. Нельзя спихнуть ему на голову полтонны песка, если сначала не накачать его наркотой, не напоить или просто не вырубить. Но это не наш случай. Вы же сами сказали, что вскрытие провели основательно.

– Ладно, давай представим, что это самоубийство, – обратилась Кейт непосредственно к Пирсу. – Но для такого поступка должна быть причина. Что его подтолкнуло? Или кто? Тут может быть спрятан мотив.

– Но уж, конечно, не для убийства Крэмптона. Его в то время и не было в Святом Ансельме. У нас даже нет причин предполагать, что они с Тривзом вообще когда-либо встречались.

– Миссис Манро, – упрямо продолжила Кейт, – вспомнила какое-то событие из своего прошлого, то, что ее беспокоило. Она разговаривает с человеком, который имеет к этому отношение, и вскоре после этого умирает. Мне кажется, как-то подозрительно вовремя.

– Да, ради бога, для кого? У нее было больное сердце. Она в принципе могла помереть в любой момент.

– Она сделала в дневнике ту запись, – настаивала Кейт. – Она что-то вспомнила, что-то знала. И уж ее-то убить вообще не составляло никакого труда – пожилая женщина со слабым сердцем. Особенно если у нее не было причин бояться своего убийцы.

– Допустим, она что-то знала, – не унимался Пирс. – Но не факт, что это было что-то важное. Например, какой-то второстепенный грешок, который отец Себастьян и все эти священники не одобрили бы, но из тех, что остальные всерьез не берут. К тому же она кремирована, коттедж вычищен, и улики, если они и были, исчезли навеки. Что бы она ни вспомнила, в любом случае это случилось двенадцать лет назад. Разве из-за такого убивают?

– Ты забыл, что это она нашла тело Тривза? – напомнила Кейт.

– И что с того? В дневнике ясно сказано, что она вспомнила случай из прошлого не тогда, когда увидела тело, а когда Сертис принес ей с огорода лук. Именно в тот момент все встало на свои места: и прошлое, и настоящее.

– Лук – луг… – пробормотала Кейт. – А вдруг здесь игра слов?

– Бога ради, Кейт, не строй из себя Агату Кристи! – Пирс развернулся к Дэлглишу. – Так вы говорите, сэр, что мы сейчас расследуем два убийства: Крэмптона и миссис Манро?

– Нет, я не предлагаю рисковать расследованием убийства из-за какого-то предчувствия. Я лишь считаю, что тут может быть связь, и предлагаю об этом не забывать. У нас много дел, давайте приступим. Для начала снимаем отпечатки пальцев и беседуем со священниками и студентами. Этим займешься ты, Кейт, на пару с Пирсом. Меня им уже хватит. И Сертису тоже, так что к нему и сестре опять же отправитесь вы. Им тоже полезно встретиться с кем-то новым. Пока инспектор Джарвуд не оправится и не ответит на пару вопросов, мы будем топтаться на месте. В больнице говорят, он, скорее всего, придет в себя ко вторнику, если повезет.

– А если есть шанс, что у него может быть важная улика или что он подозреваемый, разве не стоит ненавязчиво приставить к нему охрану? – поинтересовался Пирс.

– К нему уже ненавязчиво приставили охрану, – сказал Дэлглиш. – Там помогает Суффолк. В ту ночь он был не у себя и мог увидеть убийцу. Поэтому он под присмотром.

С дороги донесся гул машины, которая пробиралась по ухабам.

Сержант Роббинс подошел к окну.

– Сэр, приехал мистер Кларк и криминалисты.

Пирс бросил взгляд на часы.

– Неплохо, но лучше бы ехали на машине. Из Ипс-вича выбраться такая проблема. Ладно хоть поезд не подвел.

– Скажи им, чтобы несли сюда вещи, – попросил Роббинса Дэлглиш. – Они могут занять вторую спальню. И им, наверное, захочется выпить кофе перед началом работы.

– Хорошо, сэр.

Дэлглиш решил, что криминалисты могут переодеться в рабочую одежду в церкви, просто подальше от места преступления. Брайан Кларк, глава команды, которого, как и всех Кларков, по доброй британской традиции называли не иначе как Нобби, до этого с Дэлглишем не работал. Спокойный, невозмутимый и лишенный чувства юмора, он не был самым вдохновляющим из коллег, но славился скрупулезностью и надежностью и, когда снисходил до коммуникации, всегда говорил по делу. Если что-то можно было найти, он находил. Этот человек обычно не разделял чужих восторгов и даже потенциально самые ценные улики встречал фразами типа: «Так, парни, умерьте пыл. Это всего лишь отпечаток ладони, а не Святой Грааль». К тому же Кларк уважал практику разделения обязанностей. Его задача – находить, собирать и сохранять улики, а не посягать на функции детектива. Дэлглиш, который поощрял командную работу и был открыт идеям, воспринимал подобную сдержанность, граничившую с неразговорчивостью, как недостаток.

Уже не в первый раз он заскучал по Чарли Феррису – криминалисту, с которым работал, расследуя убийства Бероуна и Харри Мака. Те тоже произошли в церкви. Дэлглиш ясно вспомнил Ферриса: маленький, с рыжеватыми волосами и резкими чертами лица, гибкий, словно борзая, он все время подскакивал, как нетерпеливый бегун в ожидании выстрела стартового пистолета. Он также припомнил необычное рабочее облачение, которое придумал Феррис: крохотные белые шорты, толстовка с коротким рукавом и тугая эластичная шапочка, из-за которой эксперт становился похож на пловца, который забыл снять нижнее белье. Но Феррис вышел на пенсию и теперь держал паб в Сомерсете, где его звучный бас, абсолютно невероятный при таком худосочном телосложении, добавлял мощи деревенскому церковному хору.

Новый судмедэксперт, новая команда криминалистов, вскоре придется менять и своих ребят. Ему еще повезло, что Кейт Мискин осталась. Но сейчас не время переживать о боевом духе Кейт или о ее возможном будущем. Коммандеру пришло в голову, что с возрастом он становится менее терпимым к переменам.

Но хотя бы фотограф оказался знакомым. Барни Паркер уже достиг пенсионного возраста и теперь работал на полставки. Говорливый, жилистый, бойкий человек невысокого роста с энергичным взглядом – за все те годы, что Дэлглиш его знал, он нисколечко не изменился. В оставшееся время он подрабатывал свадебным фотографом, и, вероятно, красиво снимая невест на мягкорисующую оптику, отдыхал от бескомпромиссной суровости полицейской работы. В нем было что-то от назойливого свадебного фотографа: он постоянно оглядывал место преступления, будто хотел убедиться, что больше трупов нет и снимать никого не надо. Дэлглиш не удивился бы, если бы он выстроил их в ряд для семейного портрета. Но оплошностей этот первоклассный фотограф не допускал.

Дэлглиш с командой направились в церковь. Они прошли через ризницу, обогнули место убийства и переоделись в огороженном месте возле южной двери. Криминалисты не проронили ни звука, хотя совсем не потому, что воздавали должное священному месту. В белых хлопковых одеждах и капюшонах, похожие на космонавтов, они стояли и смотрели, как Нобби Кларк последовал за Дэлглишем обратно в ризницу. Капюшон Кларка складками собрался вокруг лица, и к тому же у него немного торчали вперед верхние зубы. Коммандер подумал, что для полного сходства с огромным недовольным кроликом не хватало лишь пары ушей.

– Я почти уверен, что убийца, – начал Дэлглиш, – прошел через дверь в ризницу из северной галереи. На полу в галерее нужно поискать следы, хотя сомневаюсь, что вы сможете что-то обнаружить под таким слоем листьев. На двери ручки нет, но на самой двери вполне могут оказаться отпечатки любого из тех, кто живет в Святом Ансельме.

По дороге обратно в церковь он сказал:

– Есть шанс, что на «Страшном суде» или рядом на стене есть отпечатки, хотя вряд ли преступник был настолько глуп, чтобы прийти без перчаток. На подсвечнике, который справа, видны следы крови и волос, но повторюсь, нам повезет, если найдем отпечатки. А здесь кое-что интересное.

Коммандер двинулся по центральному проходу ко второму почетному месту.

– Кто-то прятался под этой скамейкой. Пылищи здесь много, но кое-где она стерта. Не знаю, добудете ли вы отпечатки с деревянной поверхности, но шанс существует.

– Понятно, сэр, – сказал Кларк. – А где нам обедать? Не похоже, чтобы здесь рядом был паб, а мне не хотелось бы приостанавливать работу. Лучше как можно больше успеть при дневном освещении.

– Вам принесут бутерброды. А Роббинс поищет места на ночлег. Завтра мы сможем оценить, как продвигается дело.

– Думаю, нам понадобится больше, чем два дня, сэр. Эти листья в северной галерее – их все надо перенести и осмотреть.

Дэлглиш засомневался, выйдет ли толк из этого нудного занятия, но не имел никакого желания препятствовать очевидному вниманию Кларка к деталям. Он сказал еще что-то двум другим членам команды и оставил их работать.

10

У всех людей, находящихся в колледже Святого Ансельма, нужно было снять отпечатки пальцев, причем до того, как с ними начнут беседовать лично. Эта первоочередная задача досталась Пирсу и Кейт. Дэлглиш считал, что отпечатки пальцев у женщин должны брать представители того же пола, и они оба об этом знали.

– Я давным-давно не снимал отпечатки, – признался Пирс. – Женщин, как обычно, возьми на себя. Хотя так изощряться, на мой взгляд, излишне. Можно подумать, это какая-то разновидность насилия.

Кейт в это время занималась подготовкой.

– А почему нет? Виновна или невиновна, но я бы не хотела, чтобы какой-то полицейский стал хватать меня за пальцы.

– Ну уж прям и хватать. Похоже, приемная забита, нет только священников. С кого начнем?

– Лучше с Арбетнота.

Кейт заинтересовало разнообразие реакций подозреваемых, которые следующий час появлялись перед ними, демонстрируя разные степени покорности. Отец Себастьян, который пришел вместе с остальными священниками, был решительно настроен сотрудничать, но не смог сдержать гримасы отвращения, когда Пирс взял его пальцы, чтобы вымыть водой и мылом, а потом прокатать их по подушечке с краской.

– Уверен, я могу справиться сам, – сказал он.

– Прошу прощения, сэр, – бесстрастно отреагировал Пирс. – Но нам нужно получить отпечатки с четкими краями. Здесь все упирается в опыт.

Отец Джон от начала и до конца не произнес ни слова, но его лицо было мертвенно-бледным, и Кейт заметила, что священника трясет. Во время самой процедуры, которая не заняла много времени, он вообще закрыл глаза. Отец Мартин горел любопытством и почти с детским изумлением разглядывал замысловатые узоры из петель и завитков, которые однозначно его идентифицировали. Отец Перегрин, устремив взор к зданию колледжа, куда он с нетерпением хотел вернуться, вообще, казалось, не отдавал себе отчета в том, что происходит. И только заметив свои вымазанные краской пальцы, проворчал: «Надеюсь, это пятно легко смоется». Еще он пробурчал, что студенты должны будут удостовериться в чистоте своих пальцев перед тем, как войти в библиотеку. А он повесит на доску напоминание.

Никто из студентов или персонала не чинил препятствий, только Стэннард пришел уже накрученный: он явно считал эту процедуру вопиющим посягательством на гражданскую свободу.

– Я надеюсь, у вас есть на это полномочия? – спросил он.

– Да, сэр, – спокойно ответил Пирс, – при вашем согласии все выполняется в соответствии с законом о полиции и доказательствах по уголовным делам. Думаю, вам знаком этот закон.

– А если я не согласен, то вы, понятно, добудете какое-нибудь постановление суда. И после того как произведете арест – если вообще до этого дойдет – и меня признают невиновным, я так понимаю, мои отпечатки уничтожат. Но как я могу быть в этом уверен?

– У вас есть право присутствовать во время уничтожения, если вы подадите заявление.

– А я подам, – сказал он, когда его пальцы поместили на подушечку с краской. – Уж будьте покойны, еще как подам.

Они закончили, и последний человек, которому снимали отпечатки, Эмма Лавенхэм, уже ушла.

– Как ты считаешь, что босс о ней думает? – спросила Кейт таким тщательно выверенным тоном, который даже ей показался неестественным.

– Он нормальный мужик, еще и поэт. И думает то, что любой нормальный мужик и поэт думает, когда встречает красивую женщину. По-моему, все сводится к тому, что он бы не отказался затащить ее в ближайшую койку.

– Да ладно, обязательно нужно быть таким вульгарным? Вы, мужчины, что, не в состоянии думать о женщине не с точки зрения койки?

– Надо же, Кейт, какая святоша! Ты же спросила, что он подумал бы, а не что он сделал бы. Но босс держит все свои инстинкты под контролем, в этом-то и проблема. Эта Эмма здесь как бельмо на глазу, разве нет? Вот зачем, по-твоему, отец Себастьян ее привез? Чтобы время от времени потренировать ребят, как противостоять искушению? Хотя, возможно, скорее, стоило бы привезти симпатичного мальчика. Кстати, те четверо мне показались мужиками с отчаянно скучными нормальными наклонностями.

– А ты-то уж, конечно, в этом разбираешься…

– Как и ты. Кстати, о красоте. Как тебе наш Адонис, красавчик Рафаэль?

– Имя подходит как нельзя кстати. Мне вот интересно, а если бы его назвали Альбертом, он бы тоже так выглядел? Слишком привлекательный и знает об этом.

– Возбуждает?

– Нет, как и ты. Теперь пойдем по гостям. С кого начнем? С отца Себастьяна?

– Что, прямо так, с самого верха?

– А почему бы и нет? А потом босс позвал меня на встречу с Арбетнотом.

– Кто будет главным с директором?

– Я. В любом случае начну первая.

– Думаешь, он больше откроется женщине? Может, ты и права, но ставить на это я бы не стал. Священники к исповеди привычны. Они умеют хранить секреты, в том числе и собственные.

11

– Вы, конечно, захотите увидеть миссис Крэмптон, пока она еще не уехала, – сказал отец Себастьян. – Я вам сообщу, когда она будет готова. Предполагаю, ей разрешат пройти в церковь.

Дэлглиш коротко подтвердил свое согласие. «Интересно, – подумал он, – принимает ли отец Себастьян как должное, что, если миссис Крэмптон захочет увидеть, где умер ее муж, он будет ее сопровождать». У Дэлглиша было свое мнение на этот счет, но он рассудил, что теперь не время спорить по этому поводу. А миссис Крэмптон могла и не захотеть идти в церковь. Но им важно было встретиться в любом случае.

Сообщение, что вдова готова увидеться с коммандером, принес во временный штаб Стивен Морби, которого отец Себастьян использовал в качестве глашатая. Дэлглиш отметил, что Морелл очень сильно не любит телефон.

Когда он вошел в кабинет директора, миссис Крэмп-тон поднялась со стула и пошла к нему навстречу, протягивая руку и пристально его рассматривая. Она оказалась моложе, чем предполагал Дэлглиш, с большой грудью, изящной талией и с приятным, открытым и ненакрашенным лицом. Она была без головного убора, и ее короткие волосы каштанового цвета, расчесанные до блеска, казались дорого подстриженными: он мог бы поверить, что она только что от парикмахера, если бы не абсурдность самой идеи. На лацкан костюма, синего с желтовато-коричневым, женщина приколола большую брошь с камеей, очевидно, современную, которая не сочеталась с деревенским костюмом из твида. Дэлглиш подумал, может, это подарок мужа и она пристегнула его на пиджак как символ преданности или своего рода вызов. Короткое пальто, в котором она приехала, лежало на спинке стула.

Миссис Крэмптон превосходно держала себя в руках, а ее ладонь оказалась холодна, но тверда. Отец Себастьян представил их коротко и официально. Дэлглиш произнес обычные слова сожаления и сочувствия. Он и не помнил, сколько раз говорил это семьям жертв: для него они всегда звучали неискренне.

– Миссис Крэмптон хотела бы побывать в церкви, – сказал отец Себастьян, – и просит, чтобы вы пошли с ней. Если я понадоблюсь, вы найдете меня здесь.

Они прошли по южной галерее через мощеный двор к церкви. Тело архидьякона уже увезли, но в помещении работали криминалисты, один из которых убирал из северной галереи листья, тщательно осматривая каждый. К ризнице уже вела расчищенная тропинка.

В церкви оказалось холодно, и Дэлглиш понял, что его спутница дрожит.

– Хотите, я принесу вам пальто? – предложил он.

– Нет, спасибо, коммандер. Все нормально.

Он шел впереди, показывая дорогу к «Страшному суду». Можно было и не объяснять, что это то самое место: камни на полу были запачканы кровью ее мужа. Абсолютно не стесняясь, хотя немного неуклюже, она преклонила колени. Дэлглиш отошел к центральному проходу.

Через несколько минут она к нему присоединилась.

– Мы можем на минутку присесть? – спросила женщина. – У вас, наверное, есть ко мне вопросы.

– Я мог бы задать их в кабинете отца Себастьяна или во временном штабе, в коттедже Святого Матфея, если там вам будет удобнее.

– Мне будет намного удобнее здесь.

Два криминалиста тактично удалились в ризницу, а они присели и какое-то время молчали.

– Как умер мой муж, коммандер? – наконец спросила она. – Отец Себастьян очень не хотел говорить.

– Отцу Себастьяну и не рассказывали, миссис Крэмптон.

Что, конечно, не подразумевает, что он не знал. И Дэлглиш подумал, приходила ли ей в голову такая вероятность.

– Для успеха расследования очень важно пока не разглашать детали, – объяснил он.

– Я понимаю. И ничего не скажу.

– Архидьякон был убит ударом по голове, – осторожно начал он. – Все произошло внезапно. Думаю, что он не мучился. Возможно, даже не успел удивиться или испугаться.

– Спасибо, коммандер.

И снова повисло молчание. Оно было на удивление дружеским, и коммандер не спешил его прерывать. Даже в горе, которое она переносила стойко, с ней рядом было спокойно. Возможно, именно это качество, пришло на ум коммандеру и привлекло в этой женщине архидьякона. Молчание затянулось. Бросив взгляд на ее лицо, Дэлглиш увидел, как на щеке блестит слеза. Она подняла руку, чтобы ее смахнуть, но, когда заговорила, голос был ровным.

– Моего мужа не сильно ждали в этом месте, коммандер. Но я знаю, что никто в Святом Ансельме не мог его убить. Я отказываюсь верить, что член христианской общины мог совершить такое злодеяние.

– Об этом я и должен вас спросить, – сказал Дэлглиш. – У вашего мужа были враги? Кто-нибудь хотел ему навредить?

– Нет. В приходе его очень уважали. Даже, можно сказать, любили, хотя сам он не называл это любовью. Он был добрым, честным приходским священником, способным сострадать. И никогда не жалел себя. Я не знаю, рассказали ли вам, что, до того как мы поженились, он успел овдоветь. Его первая жена покончила жизнь самоубийством. Красивая женщина, но с отклонениями. А он очень ее любил. Эта трагедия сильно на него повлияла, но он смог ее пережить. Он учился быть счастливым. И мы с ним были счастливы. Жестоко, что все его надежды должны были закончиться именно так.

– Вы сказали, – начал Дэлглиш, – что в этом колледже его не ждали. Это из-за несовпадения во взглядах на богословие, или были и другие причины? Он обсуждал с вами эту поездку?

– Он обсуждал со мной все, коммандер, за исключением тайн, которые ему доверяли как священнику. Он чувствовал, что Святой Ансельм перерос свою целесообразность. И так считал не он один. Я думаю, даже отец Себастьян осознает, что колледж – это аномалия, и его придется закрыть. Конечно, были расхождения и в вопросах обрядовой практики, что не упрощает ситуацию. И к тому же, я думаю, вы в курсе проблемы с отцом Джоном Беттертоном.

– У меня возникло ощущение, – осторожно сказал Дэлглиш, – что проблема есть, но деталей я не знаю.

– Эта старая история. И довольно трагичная. Несколько лет назад отец Беттертон был признан виновным в сексуальных домогательствах по отношению к мальчикам-хористам, и его посадили в тюрьму. Мой муж обнаружил ряд доказательств и свидетельствовал в суде. В то время мы были не женаты – это случилось вскоре после смерти его первой жены, – но я знаю, что это дело причинило ему много душевных страданий. Он сделал то, что считал своим долгом, и сильно переживал.

Дэлглиш подумал, что еще сильнее переживал отец Джон.

– Ваш муж перед отъездом не давал понять, что договорился здесь с кем-нибудь о встрече или что у него были причины считать этот визит особенно сложным? – спросил он.

– Нет, ничего такого. Я уверена, что он не договаривался о встрече ни с кем, кроме людей, которые здесь живут. Он не сильно ждал этих выходных, но и не страшился их.

– А он с вами связывался после того, как приехал?

– Нет, он мне не звонил, но я и не ждала. Единственный звонок, помимо тех, что касались дел прихода, был из епархии. Они, по всей видимости, потеряли номер моего мужа и хотели его записать.

– А в какое время поступил звонок?

– Довольно поздно. Я даже удивилась, потому что в это время офис уже должен быть закрыт. Это произошло в воскресенье, незадолго до половины десятого.

– Вы говорили с тем, кто звонил? Это был мужчина или женщина?

– Голос был похож на мужской. Я подумала, что это мужчина, хотя точно не уверена. Нет, мы почти не говорили, я только продиктовала номер. А он поблагодарил и сразу положил трубку.

«Конечно, положил трубку, – подумал Дэлглиш. – Не хотел говорить лишнего. Ему нужен был лишь номер телефона, который он не мог добыть иначе, номер, по которому он позвонил бы в ту ночь из церкви, чтобы выманить архидьякона на верную смерть». Он нашел ответ на один из главных вопросов: если Крэмптона заманили в церковь звонком на мобильный, как звонивший узнал номер? Не составит особого труда проследить этот звонок, зная точное время – девять тридцать, и кое для кого результат может оказаться губительным. Но тайна еще не разгадана. Убийца – лучше пока звать его Каином – не страдает от недостатка интеллекта. И тщательно спланировал свое преступление. Каин ведь наверняка ожидал, что Дэлглиш поговорит с миссис Крэмптон. И можно было – нужно было – предположить, что телефонный звонок всплывет наружу. Так Дэлглишу пришла в голову еще одна мысль: вдруг Каин именно этого и добивался?

12

После того как у нее взяли отпечатки пальцев, Эмма забрала кое-какие нужные бумаги из своего номера и пошла в библиотеку. Но тут услышала, что кто-то быстро идет по южной галерее. Ее нагнал Рафаэль.

– Я хочу тебя кое о чем попросить. Ты не торопишься?

Эмма уже собиралась сказать: «Если это недолго», – но, взглянув юноше в глаза, сдержалась. Девушка не знала, хотел ли он попросить помощи, но помощь определенно была ему нужна.

Вместо этого Эмма проговорила:

– Да, время есть. А разве ты сейчас не должен быть на консультации с отцом Перегрином?

– Ее отложили. За мной послали полицейские, и я как раз иду на допрос. Поэтому мне и нужно было с тобой увидеться. Ты не могла бы сказать Дэлглишу, что прошлую ночь мы провели вместе? Конкретно после одиннадцати. До этого у меня алиби как бы есть.

– Где вместе?

– Ну, у тебя или у меня. То есть ты не могла бы сказать, что мы прошлой ночью переспали?

Эмма остановилась как вкопанная и, развернувшись к нему, выпалила:

– Даже и не проси! Рафаэль, что за бред? Грубость не в твоем стиле.

– Но сама по себе это не такая уж бредовая вещь… или бредовая?

Она прибавила шагу, но молодой человек не отставал.

– Слушай, я тебя не люблю и даже не влюблена, – сказала она.

– Отличное разграничение, – прервал он. – Но ты могла бы просто допустить такую возможность. Или сама мысль тебя настолько пугает?

– Рафаэль, если бы я переспала с тобой прошлой ночью, мне было бы стыдно в этом сознаться. Но этого не было, – сказала Эмма, развернувшись к нему лицом. – Не было. И врать об этом я не стану. Уж не говоря о моральной стороне вранья, это было бы глупо и опасно. Ты считаешь, что это обмануло бы Адама Дэлглиша хоть на секунду? Даже если бы я умела врать – а я не умею, – он бы понял. Это его работа. Ты хочешь, чтобы он решил, что архидьякона убил ты?

– Он, наверное, так и думает. Не такое уж у меня крутое алиби. Я ходил составить Питеру компанию, чтобы помочь переждать грозу, но после полуночи он заснул, и я легко мог выбраться. Подозреваю, что Дэлглиш именно так и решит.

– Если он тебя подозревает – в чем я сомневаюсь, – то лишь уверится в своей правоте, когда ты станешь выдумывать себе алиби. Это так на тебя не похоже, Рафаэль. Глупо, жалко и оскорбительно для нас обоих. Зачем?

– А может, мне просто хотелось узнать, как тебе сама идея… в принципе.

– Нельзя переспать с мужчиной в принципе, – сказала она. – Ты спишь с ним фактически.

– Что, конечно, не одобрил бы отец Себастьян, – проговорил он со свойственной ему иронией, но Эмма распознала в голосе юноши нотку обиды.

– Конечно, не одобрил бы, – сказала она. – Ты – один из его студентов, а я здесь гость. Даже если бы я захотела с тобой переспать – а я не хочу, – это продемонстрировало бы отсутствие хороших манер.

Последнее заявление заставило его рассмеяться, но этот смех не был приятным.

– Хорошие манеры! – сказал он. – Вот это довод. Впервые меня отвергают с подобной формулировкой. Этикет сексуальной нравственности. Наверное, нам стоит включить в учебный план семинар по этике.

– Но зачем, Рафаэль? – снова задала она этот вопрос. – Ты должен был знать, какой получишь ответ.

– Просто мне казалось, что, если я смогу тебе понравиться – или даже заставлю полюбить меня, так, несильно, – у меня все наладится. Все будет хорошо.

– Ошибаешься, – уже более дружелюбно сказала она. – Если жизнь – сплошная неразбериха, любовь не поможет привести ее в порядок.

– Но так делают.

Они стояли у южной двери и молчали. Эмма развернулась, чтобы войти. А Рафаэль вдруг взял ее за руку и, наклонившись, поцеловал в щеку.

– Прости, Эмма. Я понимал, если честно, что ничего хорошего не выйдет. Просто это была мечта. Прости меня, пожалуйста.

Девушка смотрела, как он шел большими шагами по галерее, пока не скрылся за железными воротами. Она вошла в колледж, сбитая с толку и подавленная. Не стоило ли проявить больше сочувствия и понимания? Вдруг он хотел поговорить по душам – может, нужно было его подбодрить? Но если у него все пошло наперекосяк – а так оно, похоже, и было, – зачем пытаться все исправить с посторонней помощью? Хотя разве она сама поступила не так же? С Джайлзом? Устав от назойливых домоганий, требований любви, от ревности и соперничества, разве не решила она, что Джайлз, учитывая его положение, надежность, ум, сможет обеспечить по крайней мере видимость отношений? Чтобы ее оставили в покое и она смогла заняться тем, что ценит в жизни превыше всего, – работой? Теперь она понимала, что совершила ошибку. Хуже того, она поступила неправильно. Когда она вернется в Кембридж, то будет с ним честна. Расставание предстоит не из приятных – Джайлз не привык к отказам, – но сейчас об этом думать не стоит. Эта будущая нервотрепка – ничто по сравнению с трагедией в колледже Святого Ансельма, участницей которой она стала.

13

Еще не пробило двенадцать, как отец Себастьян позвонил отцу Мартину, который сидел в библиотеке, проверяя сочинения, и попросил зайти. Обычно он звонил лично. С первых дней вступления в должность директор никогда не вызывал своего предшественника через студента или персонал: новая и такая отличная от предыдущей власть не была запятнана бестактностью в осуществлении полномочий. Для большинства людей сама перспектива того, что предыдущий директор остается в колледже преподавать на полставки, выглядела бы катастрофической. Считалось, что уходящие в отставку директора должны не только занять более высокий пост, но и уехать как можно дальше от колледжа. Изначально договоренность с отцом Мартином носила временный характер: неожиданно подал в отставку преподаватель по пасторскому богословию. Но затем сотрудничество продолжилось по обоюдному согласию и к удовольствию обеих сторон. Отец Себастьян не выказал ни неловкости, ни стыда из-за того, что занял место своего предшественника в церкви. Он абсолютно спокойно переделал кабинет, сел на стул отца Мартина во главе стола и внес изменения, которые до этого тщательным образом спланировал. Отца Мартина, который все прекрасно понимал, это нисколько не задело, даже слегка позабавило. Новому директору в принципе не приходила в голову мысль, что предшественник может представлять угрозу как его власти, так и нововведениям. Он никогда не полагался на отца Мартина и не советовался с ним. Если ему нужны были подробности административного характера, он читал архив или справлялся у секретаря.

Сама самоуверенность, он мог бы, наверное, без проблем взять в штат архиепископа Кентерберийского на какую-нибудь младшую должность. Отношения между ним и отцом Мартином строились на вере и уважении, а со стороны отца Мартина еще и на привязанности. Еще во времена собственного руководства отцу Мартину всегда было сложно поверить, что он – директор, поэтому своего преемника он принял доброжелательно и с легким чувством облегчения. И если он иногда тосковал о более теплых отношениях, то понимал, что от отца Себастьяна этого можно не ожидать.

Но сейчас, оказавшись по его приглашению в кресле у камина и увидев отца Себастьяна в необычном для него взбудораженном состоянии, он с тревогой осознал, что от него чего-то ждут, что нужно подбодрить, дать совет или просто выказать симпатию в это непростое время. Он сел очень ровно и, закрыв глаза, прошептал короткую молитву.

Отец Себастьян прекратил ходить взад и вперед.

– Десять минут назад уехала миссис Крэмптон. У нас был мучительный разговор, – сказал он и затем добавил: – Мучительный для нас обоих.

– Этого следовало ожидать, – кивнул отец Мартин.

Ему показалось, что он распознал в голосе директора легкую сварливую нотку: похоже, его возмущало, что архидьякон, помимо предыдущих провинностей, так опрометчиво дал себя убить под их крышей. Одна мысль вызвала другую, еще более непочтительную. Что бы сказала леди Макбет вдове Дункана, если бы та пришла в замок Инвернесс, чтобы взглянуть на тело? «Мы с мужем искренне сожалеем, мадам, о столь прискорбном инциденте. До этого момента все шло просто прекрасно. Мы изо всех сил старались, чтобы его величеству было удобно».

Отца Мартина потрясло, что такая неуместная идея могла прийти ему в голову. Должно быть, он бредил.

– Она настояла, чтобы ее пустили в церковь, – сказал отец Себастьян, – хотела увидеть, где умер муж. И коммандер Дэлглиш разрешил, что, на мой взгляд, неблагоразумно. Она предложила, чтобы ее сопровождал он. Он, а не я. Абсолютно недопустимо, но я решил не возражать. Получается, она видела «Страшный суд». Если Дэлглиш ей доверяет и считает, что она не проговорится, почему он не верит моему персоналу?

Отец Мартин не хотел произносить вслух, что миссис Крэмптон, в отличие от них, не была подозреваемой. А директор, будто внезапно осознав свое беспокойное поведение, подошел и сел напротив коллеги.

– Я посчитал, что не стоит отправлять миссис Крэмптон домой одну за рулем и предложил, чтобы ее проводил Стивен Морби. Конечно, это было бы неудобно. Ему бы пришлось ехать обратно на поезде, а от Лоустофта брать такси. Однако она предпочла поехать одна. Я спросил, не хочет ли она остаться на обед. Ей могли, не привлекая внимания, накрыть здесь или у меня. Столовая бы вряд ли подошла.

Отец Мартин молча согласился. Очень неловкая сложилась бы ситуация, если бы миссис Крэмптон пришлось сидеть среди подозреваемых и вежливо передавать картофель возможному убийце собственного мужа.

– Мне кажется, я ее подвел, – сказал директор. – Говоришь достойные фразы, но они теряют смысл: получается, бормочешь какие-то банальности, которые не имеют никакого отношения ни к вере, ни к смыслу.

– Что бы вы ни сказали, – откликнулся отец Мартин, – никто не сделал бы этого лучше. Есть вещи, которые нельзя выразить словами.

Он подумал, что миссис Крэмптон явно не нуждалась в том, чтобы отец Себастьян поддерживал ее христианскую стойкость или напоминал о христианской надежде. И вряд ли одобрила бы это.

Отец Себастьян беспокойно заерзал в кресле, а потом взял себя в руки.

– Я ничего не сказал миссис Крэмптон о том, что вчера днем поссорился с ее мужем в церкви. Это причинило бы ей новые страдания, а пользы не принесло бы никакой. Но я глубоко об этом сожалею. Горестно сознавать, что архидьякон умер с таким гневом в сердце. Мы оба явно были далеки от благодати.

– Нам не дано знать, отец, – мягко сказал отец Мартин, – в каком состоянии духа находился архидьякон, когда умер.

– Со стороны Дэлглиша, – продолжил его собеседник, – мне кажется, несколько нетактично посылать своих подчиненных опрашивать священников. Уместнее было бы, если бы он разговаривал с нами сам. Конечно, я не отказывался помочь следствию и уверен, что так поступили все. Полиция, похоже, не рассматривает вариант, что виноват кто-то извне, хотя мне очень не хочется верить, что в этом замешан инспектор Джарвуд. И все-таки, чем скорее он сможет говорить, тем лучше. К тому же я, естественно, озабочен тем, что церковь нужно открывать заново. Колледж без нее, как без сердца.

– Не думаю, что нас пустят внутрь, пока не очистят «Страшный суд», – предположил отец Мартин. – А может, это будет вообще невозможно. Есть вероятность, что картина потребуется в ее теперешнем состоянии как улика.

– Но это же нелепо. Все наверняка сфотографировали, и снимков должно быть достаточно. Очистить ее будет непросто. Этим займутся специалисты: ведь «Страшный суд» – национальное достояние. Нельзя же отправить туда Пилбима с ведром скипидара. А перед тем как заработает церковь, нужно провести обряд переосвящения. Я сходил в библиотеку, чтобы посмотреть каноны, но там, на удивление, почти ничего нет. В каноне пятнадцатом говорится об осквернении церкви, но нет никаких указаний, как проводить переосвящение. Существует, конечно, католический обряд, и, наверное, мы сможем его адаптировать, но он очень сложный. Предусмотрена процессия во главе с крестоносцем, за ним епископ с митрой и пасторским посохом, сослужители, дьяконы и другие священники, все в соответствующих церковных одеяниях. А за ними уже идут люди.

– Вряд ли епископ пожелает принять в этом участие, – сказал отец Мартин. – А вы, отец, поддерживаете с ним связь?

– Естественно. Он заедет в среду вечером, так как деликатно предположил, что раньше может быть неудобно. И для нас, и для полиции. Он уже переговорил с попечителями, и у меня почти нет сомнений, что именно он хочет официально сообщить. Колледж закроют в конце семестра. Он надеется договориться и разместить студентов в других теологических колледжах. Вероятно, помогут Каддесдон и колледж Святого Стефана, хотя, конечно, все будет не так просто. Я уже пообщался на эту тему с директорами.

Отец Мартин возмущенно вскрикнул, протестуя, но его старческий голос сбился на унизительную дрожь.

– Но это ужасно! У нас остается меньше двух месяцев. А как же Пилбимы, Сертис, другой персонал? Людей что, собираются выбросить на улицу?

– Конечно, нет. – В голосе отца Себастьяна засквозили нетерпеливые нотки. – Святой Ансельм закроют в конце семестра лишь как теологический колледж, но персонал останется, пока не принято решение, что делать дальше с этими зданиями. Это относится и к персоналу с неполной занятостью. Со мной по телефону связался Поль Перроне. Он с остальными попечителями заедет в четверг. Поль категорично настроен, чтобы в настоящий момент ничего ценного не вывозили ни из колледжа, ни из церкви. Завещание мисс Арбетнот совершенно ясно описывает ее намерения, но юридическая ситуация, бесспорно, будет сложной.

Когда отец Мартин стал директором, ему рассказали про положения завещания. Он не произнес вслух посетившую его мысль: «Мы, четверо священников, станем богатыми людьми». «Насколько богатыми?» – подумалось ему. Он понял, что у него трясутся руки. Бросив взгляд на фиолетовые веревки вен, на коричневые пятна, которые казались, скорее, следами болезни, а не свидетельством преклонного возраста, он почувствовал, как улетучился его и без того скудный запас сил. Он посмотрел на отца Себастьяна, и его осенила внезапная догадка: да, лицо директора было бледным и мужественным, но разумом – поразительно невосприимчивым к самым худшим последствиям скорби и страха – он уже оценивал свое будущее. На этот раз никакой отсрочки и быть не могло. Все, над чем работал отец Себастьян, все, что он планировал, все рухнуло среди ужаса и разгоревшегося скандала. Он выдержит. Но сейчас, наверное, он впервые обрадовался бы, если бы кто-нибудь ему об этом сказал.

Священники молча сидели друг против друга. Отец Мартин подбирал нужные слова, но они все не находились. За пятнадцать лет его ни разу не попросили дать совет, утешить, выразить участие или помочь. А теперь, когда все это было так нужно, он чувствовал бессилие. Но корни этой несостоятельности уходили глубже. Казалось, она сопутствовала всей деятельности священника. Что он дал своим прихожанам, что он дал студентам или колледжу Святого Ансельма? Доброту, любовь, терпимость и понимание… но это стандартная разменная монета для всех людей с благими намерениями. Смог ли он за все время своего служения изменить хоть одну жизнь? Он вспомнил, как нечаянно услышал слова одной женщины, когда уезжал из своего последнего прихода. «Об отце Мартине никто дурного слова не скажет». Теперь они звучали самым убийственным из обвинений.

Спустя мгновение он встал, за ним поднялся и отец Себастьян.

– Хотите, я взгляну на католический обряд, отец, посмотрю, как его можно адаптировать к нашей ситуации? – предложил отец Мартин.

– Спасибо, отец, это было бы весьма любезно, – отреагировал директор.

Он направился к рабочему столу, а отец Мартин покинул комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.

14

Первым из студентов должны были опрашивать Рафаэля Арбетнота. Дэлглиш решил, что при этом должна присутствовать Кейт. Молодого человека вызвали, но отреагировал он не сразу, а появился в сопровождении Роббинса лишь спустя десять минут. Дэлглиш немного удивился, что Рафаэль все еще не пришел в себя: он казался таким же шокированным и подавленным, как и во время встречи в библиотеке. Быть может, за этот короткий промежуток времени он яснее представил, в какую опасную ситуацию попал. Юноша передвигался неуклюже, словно старик, и отказался от предложения Дэлглиша присесть. Наоборот, он встал за стулом и ухватился за спинку обеими руками так, что костяшки побелели, сравнявшись в цвете с лицом. У Кейт возникла нелепая мысль, что если она протянет руку и дотронется до кожи или до кудрей Рафаэля, то встретит лишь твердый камень. Контраст между светловолосой эллинской головой и суровой черной церковной сутаной бросался в глаза и выглядел театрально неестественным.

– Все сидевшие вчера вечером за столом прекрасно поняли, и я не стал исключением, что архидьякон вам не нравился, – сказал Дэлглиш. – Почему?

Такого начала Арбетнот никак не ожидал. «Наверное, – подумала Кейт, – он предполагал известный в научной среде сценарий: безобидные личные вопросы, подводящие к более серьезным». Он не сводил с Дэлглиша глаз и молчал.

Казалось, с этих неподвижных губ не слетит никакого ответа, но когда молодой человек открыл рот, его голос прозвучал спокойно.

– Я бы предпочел не отвечать. Разве не достаточно того, что он мне не нравился? – Он сделал паузу, а потом продолжил: – Более того, я его ненавидел. И ненависть переросла в навязчивую идею. Сейчас мне все понятно. Возможно, я перенес на него ту ненависть, которую не мог позволить себе испытывать к кому-то или чему-то другому, к человеку, месту или организации. – Он выдавил жалкую улыбку. – Будь здесь отец Себастьян, он бы сказал, что я потакаю своей прискорбной одержимости любительской психологией.

– Мы знаем, что отца Джона осудили, – сказала Кейт на удивление ласковым голосом.

Привиделось ему или нет, но Дэлглишу показалось, что напряжение в руках Рафаэля немного ослабло.

– Конечно, как же я не догадался. Вы, как я понимаю, нас всех уже проверили. Бедный отец Джон. Где уж ангелу-хранителю тягаться с полицейским компьютером. Зато вы теперь знаете, что Крэмптон был одним из главных свидетелей обвинения. Именно он, а не присяжные, засадил отца Джона в тюрьму.

– Присяжные не сажают в тюрьму. Это делает судья, – сказала Кейт и добавила, словно испугавшись, что Рафаэль грохнется в обморок: – Почему бы вам не присесть, мистер Арбетнот?

После секундного колебания он сел на стул и сделал явную попытку расслабиться.

– Люди, которых кто-то ненавидит, не должны позволять себя убивать. Это дает им несправедливое преимущество. Я его не убивал, но чувствую себя так, словно сделал это.

– Тот отрывок из Троллопа, который вы зачитывали вчера за ужином, ваш выбор? – спросил Дэлглиш.

– Да. Мы всегда сами выбираем, что читать.

– Совершенно другой архидьякон, другой век, – проговорил Дэлглиш. – Честолюбивый человек преклоняет колени перед умирающим отцом и просит прощения за то, что желает ему смерти. Мне показалось, что архидьякон принял этот отрывок на свой счет.

– Так и было задумано.

Снова повисло молчание, а потом Рафаэль сказал:

– Меня всегда занимал вопрос, почему он так неистово преследовал отца Джона. Не то чтобы архидьякон сам был гомосексуалистом и подавлял желание, боясь разоблачения. Но теперь я знаю: он просто косвенно искупал собственную вину.

– Вину за что? – поинтересовался Дэлглиш.

– А этот вопрос, думаю, вам лучше задать инспектору Джарвуду.

Дэлглиш решил сейчас не продолжать разговор в этом русле. К Джарвуду у него была тьма вопросов. Пока инспектор не будет готов к беседе, коммандеру придется действовать почти наугад.

Он спросил у Рафаэля, чем именно тот занимался после окончания повечерия.

– Сначала я пошел к себе. Предполагается, что после повечерия мы храним молчание, но это не обязательное правило. Обратиться друг к другу можно. Мы не траппистские монахи[13], но обычно действительно расходимся по своим комнатам. Я читал и писал сочинение до половины одиннадцатого. Выл ветер – да вы и сами знаете, сэр, вы же здесь были, – и я решил пойти в главный корпус проведать Питера, Питера Бакхерста. Он переболел инфекционным мононуклеозом, и до полного выздоровления еще далеко. Я знаю, что Питер ненавидит грозы – не молнии, не гром и не проливной дождь, а завывания ветра. Понимаете, когда ему было семь, в соседней комнате умерла его мать. И в ту ночь был сильный ветер.

– А как вы попали в главный корпус?

– Как обычно. Я живу в комнате номер три в северной галерее. Я прошел через раздевалку по коридору и поднялся по лестнице на третий этаж, где в задней части здания у нас изолятор. Питер там спит вот уже несколько недель. Само собой, он не хотел быть один, и я сказал, что могу остаться на всю ночь. В изоляторе есть вторая кровать, на которой я и заснул. Я попросил у отца Себастьяна разрешения покинуть колледж после повечерия, так как обещал присутствовать на первой литургии своего друга. Это в церкви на окраине Колчестера. Но я не хотел оставлять Питера и решил, что поеду рано утром. Служба все равно не начинается раньше десяти тридцати, поэтому я был уверен, что успею.

– Мистер Арбетнот, а почему вы мне об этом не рассказали утром в библиотеке? – поинтересовался Дэлглиш. – Я спрашивал, выходил ли кто-нибудь из комнаты после повечерия.

– А вы бы рассказали? Так унизить Питера: поведать всему колледжу, что он боится ветра?

– Как вы провели вечер?

– Мы разговаривали, потом я ему почитал. Коротенький рассказ Саки, если вам интересно.

– Вы видели кого-нибудь, кроме Питера Бакхерста, после того, как вошли в главное здание примерно в половине одиннадцатого?

– Только отца Мартина. Он заглянул к нам где-то в одиннадцать, но не остался. Он тоже беспокоился о Питере.

– Потому что знал, что мистер Бакхерст боится сильного ветра? – поинтересовалась Кейт.

– Такие вещи для отца Мартина не секрет. Хотя не думаю, что кто-нибудь в колледже, кроме нас двоих, еще в курсе.

– Той ночью вы возвращались в свою комнату?

– Нет. В изоляторе есть душевая на случай, если бы мне захотелось помыться. А пижама мне была не нужна.

– Мистер Арбетнот, – спросил Дэлглиш, – вы абсолютно уверены, что заперли дверь в главный корпус из северной галереи, когда пошли к своему другу?

– Я абсолютно в этом уверен. Мистер Пилбим обычно проверяет двери примерно часов в одиннадцать, когда запирает парадную дверь. Он сможет подтвердить, что она была закрыта.

– И до утра вы изолятор не покидали?

– Нет. Всю ночь я провел там. В полночь мы с Питером погасили ночники и улеглись спать. Не знаю, как он, а я спал крепко. Проснулся незадолго до шести тридцати и увидел, что Питер еще спит. Когда возвращался к себе в комнату, то встретил отца Себастьяна, выходящего из кабинета. Кажется, он не удивился, увидев меня, и не спросил, почему я не уехал. Теперь я понимаю: его голова была забита совсем другими вещами. Он просто велел всех обзвонить – студентов, персонал и гостей – и попросить прийти в библиотеку в семь тридцать. Я помню, что спросил: «А как же заутреня, отец?» А он ответил, что заутреня отменяется.

– Он как-нибудь объяснил, почему нужно всех созвать? – спросил Дэлглиш.

– Нет, никак. Я узнал, что произошло, только когда присоединился ко всем в библиотеке в семь тридцать.

– И вы больше ничего не хотите нам рассказать, совсем ничего, что могло бы иметь отношение к смерти архидьякона?

Повисла долгая пауза, в течение которой Арбетнот пялился на свои руки, сжатые в замок на коленях. Потом, словно приняв какое-то решение, он поднял глаза и внимательно посмотрел на Дэлглиша.

– Вы задаете много вопросов. Я знаю, у вас такая работа. Могу я тоже задать один?

– Конечно, – отреагировал Дэлглиш, – хотя не могу обещать, что вы получите на него ответ.

– Дело вот в чем. Очевидно, вы – в смысле полиция – верите, что архидьякона убил тот, кто находился в колледже прошлой ночью. Должно быть, у вас есть на то причины. Хотя разве не более вероятно, что в церковь пробрался кто-то извне, может быть, чтобы что-то украсть, а тут неожиданно нагрянул Крэмптон? В конце концов, это место не охраняется. Он бы без проблем попал во внутренний двор. И, вероятно, без проблем залез бы в главный корпус и достал ключи от церкви. Любой, кто хоть раз у нас останавливался, мог знать, где хранятся ключи. Мне просто интересно, почему вы сосредоточились на нас – на студентах и священниках.

– Мы абсолютно непредвзяты, – ответил Дэлглиш. – Больше я ничего не могу вам сказать.

– Понимаете, – продолжил Арбетнот, – я тут раздумывал – хотя, конечно, мы здесь все только этим и занимаемся… Если архидьякона убил кто-то из колледжа, это должен быть я. Никто другой не стал бы, да и не смог бы. Никто не ненавидел его столь сильно и, даже если ненавидел, здесь никто не способен на убийство. Я думаю, а вдруг я сделал это в бессознательном состоянии? Может быть, я встал ночью, отправился в свою комнату и увидел, как он заходит в церковь. А потом я за ним пошел, мы сильно поссорились, и я его убил – разве такое невозможно?

– А почему вы так думаете? – В спокойном голосе Дэлглиша сквозило любопытство.

– Эта версия хотя бы имеет право на существование. Если здесь, как у вас говорят, «замешаны свои», тогда кто еще это мог быть? У меня даже есть улика. Вернувшись сегодня утром в свою комнату после того, как я всех обзвонил и попросил прийти в библиотеку, я понял, что ночью там кто-то побывал. За дверью валялась сломанная ветка. Если ее никто не убрал, она еще там. Вы перекрыли северную галерею, и я не мог проверить. Подозреваю, это может быть доказательством. Только вот доказательством чего?

– Вы уверены, что ветки не было в комнате, когда вы уходили после повечерия, чтобы проведать Питера Бакхерста? – спросил Дэлглиш.

– Уверен. Я бы ее заметил. Я бы не смог ее пропустить. Кто-то заходил в мою комнату после того, как я ушел к Бакхерсту. Должно быть, в какой-то момент я возвращался той ночью. А кто еще это мог быть в такой час, да еще и в грозу?

– А вы когда-нибудь в жизни страдали от кратко-временной потери памяти? – спросил Дэлглиш.

– Нет, никогда.

– И вы говорите правду, когда утверждаете, что не помните, чтобы убивали архидьякона?

– Да, клянусь вам.

– Могу вам сказать одно: тот, кто совершил это убийство, ни на минуту не усомнится в том, что именно он – или она – делали прошлой ночью.

– Вы имеете в виду, что утром мои руки были бы в крови, в прямом смысле в крови?

– Я имею в виду то, что сказал. Думаю, на сегодня достаточно. Если вы вспомните что-нибудь новое, пожалуйста, немедленно дайте нам знать.

Такой скорый от ворот поворот, как поняла Кейт, оказался для молодого человека полной неожиданностью. Не сводя с Дэлглиша глаз, Арбетнот пробормотал «спасибо» и скрылся.

Подождав, пока за ним закроется дверь, коммандер поинтересовался:

– Ну, так что это было, Кейт? Кто он: виртуозный актер или обеспокоенный и невиновный юноша?

– Я бы сказала, очень хороший актер. Что с такой внешностью, наверное, естественно. Я знаю, это не делает из него убийцу. Хотя история ничего, ловко придумано, не находите? Он почти сознается в убийстве, надеясь разузнать, что именно нам известно. А ночь, проведенная в компании Бакхерста, не дает ему алиби: он легко мог прокрасться наружу, когда мальчик спал, взять ключи от церкви и позвонить архидьякону. Мисс Беттертон рассказала, что Рафаэль хорошо имитирует голоса – он мог притвориться любым священником. И если бы его заметили в главном корпусе, то ничего страшного. Даже если Питер Бакхерст, проснувшись, увидел бы, что его нет, есть неплохой шанс, что друг не выдаст. Намного легче заставить себя поверить, что соседняя кровать не пустовала.

– Его лучше опросить следующим, – сказал Дэлглиш. – Вы с Пирсом возьмите это на себя. Но если Арбетнот взял ключ, почему не вернул его обратно, когда снова пошел в дом? Есть большой шанс, что тот, кто убил архидьякона, в колледж не возвращался. Если только, конечно, этот вариант нам не пытаются навязать. Если Рафаэль и вправду убил архидьякона – а пока мы не побеседуем с Джарвудом, он остается главным подозреваемым, – то разумнее всего было бы выбросить ключ. Ты обратила внимание, что он ни разу не перевел стрелки на Джарвуда? Он не дурак и должен понимать: тот исчез неспроста. Ведь нельзя же столь наивно предполагать, что полицейский в принципе не способен на убийство.

– А как же ветка в комнате? – спросила Кейт.

– Он утверждает, что она еще там, и, скорее всего, так и есть. Вопрос в другом: как она туда попала и когда? Выходит, криминалистам придется расширить зону поиска до комнаты Арбетнота. Если он говорит правду – а история странновата, – тогда эта ветка может быть важной уликой. Но убийство было тщательно спланировано. Если Арбетнот его уже задумал, зачем все так усложнять и идти в комнату к Питеру Бакхерсту? Если его друг серьезно переживал из-за грозы, вряд ли Арбетнот мог его оставить. И как можно было рассчитывать на то, что юноша заснет даже в полночь?

– Но если Рафаэль хотел создать себе алиби, Питер Бакхерст был, наверное, его единственным шансом. К тому же больного и напуганного юношу несложно обмануть насчет времени. Если Арбетнот планировал убийство, например, на полночь, он легко мог, ложась спать, пробормотать Бакхерсту, что уже первый час.

– Что было бы полезно только в том случае, Кейт, если бы судмедэксперт смог нам более или менее точно поведать, когда убили Крэмптона. Да, у Арбетнота нет алиби. Но его нет ни у кого в колледже.

– Включая Джарвуда.

– А вот у него, может быть, есть разгадка ко всему делу. С одной стороны, нужно спешить, но с другой – пока Джарвуд не поправится и мы не зададим ему пару вопросов, мы можем упускать из виду что-то существенное.

– А подозреваемым вы его не считаете? – спросила Кейт.

– Сейчас похоже, что убил он, но это маловероятно. Не думаю, что человек в таком шатком психическом состоянии спланировал и привел в исполнение столь мудреное преступление. Если неожиданная встреча с Крэмптоном в Святом Ансельме привела его в такое страшное бешенство, он мог бы убить его в постели.

– Но это касается всех подозреваемых, сэр.

– Вот именно. И мы снова возвращаемся к основному вопросу: почему это убийство было спланировано именно так?

В дверях появились Нобби Кларк и фотограф. Лицо Кларка выражало такое торжественное благоговение, словно он входил не в штаб, а в церковь: верный признак хороших новостей. Подойдя к столу, он выложил полароидные снимки отпечатков пальцев, от указательного до мизинца правой руки, и отпечаток ладони, тоже правой руки, на этот раз с частью большого пальца и четырьмя четкими отпечатками остальных пальцев. Рядом он положил чей-то образец.

– Доктор Стэннард, сэр, – сказал он. – Отличные пальчики. Лучше и не пожелаешь. Ладонь на каменной стене справа от «Страшного суда», еще одна – на сиденье второго почетного места. Мы можем взять у него отпечаток ладони, но вряд ли это необходимо, учитывая то, что у нас уже есть. Даже нет смысла их куда-то отсылать. Я нечасто видел такие хорошие отпечатки. Не сомневайтесь, это доктор Стэннард.

15

– Если Стэннард и есть Каин, – сказал Пирс, – это станет нашим самым коротким расследованием. Можно пойти покурить. А жаль. Я так надеялся пообедать в «Короне», а перед завтраком прогуляться по бережку.

Дэлглиш смотрел на мыс из восточного окна, любуясь морем.

– Надежда умирает последней, – развернувшись, бросил он.

Стол от окна выдвинули в центр комнаты, а рядом поставили два стула со спинками. Предполагалось, что Стэннард усядется в низкое кресло, которое расположили напротив: так ему будет удобно физически, зато психологически он окажется уязвимым.

Ждали молча. Дэлглиш не выказывал желания поболтать, а Пирс работал с ним достаточно долго, чтобы знать, когда нужно подержать язык за зубами. Должно быть, Роббинсу непросто было найти Стэннарда. Прошло почти пять минут, пока они не услышали, как открывается наружная дверь.

– Доктор Стэннард, сэр, – сказал Роббинс и ненавязчиво устроился в углу с блокнотом в руке.

Стэннард вошел энергично, коротко ответил на пожелание доброго утра от Дэлглиша и огляделся, словно раздумывая, куда ему нужно сесть.

– Присаживайтесь здесь, доктор Стэннард, – пригласил Пирс.

Стэннард неторопливо огляделся, словно недовольный выбором места для проведения допроса, потом сел, откинулся на спинку кресла, но, видимо, решив, что подобная непринужденность неуместна, устроился на краешке, плотно сжав ноги и сунув руки в карманы пиджака. Он уставился на Дэлглиша скорее с любопытством, нежели с готовностью к драке, но Пирс уловил во взгляде негодование и кое-что посильнее, в чем разгадал страх. Когда человек оказывается втянутым в расследование убийства, сложно оставаться на высоте. Даже разумные и невиновные свидетели, которые принимают во внимание интересы общества, могут возмутиться, когда в их жизни вмешивается полиция. К тому же у каждого есть свой скелет в шкафу. Какие-то мелкие и не связанные с делом старые грешки всплывают из подсознания словно пена. И даже при всем при этом Стэннард показался Пирсу особенно непривлекательным. Инспектор решил, что виновато не его предубеждение против свисающих усов: этот тип ему просто не нравился. На лице Стэннарда, с худым и слишком длинным носом, с близко посаженными глазами, глубокими бороздами, застыло недовольство. Это было лицо человека, который никогда не получал того, что считал своим по праву. Пирсу даже стало интересно, как так получилось. Просто хороший диплом вместо ожидаемого диплома с отличием? Место лектора в немодном политехе, а не в Оксбридже? Меньше власти, меньше денег, меньше секса, чем, по его мнению, он заслуживал? Хотя с сексом Пирс, скорее всего, погорячился. Похоже, женщин необъяснимо тянуло к подобному типажу: любитель-революционер, эдакий Че Гевара. Не к такому ли мерзкому типу с кислой миной ушла в Оксфорде его Рози? Пирс признал, что это, наверное, и стало причиной предвзятости. Ему хватало опыта, чтобы такое отношение не мешало работе, но даже то, что он признался в этом самому себе, доставило ему извращенное удовольствие.

Пирс уже достаточно долго проработал с Дэлглишем и знал, как будет сыграна эта сцена. Он задаст большую часть вопросов, а Дэлглиш присоединится позже: когда и как – решит сам. И для свидетеля такой поворот всегда становился неожиданностью. Пирс размышлял, знает ли Дэлглиш, насколько устрашает людей его мрачное, молчаливое и бдительное присутствие.

Полицейский представился, а потом ровным голосом стал задавать стандартные предварительные вопросы: имя, адрес, дата рождения, работа, семейное положение. Стэннард отвечал кратко, заметив в конце:

– Не понимаю, какое отношение к делу имеет мое семейное положение. Ну, есть у меня друг… подруга, то есть женщина.

– Сэр, когда вы приехали? – не отреагировав, продолжил Пирс.

– В пятницу вечером. Хотел остаться до понедельника. Сегодня до ужина мне нужно уехать. И надеюсь, причин задерживаться нет?

– Вы часто сюда приезжаете, сэр?

– Довольно часто. Иногда провожу здесь выходные. Уже года полтора.

– А можно поточнее?

– Ну, раз шесть, наверное, приезжал.

– Когда были в последний раз?

– Месяц назад. Точную дату не назову. Тогда я приехал в пятницу вечером и оставался до воскресенья. По сравнению с этими выходными все было спокойно.

– Зачем вы приезжаете, доктор Стэннард? – впервые вмешался Дэлглиш.

Стэннард уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но запнулся. Пирс решил, что, возможно, тот собирался ответить: «А почему бы и нет?» – но потом придумал что-то получше. Прозвучавший вместо этого ответ показался заранее подготовленным.

– Я работаю над книгой, исследую быт и нравы ранних трактарианцев, хочу затронуть разные аспекты: детство и отрочество, поздние браки, если они вообще были, и семейную жизнь. Надеюсь понять, как ранние переживания влияют на религиозное развитие и сексуальность. Так как данное заведение – англокатолическое, то местная библиотека особенно полезна, а у меня есть в нее доступ. Мой дед – Сэмюэль Стэннард – был партнером в фирме «Стэннард, Фокс и Перроне» в Норидже. Они представляют интересы колледжа Святого Ансельма со дня основания, а до этого занимались делами семьи Арбетнотов. Здесь я получаю возможность и заняться исследованием, и провести приятные выходные.

– И как далеко вы продвинулись? – поинтересовался Пирс.

– Пока лишь в самом начале. Свободного времени не хватает. Преподаватели, вопреки сложившемуся мнению, постоянно работают сверхурочно.

– А у вас с собой есть документы, подтверждающие, как продвигается работа?

– Нет. Все бумаги в колледже.

– Вы так часто приезжали, – начал Пирс, – что, похоже, исчерпали все возможности местной библиотеки. А как же другие библиотеки? Бодлианская, например?

– На Бодлианской свет клином не сошелся, – огрызнулся Стэннард.

– Да, вы правы. Есть еще колледж Пьюси в Окс-форде. У них должна быть выдающаяся коллекция по трактарианцам. И местные библиотекари могут помочь. – Он развернулся к Дэлглишу. – И конечно, остается Лондон. Сэр, библиотека доктора Уильямса в Блумсбери еще работает?

Дэлглиш не успел ответить – если вообще собирался, – как Стэннард взорвался:

– А вам, черт возьми, какое дело, где я провожу свое исследование? Если вы пытаетесь продемонстрировать, что в столичную полицию изредка набирают образованных людей, то заканчивайте. Не впечатляет.

– Всего лишь пытаюсь помочь, – сказал Пирс. – Так вы приезжали сюда примерно шесть раз за последние полтора года, чтобы поработать в библиотеке, насладиться выходными и восстановить силы. А архидьякона Крэмптона вы здесь раньше встречали?

– Нет, мы впервые встретились в эти выходные. Он приехал только вчера. Не знаю, когда точно, но в первый раз я увидел его, когда накрыли чай в студенческой гостиной. Я пришел в четыре, и в комнате было довольно много народа. Кто-то – по-моему, Рафаэль Арбетнот – представил меня людям, которых я не знал, но болтать настроения не было, поэтому я взял чашку чая, пару бутербродов и пошел в библиотеку. А этот старый болван – отец Перегрин – оторвался от чтения и сказал мне, что в библиотеке запрещены еда и напитки. Тогда я отправился к себе. В следующий раз я видел архидьякона за ужином. Потом я работал в библиотеке, пока все не пошли на повечерие. Я сам атеист, поэтому к ним не присоединился.

– И когда вы узнали об убийстве?

– Незадолго до семи. Позвонил Рафаэль Арбетнот и сообщил, что будет общее собрание и все должны подойти в библиотеку в семь тридцать. Мне не сильно понравилось, что со мной разговаривают как с учеником, но я был не прочь узнать, что происходит. Что касается самого убийства, тут я знаю меньше вашего.

– Вы когда-нибудь посещали здесь службы? – задал вопрос Пирс.

– Нет, никогда. Я приезжал ради библиотеки и тихого отдыха, а не для того, чтобы ходить на службы. Священников это, похоже, не беспокоило, поэтому не понимаю, почему это должно волновать вас.

– И все же, доктор Стэннард, нас это волнует, – сказал Пирс. – То есть вы утверждаете, что фактически никогда не были в церкви?

– Нет, не так. Не нужно приписывать мне то, чего я не говорил. Наверное, во время одного из визитов я туда заглядывал любопытства ради. Естественно, видел интерьер, в том числе и «Страшный суд», который не мог меня не заинтересовать. Я лишь говорю, что не посещал службы.

И тут Дэлглиш, не поднимая головы от бумаги, лежащей перед ним, спросил:

– А когда вы в последний раз были в церкви, доктор Стэннард?

– Не припомню. А что такое? Уж точно не в этот раз.

– А когда вы в последний раз за эти выходные видели архидьякона Крэмптона?

– После службы. Было слышно, как минут пятнадцать одиннадцатого все возвращались обратно. Я смотрел кино в студенческой гостиной. По телевизору ничего стоящего не было, а выбор фильмов здесь небольшой. Я поставил «Четыре свадьбы и одни похороны». Я уже видел этот фильм, но посчитал, что его можно посмотреть и во второй раз. Крэмптон заглянул на минутку, но я был не особо гостеприимен, и он ушел.

– Должно быть, вы стали последним или одним из последних, кто видел его живым, – заметил Пирс.

– Что вы, видимо, считаете подозрительным. Но я не был последним, кто видел его живым. Последним был убийца. А я его не убивал. Послушайте, сколько раз нужно это повторить? Я этого человека толком не знал. Я с ним не ссорился и даже близко к церкви вчера вечером не подходил. В одиннадцать тридцать я уже находился в кровати. Когда закончился фильм, я прошел в свою комнату через южную галерею. К тому моменту вовсю свирепствовала буря: неподходящая ночка, чтобы дышать морским воздухом. И я сразу пошел к себе в комнату номер один в южной галерее.

– В церкви горел свет?

– Во всяком случае, я не заметил. Если вдуматься, я вообще не видел света ни в комнатах студентов, ни в гостевых номерах. В обеих галереях был обычный сумрак.

– Вы же понимаете, – сказал Пирс, – что нам нужно получить как можно более полную картину того, что происходило в часы перед убийством архидьякона. Может, вы слышали или видели что-то важное?

Стэннард невесело усмехнулся:

– Подозреваю, много чего происходило, но читать мысли я не умею. Мне показалось, что архидьякону здесь не особо радовались, но в моем присутствии никто не угрожал его убить.

– А вы вообще разговаривали после того, как вас представили друг другу за чаем?

– Попросил его передать за ужином масло. Он и передал. Светские беседы я вести не мастак, поэтому сосредоточился на еде и вине, которые произвели на меня куда более приятное впечатление, чем собравшаяся компания. Не назвал бы это веселым застольем. Не получилось привычного «все мы здесь собрались по воле Божьей»… или по воле Себастьяна Морелла, что в принципе одно и то же. Но ваш босс там был. Он вам про ужин и сам расскажет.

– Коммандер знает, что видел и слышал он, – сказал Пирс. – Мы спрашиваем вас.

– Я уже сказал: застолье было невеселым. Студенты казались подавленными, отец Себастьян заправлял всем с ледяной учтивостью, а кое-кто не мог отвести глаз от Эммы Лавенхэм, за что я, кстати, их не виню. Рафаэль Арбетнот зачитал отрывок из Троллопа – автор мне незнакомый, но произведение вроде довольно безобидное. Хотя архидьякону так не показалось. И если Арбетнот хотел его смутить, он выбрал нужный момент. Сложно сделать вид, что наслаждаешься едой, когда трясутся руки и выглядишь, словно тебя сейчас стошнит прямо в тарелку. После ужина все убежали в церковь, и больше я никого из них не видел, пока Крэмп-тон не заглянул ко мне, когда я смотрел фильм.

– И в течение вечера вы не видели и не слышали ничего подозрительного?

– Вы уже спрашивали об этом вчера в библиотеке. Если бы я увидел или услышал что-то подозрительное, я бы уже все рассказал.

– И в этот раз вы не заходили в церковь? – Пирс снова задал этот вопрос. – Ни во время службы, ни в другое время?

– Сколько раз вам повторять? Мой ответ – нет. Нет. Нет. И еще раз нет.

Дэлглиш поднял голову и встретился взглядом со Стэннардом.

– Тогда как вы объясните тот факт, что свежие отпечатки ваших пальцев нашли на стене рядом со «Страшным судом» и на сиденье второго почетного места? Пыль под скамьей была стерта. И высока вероятность, что судебные эксперты найдут ее следы на вашем пиджаке. Это там вы прятались, когда архидьякон вошел в церковь?

Теперь Пирс увидел настоящий ужас. И как обычно, это его лишь обескуражило. Он не чувствовал триумфа, только стыд. Одно дело ставить подозреваемого в неудобное положение, и совсем другое – наблюдать, как человек превращается в испуганное животное. Стэннард будто физически съежился и выглядел как худосочный ребенок, сидящий в кресле, которое для него слишком велико. Он попытался обхватить себя руками, не вытаскивая их из карманов. Тонкий твид натянулся, и Пирсу показалось, что он услышал треск подкладки.

– Улики неопровержимы, – тихо сказал Дэлглиш. – Вы лгали нам с тех пор, как вошли в эту комнату. Если вы не убивали архидьякона Крэмптона, то будет разумно рассказать сейчас правду, без утайки.

Стэннард не ответил. Он вытащил руки из карманов, положил их на колени и сплел пальцы. С опущенной вниз головой он выглядел нелепо, словно молился. Видимо, раздумывал, и его молча ждали. Когда он наконец поднял голову и заговорил, стало очевидно, что он справился с отчаянным страхом и готов дать отпор. В его голосе Пирс услышал смесь упрямства и высокомерия.

– Я не убивал Крэмптона, и вы не сможете доказать обратное. Да, вы правы, я солгал, что не был в церкви. Но это понятно. Я знал, что, если скажу правду, вы немедленно ухватитесь за меня как за главного подозреваемого. Это ведь так удобно. Вы же не хотите свалить вину на кого-то из Святого Ансельма. А я как будто специально создан, чтобы быть подозреваемым, ведь местные священники неприкосновенны. Ну так я этого не делал.

– Тогда что вы забыли в церкви? – поинтересовался Пирс. – Вы же не думаете, что мы поверим, будто вы захотели помолиться.

Стэннард не ответил. Казалось, он собирался с духом перед неизбежным объяснением или подбирал наиболее убедительные и подходящие слова. Когда он заговорил, то уставился на дальнюю стену, старательно избегая встречаться взглядом с Дэлглишем. С голосом он совладал, но вот скрыть нотку обиды в самооправдании не смог.

– Ладно, признаю, у вас есть право получить объяснение, а я со своей стороны обязан вам его предоставить. Все совершенно невинно и не имеет ничего общего со смертью Крэмптона. Но я был бы благодарен, если бы мне пообещали, что все останется между нами.

– Вы знаете, что мы вам этого обещать не можем, – сказал Дэлглиш.

– Послушайте, я же сказал, это не имеет отношения к смерти Крэмптона. Я его вчера впервые в жизни увидел. И раньше мы не встречались. Я с ним не ссорился, и у меня не было причин желать ему смерти. Я терпеть не могу насилие. Я – пацифист, и не только по политическим убеждениям.

– Доктор Стэннард, – сказал Дэлглиш, – ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. Зачем вы прятались в церкви?

– Так я и пытаюсь объяснить. Кое-что искал. Документ, который обычно называется – теми немногими, кто в курсе, – папирусом святого Ансельма. Считают, что это распоряжение, якобы подписанное Понтием Пилатом, в котором капитану стражи отдается приказ вывезти распятое тело государственного смутьяна. Разу-меется, вы не можете не понимать его значимости. Этот документ передал основательнице колледжа Святого Ансельма, мисс Арбетнот, ее брат, и с тех пор он хранится у директора. История гласит, что папирус – фальшивка, но так как никому не разрешено ознакомиться с ним или подвергнуть его научному изучению, то вопрос остается открытым. Ясно, что для истинного ученого этот документ необычайно интересен.

– Например, для вас? – спросил Пирс. – Не знал, что вы специалист по довизантийским рукописям. Разве ваша сфера не социология?

– Что не мешает мне интересоваться историей церкви.

– Итак, – продолжил Пирс, – понимая, что вам вряд ли дадут посмотреть на документ, вы решили его украсть.

Взгляд, которым Стэннард одарил Пирса, сочился злобой.

– Я полагаю, – с убийственной иронией сказал он, – что юридически кража – тайное хищение чужого имущества. Как офицер полиции вы должны быть в курсе.

– Доктор Стэннард, – сказал Дэлглиш, – может, для вас грубить – обычное дело, или, может, вам это доставляет удовольствие, и вы так по-детски пытаетесь разрядить обстановку, но ваше поведение неразумно – дело касается расследования убийства. Итак, вы пошли в церковь. Почему вы решили, что папирус спрятан там?

– Мне показалось, что это подходящее место. Я перебрал книги в библиотеке, по крайней мере те, которые смог, учитывая, что там постоянно торчит отец Перегрин и, делая вид, что не обращает ни на что внимания, все подмечает. Пришла пора сменить направление поиска. Я решил, что документ могли спрятать за «Страшным судом» и вчера днем пошел в церковь. По воскресеньям после обеда жизнь в колледже всегда замирает.

– Как вы туда попали?

– У меня были ключи. Я приезжал в колледж сразу после Пасхи, когда большинство студентов разъехалось, а мисс Рамси была в отпуске. В приемной позаимствовал ключи от церкви – и от замка «чабб», и от американского автоматического – и сделал себе копии в Лоустофте. Все заняло пару часов, и никто не хватился. А если бы и хватились, я бы сказал, что нашел их в южной галерее. Любой мог их там обронить.

– Как вы все продумали. А где ключи сейчас?

– Ну, после того как Себастьян Морелл сообщил сегодня утром в библиотеке столь сногсшибательную новость, я решил, что это не та вещь, которую следует держать при себе. Чтобы вы знали, я их выкинул. А точнее, стер отпечатки и закопал их на краю утеса в траве.

– Вы сможете их найти? – спросил Пирс.

– Наверное. Может, не сразу, но я знаю, где копал, в радиусе, скажем, десяти ярдов.

– Тогда, – сказал Дэлглиш, – лучше вам их отыскать. Сержант Роббинс пойдет с вами.

– А что вы собирались сделать с папирусом святого Ансельма, если бы нашли его? – спросил Пирс.

– Снять копию. Написать статью для солидных газет, в академические издания. Я хотел сделать его общедоступным, как и положено со столь важным документом.

– Ради денег, научной популярности или того и другого? – поинтересовался Пирс.

Стэннард бросил на него поистине злобный взгляд.

– Если бы я, как и намеревался, написал книгу, она определенно принесла бы мне деньги.

– Деньги, слава, авторитет в научном мире, ваше фото в газетах. Люди шли на убийство и за меньшее.

И пока Стэннард не успел запротестовать, Дэлглиш сказал:

– Я так понимаю, папирус вы не нашли.

– Нет. Я взял с собой длинный деревянный нож для бумаг, надеясь достать то, что могло быть спрятано между картиной и стеной. Встал на стул, попытался дотянуться, но тут услышал, как кто-то вошел в церковь. Я быстро поставил стул на место и спрятался. Очевидно, вы уже знаете куда.

– На почетное место, – сказал Пирс. – Детская уловка. Как-то унизительно, не находите? Не проще было бы просто опуститься на колени? Хотя, нет, молящимся вы бы выглядели неубедительно.

– Признаться, что у меня есть ключи от церкви? Как это ни странно, не слишком подходящая альтернатива. – Он развернулся к Дэлглишу. – Но я могу доказать, что говорю правду. Я не видел, кто идет, но когда они прошли по центральному проходу до нефа, я отлично все слышал. Это были Морелл и архидьякон. Они спорили по поводу будущего колледжа. Я, вероятно, смогу воспроизвести большую часть разговора, так как хорошо запоминаю речь, да и они не старались вести себя тихо. Если вы ищете того, у кого был зуб на архидьякона, то далеко ходить не надо. Помимо всего прочего, он угрожал вывезти из церкви дорогостоящий запрестольный образ.

– А что вы собирались сказать, если бы они случайно заглянули под скамью и нашли вас? – поинтересовался Пирс таким тоном, который ошибочно можно было бы принять за искренний интерес. – Похоже, вы все тщательно продумали. Наверное, и объяснение какое-то заранее приготовили?

Стэннард отнесся к такому вопросу, как если бы в разговор глупо вмешался не очень далекий ученик.

– Какая нелепость! Зачем им обыскивать почетное место? Даже если бы они туда заглянули, с чего им вставать на колени, заглядывать под скамью? Если бы это произошло, очевидно, я бы оказался в неловком положении.

– Вы уже в неловком положении, доктор Стэннард, – заметил Дэлглиш. – Вы признаете, что хотели обыскать церковь, но потерпели неудачу. Откуда мы знаем, что позже той ночью вы не повторили попытку?

– Я даю слово, что не возвращался. Что еще я могу добавить? – И с вызовом закончил: – И вы не сможете доказать обратное.

– Вы говорите, что взяли деревянный нож для бумаг, чтобы прощупать пространство за картиной, – сказал Пирс. – Уверены, что больше ничего не брали? Не ходили на кухню, пока все были на повечерии, не брали нож для мяса?

И тут тщательно выверенная небрежность Стэннарда, его плохо скрываемые язвительность и заносчивость уступили место откровенному страху. Вокруг влажного алого рта пролегла бледная полутень, а на скулах, на коже, которая приобрела нездоровый зелено-серый оттенок, выступили красные полосы.

Он всем телом развернулся к Дэлглишу, да так резко, что чуть не опрокинул стул.

– Боже мой, Дэлглиш, вы должны мне поверить! Я не ходил на кухню. Я не смог бы воткнуть нож ни в кого, даже в животное. Я не смог бы перерезать горло и котенку. Это смешно! Мне отвратна сама мысль. Клянусь, я был в церкви лишь однажды, и все, что у меня с собой было, – деревянный нож для бумаг. Я могу вам его показать. Да прямо сейчас принесу.

Он приподнялся со стула и отчаянно переводил взгляд с одного бесстрастного лица на другое. Полицейские молчали.

– Есть еще кое-что, – с проблеском надежды и торжества произнес он. – Думаю, я могу доказать, что не возвращался. В одиннадцать тридцать по нашему времени я звонил своей девушке в Нью-Йорк. У нас сейчас конфетно-букетный период: мы говорим по телефону почти каждый день. Я звонил по мобильному, могу дать номер. Я не стал бы болтать полчаса, если бы собирался убить архидьякона.

– Да, – согласился Пирс, – но не в случае, если убийство было спланированным.

Впрочем, заглянув в испуганные глаза Стэннарда, Дэлглиш понял, что одного подозреваемого с большой долей вероятности можно было исключить. Стэннард понятия не имел, как погиб архидьякон.

– Завтра утром я должен вернуться в университет, – заявил Стэннард. – Я хотел уехать сегодня вечером, а Пилбим собирался меня подбросить до Ипс-вича. Вы не можете меня здесь задерживать, я не сделал ничего плохого. – И, не получив ответа, добавил наполовину примирительно, наполовину раздраженно: – Послушайте, у меня есть паспорт. Я всегда ношу его с собой, так как машину не вожу, а личность подтверждать как-то нужно. Полагаю, что, если я его вам оставлю, вы меня отпустите.

– Инспектор Таррант выпишет вам расписку. Дело еще не закончено, но вы можете ехать.

– Вы же не расскажете ничего Себастьяну Мореллу?

– Нет, – сказал Дэлглиш, – это сделаете вы.

16

Дэлглиш, отец Себастьян и отец Мартин встретились в кабинете директора. Отец Себастьян припомнил разговор с архидьяконом, который состоялся в церкви, почти слово в слово. Он воспроизводил диалог, словно цитировал, не задумываясь, но по тону Дэлглиш отметил, что директор недоволен собой. В конце священник замолчал, не предоставив никаких объяснений и не делая никаких попыток оправдаться.

Все это время отец Мартин тихо сидел, склонив голову, в кресле рядом с камином, безмолвно, весь внимание, словно слушая исповедь.

– Спасибо, отец, – прервал повисшую паузу Дэлглиш. – Это совпадает с рассказом Стэннарда.

– Простите, если я вторгаюсь в зону вашей ответственности, – сказал отец Себастьян, – но тот факт, что Стэннард прятался в церкви вчера днем, не означает, что он не вернулся туда позже ночью. Я правильно понимаю, вы его больше не подозреваете?

Дэлглиш не планировал рассказывать, что Стэннарду не был известен способ убийства архидьякона. Едва он задался вопросом, не забыл ли отец Себастьян о важности пропавшего ключа, как директор произнес:

– Понятно, что, поскольку он снял с ключа слепок, ему не нужно было забирать его из кабинета. Но наверняка он мог провернуть это для отвода глаз.

– Да, такое возможно, – сказал Дэлглиш, – если допустить, что убийство было спланировано заранее, а не произошло под влиянием порыва. Нельзя сказать, что со Стэннарда снято подозрение – в настоящий момент под подозрением находятся все до одного, но я разрешил ему уехать и думаю, что вы будете рады больше с ним не встречаться.

– Несказанно рады. Мы уже начали подозревать, что повод для его визитов, как он нам его изложил – исследование быта и нравов ранних трактарианцев, – на деле прикрывал какие-то иные цели. Особенно ему не доверял отец Перегрин. Но дед Стэннарда был старшим партнером в адвокатской фирме, которая работала с колледжем с девятнадцатого века. Он многое для нас сделал, и мы не хотели обижать его внука. Наверное, архидьякон оказался прав: мы – заложники нашего прошлого. Моя встреча со Стэннардом прошла напряженно. В его тоне слышалась смесь хвастовства и софистики. И оправдания для своей алчности и лживости он выбрал не самые оригинальные: апеллировал к святости исторической науки.

За время беседы отец Мартин не произнес ни слова. Они с Дэлглишем молча вышли из приемной. Но оказавшись снаружи, священник вдруг остановился и спросил:

– Ты бы хотел взглянуть на папирус?

– Да, очень.

– Я храню его у себя в гостиной.

Они взобрались по винтовой лестнице на башню. Комната оказалась не очень удобной, зато вид из нее открывался захватывающий. Создавалось впечатление, что ее меблировали разрозненными предметами, которые и выставить на всеобщее обозрение нельзя – слишком старые, и выбросить жалко – еще хорошие. Подобное смешение порой создавало атмосферу радостной интимности, но здесь лишь навевало тоску. Впрочем, Дэлглиш сомневался, что отец Мартин это замечал.

На северной стене в коричневой кожаной рамке висела небольшая гравюра на религиозную тему. Ее трудно было разглядеть, но, казалось, она не имела особой художественной ценности, а краски настолько выцвели, что сложно было разобрать даже центральную фигуру Девы Марии с младенцем. Отец Мартин снял ее, поднял верхнюю часть рамы и вытащил гравюру. Позади между двумя стеклами находился какой-то кусок толстого картона, весь потрескавшийся, с рваными краями, испещренный черными строками, написанными небрежно, острым почерком.

Отец Мартин не стал подносить его к окну; текст был на латыни, и Дэлглиш разобрал только заголовок. В правом углу, где папирус надорвался, похоже, раньше стояла какая-то округлая метка. Он ясно разглядел волокна тростника.

– Его исследовали лишь однажды, – сказал отец Мартин, – вскоре после того, как его получила мисс Арбетнот. Сомнений в том, что сам папирус древний, видимо, нет, почти наверняка он датируется первым веком нашей эры. Ее брату, Эдвину, не составило бы большой сложности завладеть им. Он ведь был, как тебе, вероятно, известно, египтологом.

– Но зачем он передал его сестре? – спросил Дэлглиш. – Вне зависимости от происхождения документа поступок чудной. Если папирус сфабриковали, чтобы опровергнуть веру мисс Арбетнот, то зачем хранить все в секрете? А если он считал документ настоящим, разве это еще не более веская причина его опубликовать?

– Как раз в основном поэтому, – начал отец Мартин, – мы всегда считали документ фальшивкой. Зачем с ним расставаться, если, доказав, что папирус подлинный, он снискал бы славу и авторитет? Возможно, он хотел, чтобы сестра его уничтожила. Эдвин скорее всего сделал фотографии и, если бы она так поступила, мог бы обвинить колледж в умышленном уничтожении папируса огромной значимости. Она, похоже, поступила мудро. А вот что двигало им, объяснить сложнее.

– Остается вопрос, – сказал Дэлглиш, – зачем Пилату отдавать приказ в письменном виде. Всего-то делов – шепнуть словечко кому надо.

– Не обязательно. Это как раз мне не кажется странным.

– Но сейчас, – сказал Дэлглиш, – все решаемо, если вы действительно этого хотите. Даже если сам папирус относится ко времени Христа, можно датировать по радиоуглероду чернила. В наше время есть возможность узнать правду.

Отец Мартин с превеликой осторожностью поместил репродукцию, а затем и рамку на место. Потом повесил картину на стену и сделал шаг назад, оценивая, ровно ли она висит.

– Ты, Адам, похоже, веришь, – сказал он, – что правда не может причинить вреда.

– Ну, я бы так не сказал. Но я верю, что мы должны ее искать, какой бы неприятной она в итоге не оказалась.

– Искать правду – твоя работа. Хотя всей правды все равно не отыщешь. Разве такое вообще возможно? Ты очень умный человек, но то, что ты делаешь, не заканчивается правосудием. Есть правосудие людское. А есть правосудие божественное.

– Я осознаю пределы своих возможностей, отец, – сказал Дэлглиш. – Мои амбиции ограничиваются людским правосудием. И даже оно не в моей власти. Я всего лишь должен арестовать подозреваемого. Присяжные решают, виновен или нет, судья выносит приговор.

– И что, в результате свершается правосудие?

– Не всегда. Наверное, даже не часто. Но в столь несовершенном мире это, возможно, лучшее, на что можно рассчитывать.

– Я не отрицаю значимость правды, – сказал отец Мартин. – Да и как можно? Я просто говорю, что поиски правды могут быть опасны, как опасна может быть сама правда. Вот ты предлагаешь исследовать папирус и установить истину с помощью радиоуглеродного метода. Но спор на этом не закончится. Одни станут утверждать, что папирус настолько убедителен, что может быть копией более раннего подлинника. А другие просто не поверят специалистам. Впереди нас будут ждать годы провокационной полемики. В папирусе всегда будет нечто таинственное. Зачем создавать еще одну Туринскую плащаницу?

Дэлглиша мучил один вопрос, который он все не решался задать, осознавая его дерзость, а также то, что ответ он получит честный, но, возможно, болезненный.

– Отец, если бы папирус изучили и с большой долей вероятности установили, что документ подлинный, это как-то повлияло бы на вашу веру?

– Сын мой, – улыбаясь, ответил отец Мартин, – разве тот, кто ежечасно получает подтверждение того, что Христос поистине существует, должен переживать, что случилось с земными костями?

В это же время отец Себастьян попросил Эмму зайти к нему в кабинет. Усадив ее в кресло, он сказал:

– Подозреваю, что вы хотите как можно скорее вернуться в Кембридж. Я поговорил с мистером Дэлглишем, и он не возражает. Как я понимаю, в настоящее время у него нет полномочий удерживать здесь тех, кто желает уехать, при условии, что у полиции есть их координаты. Священники и студенты, естественно, остаются в колледже. По-другому и быть не может.

Недовольство, граничащее с возмущением, заставило Эмму ответить резче, чем она намеревалась.

– То есть вы с мистером Дэлглишем обсуждали, что мне следует или не следует делать? Отец, мне кажется, такие вопросы должны решаться между нами.

Отец Себастьян на секунду склонил голову, а потом посмотрел девушке в глаза:

– Я прошу прощения, Эмма. Я выразился бестакт-но. Все не совсем так. Я предположил, что вы захотите уехать.

– Но почему? Почему вы так решили?

– Дитя мое, убийца среди нас. Нужно смотреть правде в глаза. Мне было бы легче, если бы вас здесь не было. Я знаю, нет причин предполагать, что кто-либо из нас находится в опасности, но сейчас у нас неспокойно, и это неподходящее место и для вас, и для всех.

– Но это не означает, что я хочу уехать. – Голос Эммы прозвучал уже мягче. – Вы говорили, что колледж должен продолжать обычную жизнь как можно дольше. Я думала, что останусь и проведу три семинара. Не понимаю, при чем здесь полиция.

– Полиция тут ни при чем, Эмма. Я обратился к Дэлглишу, потому что понял: нам с вами все равно придется поговорить, а до того стоит выяснить, позволительно ли кому-то из нас вообще уезжать. Иначе бессмысленно было бы обсуждать ваши желания. Простите мою нетактичность. Мы все в некоторой степени заложники своего воспитания. Боюсь, я инстинктивно пытаюсь запихнуть всех женщин и детей в спасательную шлюпку. – Он улыбнулся и добавил: – На эту привычку все время жаловалась моя жена.

– А как же миссис Пилбим и Карен Сертис? – поинтересовалась Эмма. – Они тоже уезжают?

Он помедлил и страдальчески улыбнулся.

– Ну же, отец, – Эмма даже смогла рассмеяться, – вы же не хотите сказать, что с ними все будет в порядке, потому что у них есть мужчины, которые их защитят!

– Нет, я не собираюсь усугублять свой проступок. Мисс Сертис сообщила полиции, что намеревается остаться с братом, пока не арестуют подозреваемого. Вероятно, она пробудет здесь какое-то время. И мне кажется, что в данном случае защитником выступит она. Миссис Пилбим я предложил съездить в гости к одному из своих женатых сыновей, на что она сурово поинтересовалась, кто в таком случае будет готовить еду.

Эмму смутила неприятная мысль.

– Простите мою резкость, наверное, я вела себя как эгоистка, – сказала она. – Если вам будет спокойнее – если будет спокойнее всем, – тогда, конечно, я уеду. Я не хотела доставлять неудобства или прибавлять вам забот. Я просто думала о том, что хочу сама.

– В таком случае оставайтесь, прошу вас. Ваше присутствие, особенно в последующие три дня, может, и прибавит мне забот, но оно, безусловно, успокоит и ободрит нас. Вы всегда положительно на нас влияли, Эмма. Вы и сейчас нам нужны.

Они снова встретились взглядами, и девушка без всякого сомнения прочла в глазах священника дружелюбие и облегчение. Эмма опустила веки, понимая, что в ее взгляде директор мог распознать менее приятную эмоцию – жалость. Он уже не молод, подумала она, и вся ситуация для него ужасна; возможно, это конец всему, над чем он работал и что любил.

17

Обед в колледже Святого Ансельма проходил несколько проще, чем ужин, и состоял обычно из супа, нескольких салатов, холодного мяса и какого-нибудь вегетарианского горячего блюда. Как и во время ужина, все по большей части ели молча.

Но сегодня возможность молчать лишь обрадовала Эмму; как ей показалось, это обрадовало и всех присутствовавших.

Когда все собирались вместе, молчание казалось единственно возможной реакцией на случившееся, ведь гротескный ужас этой трагедии был столь же неописуем в словах, сколь и недоступен пониманию.

Молчание в Святом Ансельме всегда было не просто отсутствием речи, а благословением, и теперь оно придало трапезе легкий оттенок нормальности. Конечно, съели не много и даже супницы отставили в сторонку наполовину полными, а бледная миссис Пилбим ходила между собравшимися словно механическая кукла.

Эмма хотела вернуться к себе в комнаты и поработать, но поняла, что сосредоточиться ей не под силу. Повинуясь необъяснимому вначале порыву, она решила проверить, нет ли Джорджа Грегори в коттедже Святого Луки. Она не всегда заставала его во время своих визитов, но когда это удавалось, они с удовольствием общались, при этом никогда не переступая границ. Сейчас ей нужно было поговорить с тем, кто не принадлежал к колледжу; с тем, с кем не нужно было взвешивать каждое слово. Ей стало бы легче, если бы она смогла обсудить убийство с человеком, который, по всей вероятности, считает произошедшее не личной трагедией, а загадочным событием.

Грегори оказался дома. Дверь в коттедж Святого Луки была нараспашку, и еще на подступах она услышала, что хозяин наслаждается Генделем. Она узнала запись – у нее была такая же, – контртенор Джеймс Боумэн исполнял арию из оперы Генделя «Ксеркс». Изысканной красоты и чистоты голос разносился над мысом. Она подождала, пока закончится музыка, но не успела поднять руку, чтобы постучать, как Грегори уже крикнул «входи». Через кабинет, в котором аккуратно были расставлены книги, она прошла в застекленную пристройку. Хозяин пил кофе, и богатый аромат наполнял всю комнату. В колледже она не стала дожидаться кофе, но когда Грегори предложил принести вторую чашку, не отказалась. Он придвинул маленький столик к плетеному креслу, девушка села, откинулась и неожиданно почувствовала, что сделала правильный выбор.

В голове у нее не было каких-то конкретных идей, но кое-что спросить хотелось. Она смотрела, как он наливает кофе. Эспаньолка придавала слегка зловещий, мефистофельский вид лицу, которое она всегда считала больше интересным, чем привлекательным. Седеющие волосы свисали с покатого лба столь правильными волнами, что выглядели так, словно тут постарались термобигуди. Глаза под тонкими веками обозревали мир с веселым или ироничным презрением. Этот мужчина за собой следил. Она знала, что он бегает и плавает каждый день, за исключением самых холодных месяцев в году. Когда он передавал ей чашку, девушка снова заметила дефект, который он никогда не пытался скрывать. Верхняя фаланга среднего пальца на левой руке была отрезана еще в юности – несчастный случай с топором. Он объяснил эти обстоятельства еще при первом знакомстве, и она поняла, что для него было важно подчеркнуть: это был несчастный случай, произошедший по его собственной вине, а не врожденный дефект. Ее удивило, что Грегори так ненавидел и так стремился объяснить уродство, которое явно не мешало ему жить. Но сочла это лишь проявлением чувства собственного достоинства.

– Я хочу, – начала она, – с тобой кое о чем посоветоваться – нет, не так – нужно кое-что обсудить.

– Признаться, польщен. А почему со мной? Разве не священник больше подойдет для этой цели?

– Отца Мартина волновать не хочется, а что скажет отец Себастьян, мне и так заранее известно – или кажется, что известно, хотя он способен удивлять.

– Но если дело касается морали, они в этом специалисты, – сказал Грегори.

– Думаю, да. Это вопрос морали. По крайней мере этики. Но не уверена, что мне нужен специалист. Как ты считаешь, насколько плотно нужно сотрудничать с полицией? Как много мы должны им рассказывать?

– Это и есть твоя проблема?

– Да, это и есть моя проблема.

– С этого момента поподробнее, – сказал он. – Ты хочешь, чтобы убийцу Крэмптона поймали? Такая постановка вопроса тебя не смущает? Ты же не считаешь, что при некоторых обстоятельствах убийце следует дать возможность уйти?

– Нет, это не про меня. Я хочу, чтобы переловили всех убийц. Не уверена, что с ними следует делать потом, но даже если кто-то им сочувствует – возможно, даже сострадает, – все равно пусть всех переловят.

– Но ты не хочешь принимать слишком активное участие в их поимке?

– Я не хочу, чтобы пострадали невиновные.

– А-а, – протянул он, – но тут ничем не поможешь. Даже Дэлглиш здесь бессилен. Это же расследование убийства: здесь всегда страдают невиновные. А кого конкретно ты имеешь в виду?

– Я лучше промолчу.

Повисло молчание, а потом она сказала:

– Не знаю, зачем я пристаю к тебе с разговорами. Наверное, я хотела обсудить это с кем-то, кто не принадлежит к колледжу.

– Ты пришла поговорить именно ко мне, – произнес он, – потому что я тебе безразличен. Ко мне как к мужчине ты ничего не испытываешь. Тебе спокойно: что бы мы друг другу ни наговорили, наших отношений это не изменит, поскольку их просто нет. По-твоему, я честный, невозмутимый, не дурак, и поэтому мне можно доверять. Так и есть. И ты к тому же не веришь, что я убил Крэмптона. Абсолютная правда: я этого не делал. В сущности, мне не было до него дела, когда он был жив, и еще меньше стало теперь, когда он мертв. Признаю, естественно, мне любопытно, кто же его убил, но этим все и ограничивается. Я бы хотел узнать, как он умер, но ты же мне не расскажешь, а я не стану специально нарываться на отказ. Хотя, конечно, я замешан. Мы все замешаны. И хотя Дэлглиш за мной еще не посылал, я не обманываюсь: это не потому, что я в конце его списка подозреваемых.

– А что ты расскажешь, когда он тебя вызовет?

– Я честно отвечу на его вопросы. Лгать не стану. Если поинтересуются моим мнением, поделюсь им, тщательно подбирая слова. Теорий строить не буду, как не буду и по своей инициативе делиться информацией, которую не запрашивают. Я не стану пытаться проделать за полицию их работу: видит бог, им неплохо платят. И постараюсь не забыть, что, с одной стороны, всегда смогу что-то добавить к своему рассказу, а с другой, слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Вот что я собираюсь сделать. Хотя когда Дэлглиш или его подручные до меня снизойдут, я, вероятно, задеру нос или меня разорвет от любопытства… как уж тут послушаться собственного совета. Ну что, стало легче?

– Так ты предлагаешь, – сказала Эмма, – не лгать, но и не говорить больше, чем необходимо. Подождать, пока спросят, а потом правдиво отвечать.

– Да, как-то так.

И тут она решилась задать вопрос, ответ на который хотела узнать с момента их первой встречи. Странно, но ей показалось, что сегодня это уместно.

– Ты как-то не сильно сочувствуешь тем, кто служит в Святом Ансельме. Это потому, что ты сам неверующий, или потому, что не считаешь их таковыми?

– Да нет, с верой у них все в порядке. Просто то, во что они верят, устарело. Я не про нравственность, нет. Иудейско-христианское наследие создало западную цивилизацию, и мы должны быть за это благодарны. Но церковь, которой они служат, умирает. Вот я смотрю на «Страшный суд» и пытаюсь хоть как-то понять смысл, который эта картина имела для мужчин и женщин пятнадцатого столетия. Если жизнь тяжела, коротка и полна страданий, нужна надежда на рай; если не работает закон, в качестве сдерживающего фактора нужен ад. Церковь утешала и просвещала, она показывала картинки, рассказывала истории и давала надежду на вечную жизнь. Но в двадцать первом веке уже иные вознаграждения. Например, футбол. А что? Там тебе и церемонии, и красочность, и трагедия, и чувство принадлежности. В футболе есть первосвященники, даже мученики имеются. А ведь есть еще шопинг, изобразительное искусство и музыка, путешествия, алкоголь, наркотики. У каждого свои способы удержать на расстоянии эти два кошмара человеческой жизни: скуку и осознание смертности. А теперь – да поможет нам Бог – появился Интернет! За пару кликов ты получаешь доступ к порнографии. Если хочешь найти шайку педофилов или сделать бомбу, чтобы взорвать людей, с которыми не согласен, валяй – тебе открыты все пути. Это бездонный источник информации, кое-что даже правдиво.

– А если всего этого не хватит, – спросила Эмма, – даже музыки, поэзии, искусства?

– Тогда, моя дорогая, я обращусь к науке. Если меня ожидает плачевный конец, я стану надеяться на морфин и сострадание врача. А может, уплыву в открытое море и в последний раз полюбуюсь на небо.

– Но зачем ты здесь остаешься? – спросила Эмма. – Зачем вообще здесь работаешь?

– Потому что мне нравится преподавать смышленым юношам древнегреческий. А зачем ты работаешь в университете?

– Потому что мне нравится преподавать смышленым юношам и девушкам английскую литературу. Хотя это только часть правды. Я действительно иногда задаюсь вопросом, что дальше. Я бы с большим удовольствием занималась собственной исследовательской работой, нежели анализировала исследования других.

– Что, заплутала в дебрях преподавания? Мне самому пришлось серьезно постараться, чтобы всего этого избежать. Это место мне удивительно подходит. Личные средства позволяют не работать на полную ставку. У меня есть своя жизнь в Лондоне – ее едва ли одобрили бы местные отцы, но такая игра на контрастах мне по душе. Мне также необходим покой – покой, чтобы писать, покой, чтобы думать. И здесь я это получаю. Посетители меня не беспокоят. Есть хороший предлог – отваживаю людей тем, что в доме только одна спальня. Еда в колледже отменного качества, вино всегда пристойно, а время от времени так просто незабываемо, разговоры часто стимулируют и редко навевают скуку. Я люблю прогуляться в одиночестве, и уединение этого берега мне по нраву. Живу и питаюсь бесплатно, а колледж платит смехотворное жалованье за обучение такого уровня, которое они в противном случае вряд ли могли бы себе позволить. Этот убийца положит всему конец. И я начинаю серьезно на него злиться.

– Самое ужасное – сознавать, что убийцей может быть кто-то из колледжа, тот, кого ты знаешь.

– Дело рук своих, как сказала бы наша дорогая полиция. Похоже на то, не согласна? Да ладно, Эмма, ты же не трусиха. Посмотри правде в глаза. Какой вор темной ночью в грозу потащится в отдаленную церковь, которая вряд ли открыта, чтобы взломать ящик с пожертвованиями и забрать пару фальшивых монет? И круг подозреваемых на самом деле невелик. Ты не в счет, дорогая. Конечно, в детективах тот, кто первым оказывается на месте убийства, всегда вызывает подозрения – сюда, строго говоря, можно добавить священников. Но думаю, в себе-то ты уверена. В результате остаются четверо студентов, которые прошлой ночью были в колледже, и еще семь человек: Пилбимы, Сертис с сестрой, Джарвуд, Стэннард и я. Думаю, наших священников даже Дэлглиш всерьез не подозревает. Хотя он, наверное, их и не исключает, особенно если помнит высказывание Паскаля: «Никогда злые дела не творятся так легко и охотно, как во имя религиозных убеждений».

Эмма не горела желанием обсуждать священников.

– Пилбимов-то мы можем исключить? – тихо спросила она.

– Маловероятные убийцы, признаю, но в таком случае исключать надо всех нас. Хотя я бы расстроился, если бы думал, что такая превосходная повариха в состоянии вынести смертный приговор. Ладно, минус Пилбимы.

Эмма собиралась сказать, что студентов, конечно, тоже следует исключить, но почему-то промолчала. Она испугалась того, что могла услышать в ответ. И вместо этого произнесла:

– Ну и ты, разумеется, вне подозрений? У тебя не было причин ненавидеть архидьякона. На самом деле его убийца мог таким образом уладить дело с закрытием Святого Ансельма. А ты бы этого совсем не хотел.

– К этому все и шло. Колледж чудом продержался так долго. Но ты права, у меня не было причин желать смерти архидьякона. Если бы я был способен на убийство – а я на такое пойду лишь в целях самозащиты, – вероятнее всего, моей жертвой стал бы Себастьян Морелл.

– Отец Себастьян? Но почему?

– Старая обида. Из-за него я не стал членом Колледжа всех душ. Сейчас это уже не важно, но на тот момент имело значение. Да, черт возьми, и большое значение. Он просто написал плохую рецензию на мою последнюю книгу, явно намекая на то, что я виновен в плагиате. А я не был. Просто совпали фразы и мысли. Так бывает. Такой вот неприятный случай. Но разразился скандал.

– Какой ужас.

– Да нет. Такое случается, нужно об этом знать. Это кошмар любого автора.

– Тогда зачем отец Себастьян взял тебя на работу? Не мог же он забыть о том случае?

– Он никогда о нем не упоминал. Может, и забыл. В то время это было важно для меня, а для него, очевидно, нет. Даже если он вспомнил, сомневаюсь, что это его озаботило, в тот момент он пытался заполучить для колледжа Святого Ансельма отличного преподавателя, и заполучить за копейки.

Эмма ничего не ответила. Взглянув на ее склонившуюся головку, Грегори сказал:

– Давай-ка выпьем еще кофейку, а потом ты расскажешь мне последние кембриджские слухи.

18

Когда Дэлглиш позвонил Джорджу Грегори и попросил подойти в коттедж Святого Матфея, тот сказал:

– Я надеялся, что можно поговорить здесь. Я жду звонка от агента, а она знает только этот номер. Мобильные телефоны на дух не переношу.

Деловой звонок в воскресенье показался Дэлглишу неправдоподобным, и, словно почувствовав его скептицизм, Грегори добавил:

– Я должен был с ней завтра пообедать в Лондоне в ресторане «Айви». Но теперь, полагаю, это невозможно, а если и возможно, то неудобно. Я пытался ее разыскать, но не смог. И оставил на автоответчике сообщение: попросил перезвонить. Ясно, что если мне не удастся ей дозвониться сегодня или завтра утром, то нужно ехать в Лондон. Я так понимаю, возражать вы не станете.

– На данный момент нет, – сказал Дэлглиш. – Хотя я бы предпочел, чтобы все оставались в колледже хотя бы до того момента, как завершится начальная стадия расследования.

– Я не собираюсь сбегать, честно. Наоборот. Не каждый день выпадает возможность опосредованно прочувствовать весь этот ажиотаж вокруг убийства.

– Не думаю, что мисс Лавенхэм разделяет вашу радость, – заметил Дэлглиш.

– Конечно, нет, бедняжка. Но она видела тело. А без столь наглядной демонстрации убийство вызывает лишь атавистическую дрожь – скорее Агата Кристи, нежели нечто реальное. Я знаю, воображаемый ужас должен быть сильнее действительности, но не могу поверить, что это утверждение подходит к убийству. Скорее всего, ни один человек, который в жизни видел труп, не сможет выкинуть это зрелище из головы. Так вы зайдете? Спасибо.

Высказывание Грегори звучало нечеловечески равнодушно, но в целом он оказался прав. Впервые Дэлглиш осознал разрушительную силу убийства, когда только пришел в Управление уголовных расследований. Его, еще «зеленого» детектива, в глубоком шоке стоявшего на коленях у тела первой жертвы, которую он так и не смог забыть, просто накрыло волной гнева и жалости. А сейчас коммандер думал о том, как справляется со всем этим Эмма Лавенхэм, и может ли или должен ли он чем-то ей помочь. Наверное, нет. Любая попытка может быть расценена как навязчивая или снисходительная. В Святом Ансельме девушка могла спокойно обсудить то, что видела в церкви, лишь с отцом Мартином. Но он, бедняга, скорее, сам нуждался в утешении и поддержке, чем был способен ее оказать. Конечно, Эмма могла уехать и увезти свой секрет с собой, но она была не из тех, кто бежит. Почему он был в этом уверен? Ведь он ее даже не знал. Коммандер решительно выкинул девушку из головы и сосредоточился на ближайших задачах.

Дэлглиш был даже рад встретиться с Грегори в коттедже Святого Луки. Со студентами он абсолютно не собирался разговаривать ни в комнатах, ни в удобном для них месте. Они должны были приходить к нему: это было приемлемо, целесообразно и экономило время. Но Грегори в привычной обстановке почувствует себя более спокойно, а подозреваемые, когда им спокойно, чаще теряют бдительность. Да и коммандер мог лучше понять свидетеля, ненавязчиво рассматривая его комнаты, а не задавая дюжину вопросов в лоб. Книги, картины, как и где стоят вещи, – эти детали раскрывают больше тайн, чем слова.

Когда Дэлглиш вместе с Кейт проходили в гостиную слева, он снова отметил, как все три жилых коттеджа по-разному отражают личности хозяев: от радостного домашнего уюта Пилбимов и тщательно продуманной мастерской Сертиса, в которой пахло деревом, скипидаром и едой для животных, до этого помещения, в котором явно жил университетский преподаватель с почти патологической склонностью к порядку.

Весь дом был подчинен двум доминирующим интересам хозяина: классической литературе и музыке. Кабинет целиком был уставлен полками от пола до потолка, и лишь над нарядным викторианским камином висела копия картины Пиранези «Триумфальная арка Константина». Очевидно, Грегори следил, чтобы высота полок точно подходила под размер книг, – причуда, которую Дэлглиш разделял. Комната казалась богато, но упорядоченно окутанной приятным мерцанием позолоты и коричневой кожи. На столе из некрашеного дуба стоял компьютер, а возле окна, на котором вместо занавесок висели жалюзи, расположился функциональный рабочий стул.

Через открытую дверь они прошли в почти полностью застекленную пристройку, которая простиралась во всю длину дома. Здесь, в гостиной Грегори, стояли легкие, но удобные плетеные кресла, диван, столик с напитками, а в дальнем конце – круглый стол побольше, заваленный кучей книг и газет. Но даже они лежали в порядке, расположенные, как казалось, по размеру. На стеклянной крыше и стенах были установлены ставни, так необходимые летом, отметил Дэлглиш. Даже сейчас в этой южной комнате было тепло и уютно. Снаружи раскинулись унылые кустарники, вдалеке маячили верхушки деревьев, окружавших озеро, а на востоке виднелась широкая полоса Северного моря.

Низкие кресла не располагали к полицейским допросам, но других вариантов не было. Грегори сел в кресле лицом на юг, откинулся на подголовник и вытянул свои длинные ноги, словно отдыхал в клубе, и чувствовал себя абсолютно вольготно.

Дэлглиш начал с вопросов, на которые уже знал ответы, так как внимательно прочитал личные дела. Хотя в папке Грегори было гораздо меньше информации, чем в папках студентов. Первый же документ – письмо из оксфордского Кибл-колледжа – прояснил, как он попал в Святой Ансельм. Дэлглиш, у которого была отличная память на письменные тексты, вспомнил его без труда.

Теперь, когда Брэдли наконец вышел на пенсию (и как все-таки вы умудрились его убедить?), ходят слухи, что вы ищете замену. Что вы думаете насчет Джорджа Грегори? Он, как мне известно, сейчас работает над новым переводом Еврипида и ищет должность на полставки, предпочтительно за городом, там, где он сможет спокойно продолжить свой основной труд. С педагогической точки зрения это идеальный вариант, Грегори очень хороший преподаватель. Обычная история: ученый, который не реализует полностью свой потенциал. Он немного строптив, но, думаю, вы поладите. Мы побеседовали здесь в прошлую пятницу за обедом. Я ничего не обещал, но сказал, что поинтересуюсь вашими требованиями. Денежный вопрос, мне кажется, обсуждается, но это не самое главное. Уединение и спокойствие – вот на что он рассчитывает.

– Вы приехали сюда по приглашению в 1995 году, – сказал Дэлглиш.

– Можно сказать, меня переманили. Колледжу был нужен опытный преподаватель древнегреческого и древнееврейского. А я хотел получить работу на полставки, предпочтительно за городом и с проживанием. У меня есть дом в Оксфорде, но сейчас он сдается. Арендатор – человек ответственный, а плата высока. Все устроилось как нельзя лучше. Отец Мартин посчитал бы, что нас свело провидение. Отец Себастьян видит в этом еще одно доказательство своей способности улаживать дела с выгодой для себя и для колледжа. Не могу сказать, что думают об этом в Святом Ансельме, но полагаю, такой расклад устраивает обе стороны.

– Когда вы впервые познакомились с архидьяконом Крэмптоном?

– Когда он приехал в первый раз, примерно три месяца назад. Его тогда назначили попечителем. Точную дату не припомню. Еще он был две недели назад и затем вчера. Во второй визит он взял на себя труд разыскать меня и поинтересовался, на каких именно условиях меня наняли. Сложилось впечатление, что, если бы ему не помешали, он стал бы меня выспрашивать о религиозных убеждениях или их наличии. По первому вопросу я отправил его к Себастьяну Мореллу, а по второму проявил неучтивость: предложил поискать жертву полегче – вроде Сертиса.

– А в этот раз?

– Я его не видел вплоть до вчерашнего ужина. Не особо праздничное событие, но вы там сами были, видели и слышали то же самое – а может, и больше. После ужина я не стал дожидаться кофе и вернулся сюда.

– А остаток ночи, мистер Грегори?

– Провел в этом коттедже. Почитал, поисправлял, проверил полдюжины сочинений. Потом музыка, прошлой ночью был Вагнер, и спать. И чтобы избавить вас от необходимости задавать следующий вопрос – той ночью я не выходил ни на секунду. Никого не видел и ничего не слышал. Только грозу.

– Так когда вы узнали о смерти архидьякона?

– Примерно без четверти семь позвонил Рафаэль Арбетнот и сказал, что отец Себастьян срочно собирает всех в семь тридцать в библиотеке. Он ничего не объяснял, поэтому я узнал об убийстве, только когда все собрались.

– И как вы отреагировали на эту новость?

– Сложно сказать. Вначале по большей части был шок и неверие. Я не знал этого человека, поэтому не было причин принимать все близко к сердцу, скорбеть или сожалеть. Зато спектакль в библиотеке оказался выше всяких похвал, правда? Доверьте Мореллу спланировать что-нибудь в таком же стиле. Ведь это была его идея? Мы там были – кто стоя, кто сидя – словно члены разобщенной семьи в ожидании, когда же огласят завещание. Как я и сказал, первой реакцией был шок, и это правда. Но я не удивился. Когда я вошел в библиотеку и увидел лицо Эммы Лавенхэм, то осознал, насколько все серьезно. Наверное, даже понял, что Морелл собирается нам сказать, еще до того, как он заговорил.

– Вы знали, что архидьякон Крэмптон был не особенно желанным гостем в Святом Ансельме?

– Я стараюсь не влезать в политику: маленькие и отдаленные заведения вроде этого легко становятся рассадниками слухов и инсинуаций. Но я не настолько глух и слеп. Думаю, ни для кого не секрет, что будущее колледжа Святого Ансельма неясно, а архидьякон Крэмптон решительно хотел закрыть его как можно раньше.

– Что поставило бы вас в затруднительное положение?

– Да, радоваться бы не стал. Но я понял, что такой исход возможен, как только сюда приехал. Хотя с учетом скорости развития и роста церкви Англии мне казалось, что я в безопасности по крайней мере еще лет десять. Не хочется терять этот дом, особенно после того, как я сделал пристройку за свой счет. Это место подходит мне для работы и будет жаль отсюда уезжать. Есть, конечно, шанс, что и не придется. Не знаю, что церковь собирается делать, но продать здание будет нелегко. И, возможно, я смогу приобрести этот коттедж. Хотя еще рано что-то загадывать, ведь я даже не в курсе, кому он принадлежит: церковной комиссии или епархии. Этот мир мне чужд.

Либо Грегори были неизвестны условия завещания мисс Арбетнот, либо он старался скрыть свою осведомленность. На тот момент больше нечего было выяснять, и Грегори стал выбираться из кресла.

Но Дэлглиш еще не закончил.

– Рональд Тривз был вашим учеником?

– Конечно, я преподаю древнегреческий и древнееврейский всем студентам, за исключением тех, кто получил степень бакалавра по гуманитарным наукам. Тривз специализировался на географии, поэтому здесь он учился три года и древнегреческий начал с нуля. Ах да, как же я забыл. Вы ведь изначально приехали из-за этой смерти. Сейчас она кажется не важной по сравнению с произошедшим позже. Хотя она всегда была не важной – как предполагаемое убийство, я имею в виду. Самый логичный вердикт – суицид.

– Вы пришли к подобному заключению, когда увидели тело?

– К такому заключению я пришел, как только у меня выдалось время спокойно подумать. Меня убедила сложенная одежда. Юноша, который собирается вскарабкаться на утес, обычно не складывает свой плащ и сутану так аккуратно, словно проводит ритуал. В пятницу вечером у нас было индивидуальное занятие, еще до повечерия, и все шло как обычно. От радости он, конечно, не скакал, но, с другой стороны, за ним такого и не водилось. Мы обсуждали перевод, над которым он работал. Сразу после этого я уехал в Лондон и провел ночь в своем клубе. И как раз возвращался обратно в субботу днем, когда меня остановила миссис Манро.

– А какой он был? – спросила Кейт.

– Рональд Тривз? Невозмутимый, усердный, смышленый малый – хотя, возможно, не такой умный, каким себя считал, – ненадежный, удивительно нетерпимый для юноши. Думаю, что отец играл в его жизни главную роль. Это бы объяснило выбор профессии: если не можешь преуспеть на отцовском поприще, можно изо всех сил постараться досадить выбором собственного. Но мы никогда не обсуждали его личную жизнь. У меня правило – не связываться со студентами. Это ни к чему хорошему не приводит, особенно в таком небольшом колледже. Я здесь, чтобы учить их древнегреческому и древнееврейскому, а не чтобы копаться в душах. Когда я говорю, что нуждаюсь в уединении, то подразумеваю полное уединение, в том числе и от гнета человеческого общения. Кстати, когда вы собираетесь обнародовать убийство, в смысле предать дело огласке? Предполагаю, ожидается стандартный наплыв СМИ.

– Да, убийство нельзя бесконечно держать в секрете, – сказал Дэлглиш. – Мы с отцом Себастьяном как раз решаем, чем здесь может помочь наш отдел по связям с общественностью. Когда будет что сказать, мы проведем пресс-конференцию.

– И вы не против, если я сегодня уеду в Лондон?

– Не в моей власти вас удерживать.

Грегори медленно поднялся.

– Но все-таки завтрашнюю встречу я, пожалуй, отменю. У меня такое чувство, что здесь будет поинтереснее. Все лучше, чем долго и нудно обсуждать проблемы моего издателя и детали нового контракта. Вы, наверное, хотите, чтобы я не объяснял причины.

– Если вас не затруднит.

– А жаль, – сказал Грегори, направившись к двери. – Я бы с радостью сказал, что не могу приехать в Лондон, так как меня подозревают в убийстве. До свидания, коммандер. Если я вам еще понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.

19

День для команды закончился так же, как и начался: совещанием в коттедже Святого Матфея. Но сейчас они находились в более удобной из двух комнат, расположившись на диване и креслах за последней на сегодня чашечкой кофе. Пришло время оценить, как продвигаются дела. Уже проверили, когда и откуда звонили миссис Крэмптон. Ей звонили из коридора, с аппарата у гостиной миссис Пилбим, рядом с которым установлена коробка для пожертвований.

Звонок был сделан в 9.28. Еще одна улика, и очень существенная. Это доказывало то, что они подозревали с самого начала: убийца был одним из обитателей колледжа. Пирс резюмировал:

– Если мы правы и на мобильник архидьякона позже звонил именно этот неизвестный, тогда все, кто был на службе, вне подозрений. Остаются: Сертис с сестрой, Грегори, инспектор Джарвуд, Пилбимы и Эмма Лавенхэм. Предположу, что доктора Лавенхэм никто из нас серьезно не подозревает, и еще не принимаем в расчет Стэннарда.

– Не совсем так, – вмешался Дэлглиш. – Задерживать мы его не вправе, и я почти уверен, что он понятия не имеет, как умер Крэмптон. Но нельзя быть на сто процентов уверенным, что он здесь ни при чем. Он, конечно, убрался из Святого Ансельма с глаз долой, но забывать про него не стоит.

– Есть еще кое-что, – сказал Пирс. – Арбетнот пришел в ризницу ровно ко времени начала службы. Об этом рассказал отец Себастьян, который, естественно, не понял, что это важно. Мы с Роббинсом проверили, сэр. Мы оба пробежали от двери в южную галерею и пересекли двор за десять секунд. Он мог успеть сделать звонок и к девяти тридцати добраться до церкви.

– Разве это не рискованно? – задумалась Кейт. – Его могли увидеть.

– В темноте? При таком тусклом освещении, как в галереях? Да и кто мог его увидеть? Они были в церкви. Не так уж и рискованно.

– Я считаю, рановато исключать тех, кто был в церкви, – сказал Роббинс. – А может, у Каина был сообщник. Откуда мы знаем, что преступление совершил один человек? Те, кто пришел в церковь до девяти двадцати восьми, не смогли бы сделать звонок. Но это не означает, что один из них не мог быть замешан в убийстве.

– Тайный сговор? – сказал Пирс. – Да, такое возможно. Там было достаточно людей, которые ненавидели жертву. А может быть, это дело рук мужчины и женщины. Когда мы с Кейт опрашивали Сертисов, было очевидно, что они что-то скрывают. Эрик так вообще трясся от страха.

Единственным подозреваемым, кто сказал хоть что-то интересное, оказалась Карен Сертис. Она заявила, что в тот вечер ни она сама, ни ее брат не выходили из коттеджа Святого Иоанна: до одиннадцати смотрели телевизор, а потом пошли спать. Когда Кейт поинтересовалась, мог ли кто-то из них незаметно для другого выйти из дома, то получила такой ответ:

– Какой примитивный способ спрашивать, выходил ли кто-то из нас в грозу, чтобы прибить архидьякона. Ну так вот: нет, никто не выходил. И если вы думаете, что Эрик мог выйти из дома, а я бы не узнала, то это не так. Да будет вам известно: мы спали в одной постели. Сестра я ему по факту сводная, и даже если это было бы не так, вы расследуете убийство, а не инцест. А это вообще не ваше дело.

– И вы поверили, что она сказала правду? – спросил Дэлглиш.

– Чтобы в этом убедиться, достаточно было бросить взгляд на лицо брата, – объяснила Кейт. – Уж не знаю, предупреждала она его о том, что собиралась рассказать, или нет, но ему это явно не понравилось. Да и странно как-то… зачем она нам это вообще заявила?

С тем же успехом могла сказать, что из-за грозы оба почти всю ночь не спали, и так состряпать алиби. Положим, она из тех женщин, которые любят шокировать, но это не повод говорить про инцест. Если он вообще имеет место.

– Выходит, она чертовски старалась обеспечить алиби, – сказал Пирс. – Как будто эти двое думают наперед и сейчас говорят правду, потому что в конечном счете, возможно, должны будут опираться на нее в суде.

Веточку в комнатах Рафаэля Арбетнота в северной галерее криминалисты все-таки нашли, но больше ничего интересного. В течение дня Дэлглиш только уверился в своем изначальном предположении о ее значимости. Если теория верна, эта веточка несомненно окажется важным ключом, но он решил, что озвучивать свои подозрения сейчас было бы преждевременно.

Они обсудили результаты личных бесед. За исключением Рафаэля, все проживающие в колледже и в коттеджах заявили, что к одиннадцати тридцати, как добропорядочные люди, находились в кроватях и, хотя время от времени просыпались от порыва ветра, в течение ночи не видели и не слышали ничего необычного. Отец Себастьян старался помочь, но без энтузиазма. Так как его опрашивали подчиненные Дэлглиша, он с трудом скрывал раздражение и для начала заявил, что почти не располагает временем, потому что ждет приезда миссис Крэмптон. Но много времени не потребовалось. История директора заключалась в том, что до одиннадцати он работал над статьей, которую попросили написать для одного религиозного журнала, а в одиннадцать тридцать уже лег в кровать, приняв, как обычно, на ночь стаканчик виски. Отец Джон с сестрой читали до половины одиннадцатого, после чего мисс Беттертон сварила для обоих какао. Пилбимы смотрели телевизор и защищались от бурной ночи – пили чай.

К восьми часам пора было заканчивать работу. Криминалисты уже давно уехали в гостиницу, а теперь попрощались и Кейт, Пирс, Роббинс. На следующий день Кейт и Роббинс поедут в «Эшкомб-хаус», чтобы разузнать что-нибудь о Маргарет Манро. Дэлглиш запер в портфель бумаги, которые нужно было держать в тайне, и двинулся в сторону «Иеронима».

Неожиданно раздался звонок. Это была миссис Пилбим. Отец Себастьян предположил, что коммандер Дэлглиш, возможно, захочет поужинать у себя. В таком случае ему не придется кататься в Саутволд. Есть только салат, потом суп, еще холодное мясо и немного фруктов, но если этого достаточно, Пилбим с радостью все принесет. Дэлглиш был рад избавиться от необходимости ехать куда-то на машине, поблагодарил ее и сказал, что еда будет очень кстати. Через десять минут пришел Пилбим. Как понял Дэлглиш, он не хотел, чтобы жена бродила по двору в темноте, хоть идти и недалеко. Он удивительно ловко отодвинул от стены стол, накрыл его и расставил еду.

– Если выставите поднос за дверь, сэр, я заберу его примерно через час, – сказал Пилбим.

В термосе оказался густой суп минестроне с овощами и макаронами, явно домашний. Миссис Пилбим положила еще миску с тертым пармезаном, горячие булочки, завернутые в салфетку, и масло. Под крышкой он нашел тарелку с салатом и превосходную ветчину. Кто-то, наверное, отец Себастьян, добавил бутылочку красного вина, хотя бокалов не было. Дэлглиш не хотел пить один, поэтому поставил ее в шкаф, а после еды сварил себе кофе. Он вынес поднос за дверь и спустя несколько минут услышал, как по мощеному полу галереи грохочет Пилбим. Открыв дверь, коммандер его поблагодарил и пожелал доброй ночи.

Он оказался в таком расхолаживающем состоянии физической усталости и психического возбуждения, когда невозможно заснуть. Тишина стояла жуткая. Дэлглиш подошел к окну и увидел черные силуэты колледжа: трубы, башни и купол – все это цельной глыбой на фоне бледнеющего неба.

Полицейская лента сине-белого цвета все еще была обернута вокруг колонн северной галереи, в которой уже почти не осталось листьев. В свете лампочки над дверью в южную галерею булыжники во дворе блестели, а фуксия казалась неестественно яркой и нелепой, словно на каменную стену плеснули красной краской.

Дэлглиш устроился почитать, но окружающая тишина не нашла отклика в его душе. «Что такое, – подумал он, – почему в этом месте кажется, будто твою жизнь рассматривают в суде?» Коммандер вспомнил долгие годы одиночества после смерти жены, на которые обрек себя сам. Он прикрывался работой, чтобы избежать обязанности любить, чтобы его не трогали, как оставалась нетронутой его аскетичная квартира, возвышавшаяся над Темзой, которая, когда он ночью возвращался домой, выглядела точно так же, как когда он покидал ее утром.

Быть беспристрастным наблюдателем жизни – почетная должность. Работа, которая обеспечивает личное пространство, но при этом дает в руки предлог – более того, обязанность – вторгаться в личную жизнь других, для писателя определенно имела свои преимущества. Но было в этом что-то низкое… Если долго-долго держаться в сторонке, разве нет опасности придушить, а возможно, даже потерять тот оживляющий дух, который местные священники назвали бы душой? Коммандеру пришли на ум шесть стихотворных строчек. Он взял лист бумаги, порвал надвое и записал:

Через секунду он нацарапал внизу: «Примите мои извинения, Марвелл».

Дэлглиш вспомнил, что в былые дни стихи посещали его так же запросто, как и эти легкие ироничные строки. А сейчас выбор и расположение слов стали более продуманными, просчитанными. Осталось ли в жизни хоть что-то спонтанное?

Он сказал себе, что подобная рефлексия уже граничит с патологией, и чтобы взбодриться, нужно выйти из стен колледжа: необходимо погулять перед сном. Коммандер закрыл дверь в «Иероним», прошел мимо комнат в «Амвросии», где плотно задвинутые шторы мешали видеть, включен ли свет, и, отперев железные ворота, решительно отправился на юг к морю.

20

Решение, что двери в комнаты студентов не должны запираться, приняла мисс Арбетнот. Эмме стало интересно, что, по мнению основательницы Святого Ансельма, могут делать молодые люди, если над ними не будет постоянно висеть угроза вторжения. Возможно, она заранее переживала, что юноши начнут вести половую жизнь? Видимо, как следствие, на гостевых комнатах тоже не стали устанавливать замки. Запертые железные ворота перед церковью – вот все, что в ночное время обеспечивало необходимую безопасность. Правильно, а чего опасаться за столь изящным забором?

Из-за того, что в колледже было не принято ставить замки и засовы, их под рукой и не оказалось. Пилбиму пришлось бы потратить весь день на то, чтобы съездить за ними в Лоустофт, даже если он смог бы найти работающий в воскресенье магазин. Отец Себастьян поинтересовался у Эммы, не будет ли ей удобнее в основном здании. Девушка, не желая выказывать нервозность, заверила директора, что с ней будет все в порядке, а он настаивать не стал. Когда после повечерия она вернулась к себе в комнаты и обнаружила, что замка на двери нет, гордость не позволила ей найти священника и, признавшись в своих страхах, взять свои слова обратно.

Переодевшись и набросив халат, она устроилась перед ноутбуком и твердо решила поработать. Но усталость пересилила. Мысли и слова смешались в кучу под влиянием событий минувшего дня.

Утро было уже в самом разгаре, когда ее разыскал Роббинс и попросил подойти в комнату для бесед. Там оказался Дэлглиш, слева от него сидела инспектор Мискин. Они коротко пробежались по событиям предыдущей ночи. Эмма объяснила, что ее разбудил ветер и она ясно услышала звук колокола. Она не смогла объяснить, почему надела халат и пошла вниз на разведку. Сейчас такое поведение казалось опрометчивым и глупым. Она решила, что, должно быть, еще не до конца проснулась. А может, услышанный сквозь вой ветра одинокий удар всколыхнул полубессознательное воспоминание о том, как в ее детстве и отрочестве настойчиво звонил колокол, призывая повиноваться, а не задавать вопросы.

Она окончательно проснулась, когда распахнула дверь в церковь и увидела между колоннами ярко освещенную картину «Страшный суд» и две фигуры: одна лежала ничком, а другая рухнула на нее словно в горе или отчаянии. Дэлглиш попросил описать все в деталях. Зачем это ему? – мелькнула у Эммы мысль. Он же там был. Он не выказал ни сострадания, ни огорчения по поводу того, что ей пришлось пережить, но, с другой стороны, не она понесла утрату. Он четко и ясно формулировал вопросы. Но не затем, подумала Эмма, чтобы облегчить ей жизнь. Если он что-то захотел бы узнать, то спросил бы, не обращая внимания на ее душевные муки.

Когда сержант Роббинс проводил ее в комнату для бесед и коммандер Дэлглиш, встав со стула, пригласил сесть, она сказала себе: «Сейчас передо мной не автор, который написал “Повод для ответа и другие стихи”, сейчас передо мной полицейский». В такой ситуации они никогда не смогли бы стать союзниками. Дело касалось людей, которых она любила и хотела защитить, а он служил лишь истине. И в конце концов всплыл вопрос, которого она боялась.

– Когда вы подошли, отец Мартин что-нибудь сказал?

– Да, кое-что, – ответила она после небольшой заминки.

– Что именно, доктор Лавенхэм?

Эмма молчала. Она бы не стала лгать, но даже воспоминания о тех словах сейчас казались предательством.

Молчание затянулось, и Дэлглиш сказал:

– Доктор Лавенхэм, вы видели тело. Вы видели, что сделали с архидьяконом, высоким и сильным мужчиной. Отцу Мартину уже почти восемьдесят, он сильно ослаб. Орудовать медным подсвечником, если докажут, что он – орудие убийства, дело непростое. Для этого нужна сила. Вы действительно верите, что отец Мартин смог бы это сделать?

– Конечно, нет! – горячо выкрикнула она. – Он не способен на жестокость. Отец Мартин – добрый, любящий, хороший, самый лучший из всех, кого я знаю. Мне бы такое и в голову не пришло. Никому бы не пришло.

– Тогда почему вы думаете, что такое пришло бы в голову мне? – тихо спросил коммандер.

Он снова повторил свой вопрос. Эмма посмотрела ему в глаза.

– Он сказал: «О боже, что мы наделали, что мы наделали?»

– А как вы считаете – у вас было время над этим поразмыслить, – что он имел в виду?

Она размышляла над этими словами. Такое не забывается. Она не сможет забыть ничего, что видела на месте преступления. Девушка продолжала смотреть следователю в лицо.

– Мне кажется, он имел в виду, что архидьякон был бы еще жив, если бы не приехал в Святой Ансельм. Возможно, Крэмптона не убили бы, если бы убийца не знал, как сильно его здесь не любят. Эта неприязнь могла поспособствовать его смерти. И с колледжа нельзя полностью снять вину.

– Да, – уже мягче сказал Дэлглиш, – именно так отец Мартин и объяснил свои слова.

Эмма бросила взгляд на часы. Двадцать минут двенадцатого. Понимая, что поработать уже не получится, она поднялась наверх. Комнаты располагались в торце, и поэтому в спальне было два окна, одно из которых выходило на южную стену церкви. Перед тем как пойти спать, девушка задернула шторы и изо всех сил попыталась выкинуть из головы незапертую дверь. Она сомкнула веки, но перед ней тут же возникли образы смерти, пульсирующие словно кровь на сетчатке глаза; в воображении реальность становилась еще ужаснее. Она снова увидела тягучую лужу разлившейся крови, но теперь в ней лежали разлетевшиеся мозги архидьякона, похожие на серые рвотные массы. Абсурдные образы проклятых, образы скалящихся бесов дергались, совершая непристойные телодвижения. Когда она открыла глаза в надежде отогнать от себя этот кошмар, ее уже подстерегала темнота спальни. Даже воздух пах смертью.

Эмма выбралась из постели и, отперев окно, выходящее на заросшую кустарником пустошь, открыла его настежь. Порыв свежего воздуха принес облегчение, и она всмотрелась в бескрайнюю тишину и вышитое звездами небо.

Она вернулась в кровать, сон не шел. Ноги дрожали от усталости, но страх был сильнее изнеможения. В конце концов она встала и пошла вниз. Уж лучше пялиться в темноте на незапертую дверь, чем представлять, как она медленно открывается. Уж лучше сидеть в гостиной, чем беспомощно лежать наверху, ожидая услышать решительные шаги по лестнице. Она уже раздумывала подпереть стулом дверную ручку, но не смогла решиться на поступок, который казался унизительным и бесполезным одновременно. Девушка презирала себя за трусость, повторяя, что никто не хочет ей навредить. Но тут в памяти вспыли образы раздробленных костей. Кто-то, возможно, живущий в колледже, взял в руки медный подсвечник и размозжил голову архидьякона, снова и снова нанося удары с ненавистью и неистовой жаждой крови. Разве поступил бы так человек в здравом уме? И мог ли кто-нибудь в Святом Ансельме считать себя в безо-пасности?

В этот момент до нее донесся скрежет железных ворот, а потом щелчок, как будто их закрыли. Послышались шаги, тихие, но уверенные: кто-то прошел мимо, явно не таясь. Осторожно приоткрыв дверь, она выглянула на улицу, хотя сердце колотилось в груди. Коммандер Дэлглиш открывал дверь в «Иероним». Должно быть, он ее услышал, потому что обернулся и направился к ней. Девушка распахнула перед ним дверь. Ее переполняло облегчение от того, что она его видела, видела живое существо. И она понимала, что это написано у нее на лице.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Не особо, но справлюсь. Что-то не спится, – выдавила она улыбку.

– Я думал, вы переедете в основное здание, – сказал он. – Разве отец Себастьян не предложил?

– Да, предложил, но я посчитала, что смогу остаться.

– Вам не стоит сейчас здесь находиться, – сказал он, бросив взгляд на церковь. – Давайте поменяемся? Мне кажется, у меня вам будет удобнее.

Она едва могла скрыть облегчение.

– А вас это не затруднит?

– Ни капельки. Мы можем перенести большую часть вещей завтра. Все, что сейчас нужно, это постельное белье. Хотя боюсь, ваша простынь будет маловата для моего матраса. У меня двуспальная кровать.

– А может, поменяем только подушки и одеяла?

– Хорошая мысль.

Эмма принесла вещи в «Иероним» и заметила, что коммандер уже снес вниз подушки и одеяло, сложив их на одно из кресел. Рядом стоял холщовый саквояж с кожаной отделкой. Наверное, он сложил туда вещи, которые понадобятся ему ночью и на следующий день.

Подойдя к буфету, Дэлглиш сказал:

– Колледж снабжает нас стандартными безалкогольными напитками, а в холодильнике есть стакан молока. Может, какао или «Оувалтин»[14]? Или, если хотите, у меня есть бутылочка красного.

– Спасибо, от вина не откажусь.

Он переложил одеяло, и девушка присела. Коммандер достал из буфета бутылку, штопор и два стакана.

– Здесь явно не рассчитывают, что гости станут пить вино. Выбор невелик: стаканы или кружки.

– Стаканы подойдут. Но ведь нужно открывать новую бутылку.

– Самое лучшее время открыть бутылку – это открыть ее вовремя.

На удивление, ей было с ним очень легко. Девушка твердила себе, что ей просто нужен рядом живой человек. Говорили они недолго: только выпили по стакану вина. Но и не торопились. Он рассказывал о том, как еще мальчишкой приехал в колледж, говорил о священниках, о том, как они, подтянув свои сутаны, подавали ему мяч на площадке за западными воротами, как он мотался на велосипеде в Лоустофт за рыбой, вспоминал, с каким удовольствием читал по ночам один в библиотеке. Он поинтересовался программой ее курса в Святом Ансельме, по какому принципу она отбирала поэтов, как реагируют студенты. Ни слова об убийстве. Эту беседу нельзя было назвать бесцельной болтовней, да и натянутой она тоже не была. Девушке нравился его голос. У нее возникло ощущение, что какая-то часть ее разума, отделившись, летает где-то над ними, успокоенная тихой полифонией мужского и женского голосов.

Когда она поднялась и пожелала доброй ночи, он тут же встал и впервые за вечер заявил официальным тоном:

– Если вы не возражаете, я проведу эту ночь здесь, в кресле. Я попросил бы остаться инспектора Мискин, но так как ее нет, это сделаю я. Если вы, конечно, не против.

Девушка оценила то, что он пытался помочь ей: навязываться не хотел, но знал, как сильно она боится остаться одна.

– Но разве это не доставит вам массу неудобств? – спросила она. – Ночь будет не из комфортных.

– Я смогу устроиться. Спать в креслах мне не привыкать.

Спальня в «Иерониме» оказалась почти точь-в-точь, как в соседних апартаментах. Прикроватный светильник был включен, и Эмма увидела, что Дэлглиш оставил книги. Он читал – или, скорее всего, перечитывал – «Беовульфа». Там же лежала старая книга «Романисты раннего викторианского периода» Дэвида Сесила в мягкой потрепанной обложке издательства «Пингвин» с фотографией автора, который выглядел до смешного молодо, и древним ценником на обороте. Похоже, как и ей самой, решила Эмма, ему нравится выискивать в магазинах подержанные книги. Третьей книгой оказался «Мэнсфилд-парк». Она подумывала отнести ему книги вниз, но не захотела показаться назойливой, ведь они уже пожелали друг другу спокойной ночи.

Лежать на его простыне было странно. Девушка надеялась, что ее не станут презирать за трусость, но одновременно чувствовала безмерное облегчение оттого, что Дэлглиш был внизу. Она закрыла глаза, сосредоточившись на темноте, а не на пляшущих образах смерти, и через пару минут уже спала.

Когда Эмма проснулась, проведя ночь без сновидений, часы показывали семь. В комнатах было очень тихо, и спустившись вниз, она поняла, что Дэлглиш уже ушел, забрав с собой одеяло и подушку. Он открыл окно, будто стараясь выветрить даже малейший запах своего присутствия. Девушка знала, что он никому не расскажет, где провел ночь.