1

Нелл отправилась к миссис Куртис, которая возглавляла Красный Крест. Она приняла Нелл ласково и приветливо. Миссис Куртис нравилась занимаемая должность и ее положение, она считала себя прирожденным организатором. В действительности ей это плохо удавалось. Но все признавали, что у нее прекрасные манеры. Она любезно обратилась к Нелл:

— Давайте посмотрим, миссис — да — миссис Дейер. Итак, у вас есть сертификат медсестры?

— Да.

— Но вы не закреплены ни за одним из местных подразделений?

Какое-то время они обсуждали, куда можно направить Нелл.

— Что ж, посмотрим, что мы можем для вас сделать, — сказала наконец миссис Куртис. — В данный момент все госпитали обеспечены медсестрами. Но кто-то, безусловно, постоянно выбывает. Через два дня после первого поступления раненых уволилось семнадцать человек. Это женщины средних лет, и им не понравилось, как сестры с ними разговаривали. Я лично считаю, что сестры, возможно, и были несколько грубы, но так они выражают свое ревностное служение Красному Кресту. А уволившиеся были состоятельными женщинами, которые не привыкли к тому, что с ними разговаривают «не так». Вы не будете столь же ранимы в этом смысле, миссис Дейер?

Нелл ответила, что ей ничего не страшно.

— Это называется силой духа, — одобрительно кивнула миссис Куртис. — Лично я, — продолжила она, — ценю силу духа и дисциплину в первую очередь. Что бы стало со всеми нами, не будь у нас дисциплины?

В голове у Нелл промелькнуло, что миссис Куртис никогда и не приходилось иметь дело с отсутствием дисциплины, что лишало ее заявление смысла, но она продолжала делать вид, что очень заинтересована и внимательно слушает.

— У меня есть резервный список, — говорила миссис Куртис, — я внесу вас туда Два раза в неделю вы будете посещать амбулаторное отделение городской больницы, наберетесь опыта. У них там не хватает рук, они всегда рады нашей помощи. Далее, вы и — дайте-ка я взгляну — и мисс Карднер — да, мисс Карднер — будете вместе с районной медсестрой совершать обходы по вторникам и пятницам. У вас ведь есть форма? Тогда все в порядке.

Мэри Карднер оказалась милой толстушкой, дочерью бывшего мясника. Она отнеслась к Нелл очень дружелюбно, объяснив ей, что обходы совершаются по средам и субботам, а не по вторникам и пятницам, но «старушка Куртис всегда что-нибудь путает», а также рассказала, что районная медсестра просто прелесть, никогда не набрасывается с руганью, а вот сестра Маргарет из госпиталя — сущий кошмар.

В следующую среду Нелл отправилась совершать свой первый обход с районной медсестрой, маленькой суетливой женщиной, совершенно измотанной работой. В конце дня она ласково потрепала Нелл по плечу.

— Я рада, дорогая, что у вас есть голова на плечах. Честное слово, некоторые девушки, которые к нам приходят, кажутся мне слабоумными, да так оно и есть. Такие милые — никто бы и не подумал. Я, конечно, имею в виду не природное слабоумие. Но они получают поверхностное образование и считают, что в обязанности медсестры входит лишь поправлять пациентам подушки и кормить их виноградом. А вам не потребуется много времени, чтобы всему научиться.

Ободренная этими словами, Нелл пришла в назначенное время на амбулаторное отделение без особого страха Ее встретила высокая сухопарая медсестра с довольно злыми глазами.

— Еще одна недоучка, — проворчала она — Полагаю, тебя прислала миссис Куртис? Как она мне надоела! Лучше все делать самой, чем учить тупых девчонок, которые сюда приходят.

— Мне очень жаль, — кротко отозвалась Нелл.

— Получат пару сертификатов, походят на лекции и считают, что они уже все знают, — едко заметила сестра Маргарет. — Вот уже пациенты идут. Не мешайся, я сама скажу, если понадобится помощь.

Пришли типичные посетители амбулаторного отделения — юноша с язвами на ногах, обожженный ребенок, опрокинувший на себя кипящий чайник, девочка с иголкой в пальце и другие больные, которые жаловались на уши, ноги, руки...

Сестра Маргарет резко обратилась к Нелл:

— Умеешь промывать ухо? Думаю, что нет. Смотри.

Нелл смотрела.

— В следующий раз будешь промывать сама Теперь сними бинты с пальца этого мальчика, и пускай он подержит палец в теплом растворе борной кислоты, пока я не освобожусь.

Нелл занервничала, почувствовала себя неловкой. Присутствие сестры Маргарет делало ее движения скованными. Заметив это, та моментально выросла перед ней.

— У нас нет времени долго возиться, — произнесла она — Так, я сама это сделаю. У тебя ничего не получается. Размочи лучше бинты теплой водой вон у того ребенка на ноге.

Нелл набрала в таз теплой воды и опустилась на колени перед трехлетней девочкой. Ее крошечные ножки были страшно обожжены, бинты прилипли. Нелл стала промокать их водой, стараясь едва дотрагиваться, но девочка закричала Это был пронзительный крик боли и ужаса, и он буквально парализовал Нелл.

Она вдруг почувствовала слабость и тошноту. Нет, ей не справиться, она просто не в состоянии выполнять эту работу. Она покачнулась и тут поймала на себе взгляд сестры Маргарет. Та за ней наблюдала, и в ее глазах Нелл прочла злобное удовлетворение.

«Я так и думала, что ты не справишься», — говорил ее взгляд.

Это подхлестнуло Нелл, как ничто другое. Она склонила голову и, сжав зубы, продолжила свою работу, всеми силами стараясь не слышать детского плача. В конце концов она закончила и поднялась — бледная, дрожащая, чуть ли не падая от напряжения.

Подошла сестра Маргарет. Она как будто была разочарована

— Вот как, ты все-таки сделала это, — сказала она и обратилась к матери девочки: — На вашем месте, миссис Соммерс, я бы получше следила за ребенком в следующий раз.

Миссис Соммерс жалобно ответила, что нельзя же быть сразу и тут, и там.

Нелл было приказано сделать примочку на зараженный палец. Потом она помогала сестре промывать язвы на ноге, потом смотрела, как молодой врач вытаскивал иголку из пальца у девочки. Когда он прощупывал иголку и делал надрез, девочка то и дело дергалась.

— Ты что, не можешь сидеть смирно? — прикрикнул врач.

Нелл подумала: «Мы ведь совсем не привыкли видеть жизнь с этой стороны. Мы привыкли к тому, что доктор ласково уговаривает: „Потерпите, боюсь, сейчас будет немножко больно, постарайтесь замереть..."»

Врач вырвал у кого-то пару зубов, небрежно бросив их на пол. Затем приступил к обработке сломанной руки.

Его нельзя обвинить в том, что он плохо работает, думала Нелл. Все дело в его манерах, они совсем не вяжутся с привычным представлением о враче. Что бы он ни делал, сестра Маргарет помогала ему, хихикая над каждой шуткой, которую он соизволял произнести. Нелл он вообще не замечал.

Наконец приемный час истек. Нелл была счастлива Она робко попрощалась с сестрой Маргарет.

— Понравилось? — спросила сестра со зловещей ухмылкой.

— Боюсь, я ничего в этом не смыслю, — призналась Нелл.

— А разве могло быть иначе? — бросила сестра Маргарет. — В Красном Кресте нет профессионалов. Но все они считают, что знают все на свете. Ладно, может, в следующий раз ты уже не будешь такой неуклюжей!

Вот таким был первый день работы в больнице.

Конечно, со временем все перестало казаться настолько страшным. Сестра Маргарет несколько смягчилась, ее реплики перестали звучать так обидно. Иногда она даже отвечала на вопросы.

— А ты не такая тупица, как остальные, — как-то заметила она.

Нелл, со своей стороны, поражалась, какое количество сложнейшей работы удается выполнять сестре Маргарет за короткое время И она начинала понемногу понимать, что сестра имела в виду, говоря о профессионализме.

Что поражало Нелл больше всего, так это количество самых разных заболеваний ног, похожих одно на другое. Она спросила об этом сестру Маргарет.

— С этим ничего нельзя поделать, — ответила та. — Это наследственное, в большинстве случаев. Плохая кровь. Этого не исправишь.

Нелл, кроме того, была потрясена мужеством бедных людей. Они не жаловались. Они приходили, лечились, перенося страшную боль, а потом пешком отправлялись домой без лишних слов.

Дома Нелл их тоже навещала Они с Мэри Карднер взяли на себя часть адресов, которые обходила районная медсестра Они мыли женщин, прикованных к постели, ухаживали за теми, кому трудно было ходить из-за пораженных недугом ног, время от времени помогали с грудными детьми матерям, которые ослабели из-за болезни. Жилища этих людей поражали теснотой, окна в них не открывались, комнаты были забиты до отказа вещами, от которых владельцы не могли отказаться. Духота в них казалась невыносимой.

Но самый страшный шок Нелл пережила через две недели после начала работы, когда они обнаружили одного из лежачих больных мертвым и вынуждены были вынести его из дома. В отличие от Мэри Карднер, которая оставалась веселой, несмотря ни на что, Нелл чувствовала, что едва сможет это пережить.

Районная сестра поблагодарила их.

— Вы молодцы. Вы действительно мне помогаете.

Домой они возвращались, сияя от счастья. Никогда в жизни Нелл не получала такого удовольствия от горячей ванны со щедрой порцией ароматической соли.

Пришли две открытки от Вернона. Всего несколько слов — он в порядке, все прекрасно. Нелл писала ему каждый день обо всем, что с ней происходит, стараясь сделать свой рассказ как можно увлекательнее. Он ей ответил:

«Где-то во Франции.

Дорогая Нелл,

у меня все хорошо. Чувствую себя прекрасно. Наша жизнь здесь похожа на приключение, но я очень скучаю по тебе. И мне очень не нравится, что ты ходишь в эти ужасные дома и возишься с больными людьми. Я боюсь, как бы ты не заразилась сама. Не понимаю, зачем тебе это нужно. Пожалуйста, брось это занятие.

Мы здесь в основном думаем только о еде, солдаты готовы рисковать в любое время дня и ночи, что их разорвут на куски, всего лишь за чашку горячего чая. Мне приходится проверять их письма. Один из них все время заканчивает так: „Твой до тех пор, пока преисподняя не замерзнет “. Вот и я заканчиваю тем же.

Однажды утром Нелл позвонила миссис Куртис.

— Миссис Дейер, освободилась вакансия санитарки. Работа во второй половине дня. Приходите в госпиталь к половине третьего.

Городскую ратушу Уилтсбери переоборудовали под госпиталь. Это было большое новое здание на соборной площади, венчающееся высоким шпилем. У входа Нелл встретил красивый молодой человек в медалях с протезом вместо ноги и любезно сказал:

— Вам нужно в другую дверь, мисс. Персонал пользуется служебным входом. Вот служитель покажет вам, куда нужно пройти.

Тщедушный служитель провел ее вниз по ступенькам, через подобие мрачного склепа, в котором пожилые женщины в форме сестер Красного Креста сидели перед кучами больничных рубах, заметно дрожа от холода и кутаясь в теплые шали, затем через выложенные камнем коридоры, и наконец привел в темную комнату на цокольном этаже, где их встретила мисс Кертейн, главная больничная сестра. Это была высокая стройная женщина с очаровательными манерами и мечтательным выражение благородного лица, которое могло принадлежать герцогине.

Нелл объяснили, в чем будут заключаться ее обязанности. Ей предстояла тяжелая, но не слишком сложная работа Сначала вымыть определенное количество каменных коридоров и лестниц. Затем накрыть чай для медсестер, помочь за чаем, затем все убрать. После этого санитарки сами могли попить чаю. Далее все то же следовало проделать с ужином.

Нелл быстро втянулась в работу. Камнем преткновения в новой жизни стала, во-первых, война с кухней, во-вторых — умение правильно заварить чай для каждой сестры.

Медсестры садились за длинный стол в ряд, они всегда приходили невероятно голодными, и еда заканчивалась еще до того, как последние три успевали присесть. Тогда приходилось звонить на кухню и выслушивать резкий ответ, что наверх отправляли столько еды, сколько следует — по три куска хлеба с маслом на каждую. Кто-то, видимо, съел больше, чем положено. Сестры громко возмущались. Они свободно общались между собой, называя друг друга по фамилиям или давая ласковые прозвища

— Не ела я твоего хлеба, Джонс! Неужели я могла бы так поступить?

— Они всегда присылают меньше, чем надо.

— Но послушайте, Кэтфорд должна что-нибудь съесть, у нее операция через полчаса.

— Поторапливайся, Пышка, нам еще чистить целую гору макинтошей.

Совсем иначе вели себя старшие сестры за другим столом в противоположном конце зала. Здесь беседы велись сдержанно, холодным шепотом. Перед каждой сестрой стоял маленький коричневый чайничек с чаем. В обязанности Нелл входило знать, насколько крепким он должен быть у каждой сестры. Именно крепким! Подать слабо заваренный чай значило раз и навсегда впасть в немилость.

Шептались, не умолкая.

— Я ей сказала; •« Естественно, случаям, требующим хирургического вмешательства, внимание уделяется в первую очередь».

— Я только сделала замечание, вот и все.

— Вечно она лезет вперед.

— Можете себе представить, она забыла полотенце для доктора

— Утром я сказала доктору...

— Я сделала замечание сиделке...

Эта фраза повторялась снова и снова «Я сделала замечание». Нелл постепенно начала прислушиваться. Но стоило ей подойти к столу чуть поближе, как разговоры стихали, сестры поглядывали на нее с подозрением. Их беседы держались в тайне. Очень церемонно они ухаживали друг за другом.

— Не желаете ли попробовать мой чай, сестра Вестхевен? У меня еще целый чайник.

— Не согласились бы вы съесть кусочек сахара, сестра Карр?

— Прошу меня извинить.

Едва Нелл освоилась в атмосфере госпиталя, поняла, откуда здесь берутся вражда, ревность, интриги, только стала разбираться в сотне с половиной подводных течений, как ее повысили до ранга младшей медсестры. Они работали в паре с Глэдис Поттс, миниатюрным веселым созданием, девушкой умной, но ленивой. Обе они подчинялись сестре Вестхевен, высокой худой женщине с постоянно недовольным выражением лица. Когда Нелл впервые увидела ее, сердце у нее екнуло, но позже она Поняла, что ей повезло. Из всех сестер, работающих в госпитале, сестра Вестхевен была лучшей наставницей.

Всего дипломированных старших сестер было пять. Полная и веселая сестра Карр нравилась мужчинам. Она всегда подолгу шутила и смеялась с ними, а потом не успевала переодеть больных и начинала суетиться. Она называла помощниц «дорогуша», ласково их подбадривала, но характер ее не отличался постоянством. Она не могла похвастаться пунктуальностью, а когда все начинало идти наперекосяк, виноватой оказывалась «дорогуша». Работать с ней было сущим кошмаром.

Сестра Баренс была невыносима. Так считали все. Она кричала на санитарок и ругалась с утра до ночи, ненавидела младших сестер и не скрывала этого. «Я отучу их задирать нос, считая, будто они все знают!» — постоянно приговаривала она. Но если отбросить издевки, она была хорошей сестрой, и некоторым девушкам нравилось работать под ее началом, несмотря на ее острый язык.

Сестра Данлоп избегала работы. Она была добра и спокойна, но патологически ленива. Она выпивала как можно больше чая, а работала как можно меньше.

Сестра Норрис работала операционной медсестрой. Она знала свое дело, красила губы и держалась с подчиненными холодно.

Таким образом, сестра Вестхевен оказалась лучшей сестрой в госпитале. Она прекрасно выполняла свои обязанности и справедливо оценивала работу помощниц. Если они подавали надежды, она была с ними дружелюбна и ласкова Если она считала их дурами, им оставалось влачить жалкое существование.

На четвертый день работы она сказала Нелл:

— Сперва я подумала, что от вас будет мало толку, сестра Но у вас большой потенциал.

К тому моменту Нелл уже настолько привязалась к работе, что, возвращаясь домой, чуть ли не пела от счастья.

Мало-помалу она втянулась в повседневную рутину. Поначалу у нее все обрывалось внутри при виде раненых. Первый обход, на котором она ассистировала, показался ей невероятно тяжелым. Те, кому нужна была помощь, «звали сестричку» так жалобно. Но вскоре она к этому привыкла. Кровь, раненые, их страдания — все это повторялось каждый день.

Больные любили Нелл. После обеда, когда работы было не так много, она писала письма под их диктовку, приносила книги поинтереснее из шкафа в конце коридора, слушала рассказы раненых об их семьях и возлюбленных. Так же, как и другие медсестры, она старалась защитить их от глупости и жестокости так называемых доброжелателей.

В дни посещений в госпиталь приходили патриотически настроенные пожилые дамы. Они присаживались у постели больных и изо всех сил старались взбодрить «наших храбрых солдат».

Но в основном это были разговоры типа:

— Думаю, вам поскорее хочется вернуться обратно на фронт?

— Да, мэм.

При этом дамы явно чувствовали себя ангелами, спустившимися на землю.

Время от времени в госпитале устраивались концерты. Некоторые удавалось хорошо подготовить, они проходили успешно. Другие... Их организовывала Филлис Дикон, работавшая в соседней с Нелл палате. Она просто объявляла;

— Каждый, кто считает, что умеет петь, но у кого не было шанса попробовать, может сделать это сегодня!

Еще приходили священники. Никогда раньше Нелл не доводилось видеть столько священников. Иные действительно приносили пользу. Они были добры, относились к раненым с пониманием и сочувствием, умели найти нужные слова и без надобности не говорили о религии. Но встречалось и множество других.

— Сестричка!

Нелл остановилась в проходе между кроватями, которые судорожно перестилала после замечания старшей сестры: «У вас кровати застелены неровно. Кровать номер семь топорщится, это бросается в глаза».

— Я слушаю.

— Сестричка, помыла бы ты меня сейчас!

Нелл удивилась необычной просьбе.

— Но ведь нет еще даже половины седьмого.

— Это из-за падре. Он должен прийти укреплять мою веру. Он уже вот-вот появится.

Нелл стало жаль солдата. Когда его преподобие каноник Эдгертон вошел в палату, он обнаружил своего новообращенного закрытым ширмой, возле которой стояли тазы с водой.

— Спасибо, сестричка, — прохрипел больной. — Ведь это не по-христиански — приставать со своими разговорами к человеку, который не может подняться и уйти.

Мыть, мыть... Все время приходилось кого-нибудь или что-нибудь мыть. Мыть больных, мыть полы в отделении, а если все было вымыто, то в любое время дня и ночи ждали горы макинтошей, которые надо было вычистить.

И вечный порядок.

— Сестра, ваши кровати! У номера девять спадает покрывало! Номер два сбил простыни! Что подумает доктор?

Доктор — доктор — доктор... Утром, днем и вечером — доктор! Доктор был Богом. Для младшей медсестры заговорить с доктором значило совершить святотатство и навлечь на себя гром и молнии со стороны старшей медсестры. Некоторые девушки наивно обижались. Многие из них были сами родом из Уилтсбери и лично знали врачей — знали их как обыкновенных людей. Они радостно здоровались с ними по утрам, но вскоре вспоминали, что ведут себя как выскочки, пытаясь «быть у всех на виду». Так, Мэри Карднер повела себя как выскочка, когда подала доктору ножницы, которые всегда держала при себе. Сестра потом долго объясняла ей, какое преступление она совершила, и закончила свою обвинительную речь словами:

— Вы, конечно, должны были отдать ножницы, но не так! Видя, что у вас есть то, что нужно доктору, вам следовало шепотом сказать мне: «Сестра, вам нужно вот это?» А я бы уже забрала ножницы и передала их сама Против этого никто бы не возражал.

От слова «доктор» можно было устать. Все, что говорила сестра, сопровождалось этим словом, даже когда она разговаривала с ним самим.

— Да, доктор.

— Сегодня утром — сто два, доктор.

— Не думаю, доктор.

— Простите, доктор? Я не совсем вас поняла.

— Сестра, передайте полотенце для доктора.

И нужно было стоять рядом и держать полотенце наготове, торжественно замерев. А когда доктор вытирал свои священные руки и бросал полотенце на пол, следовало тихонько подобрать его и незаметно унести.

Полить воду доктору на руки, подать доктору мыло и наконец получить команду:

— Сестра, откройте доктору дверь.

— Больше всего я боюсь, что потом мы не сможем отвыкнуть от этого, — возмущалась Филлис Дикон. — Я никогда больше не смогу относиться к врачам так, как прежде. Даже самому захудалому докторишке, который придет к нам обедать, я буду стараться услужить и кинусь открывать перед ним дверь. Я знаю, что так оно и будет!

В госпитале царила атмосфера товарищества. Классовые различия остались в прошлом. Дочь священника, дочь мясника, миссис Манфред, жена помощника драпировщика, и Филлис Дикон, дочь барона, — все они называли друг друга просто по фамилиям и одинаково интересовались «что будет на ужин и хватит ли на всех». Естественно, не обходилось без происшествий. Хохотушка Глэдис Поттс была поймана на том, что не раз пробиралась в столовую раньше других и успевала стащить лишний кусок хлеба с маслом, а то и лишнюю порцию риса

— Знаете, — говорила Филлис Дикон, — я теперь хорошо понимаю слуг. Мы привыкли говорить о том, что они думают только о еде, а теперь и с нами происходит то же самое. Только этим и живешь. Вчера вечером я чуть не заплакала, когда мне не хватило яичницы!

— Они не должны готовить яичницу, — возмутилась Мэри Карднер. — Яйца нужно варить, чтобы каждое было видно, а отличницы некоторые бессовестные всегда могут отхватить больше, чем положено, — и она многозначительно посмотрела на Глэдис Поттс, которая нервно засмеялась и удалилась из комнаты.

— Эта девушка — бездельница, — сказала Филлис Дикон. — Она вечно что-то придумывает, когда надо мыть больных. И подлизывается к сестрам. С Вестхевен, правда, это не проходит. Вестхевен справедливая. А вот малышке Карр она пудрила мозга до тех пор, пока не получила всю самую легкую работу.

Девушки не любили Поттс. Иногда они безуспешно пытались оставить ей самую неприятную работу, но Поттс была хитрее них. Только изобретательная Дикон могла с ней потягаться.

Некоторым врачам не чужда была зависть. Все они, естественно, хотели оперировать, искали интересные случаи, и их раздражало то, что раненых распределяли по отделениям.

Нелл потребовалось не так много времени, чтобы запомнить всех врачей и даже разобраться в их характерах. Доктор Ланг был высоким, сутулым мужчиной, небрежно одетым, с длинными нервными пальцами. Он считался лучшим хирургом в больнице, был остер на язык, безжалостен в суждениях, но умен. Сестры его обожали.

Доктор Уилбрахам имел большую практику в Уилтсбери. Большой и румяный, он был милейшим человеком, когда дела шли хорошо, но если что-то не ладилось, превращался в капризного ребенка. Когда он уставал, то становился очень груб, и Нелл его ненавидела.

Доктор Медоуз был спокойным расторопным терапевтом. Он не стремился делать операции и каждому случаю уделял равное внимание. Доктор Медоуз вежливо разговаривал с младшими медсестрами и не имел привычки бросать на пол полотенца.

Доктора Бари не считали хорошим врачом, но сам он был уверен, что знает все на свете. Он постоянно стремился испробовать самые новые методы лечения и никогда не наблюдал пациента более двух дней. Если кто-то из его больных умирал, говорили: «Вы так же удивлены, как доктор Бари?»

Молодого доктора Кина перевели с фронта по инвалидности. Вчерашний студент-медик, он был преисполнен сознанием собственной значимости. Однажды он снизошел до беседы с младшими медсестрами, объясняя им важность прошедшей операции. Нелл сказала сестре Вестхевен:

— А я и не знала, что оперировал доктор Кин. Я думала, это был доктор Ланг.

На что сестра Вестхевен сурово заметила;

— Доктор Кин только держал ногу.

Поначалу операции были для Нелл сущим адом. На первой, которую она посетила, пол закачался у нее под ногами, и одна из младших сестер вывела ее из операционной. После этого Нелл не смела взглянуть на старшую сестру, но та проявила неожиданную чуткость.

— Это все из-за духоты и из-за запаха эфира, — успокоила она Нелл. — В следующий раз сходите на несложную операцию. Постепенно вы привыкнете.

В следующий раз Нелл почувствовала дурноту, но не ушла; еще через раз ощутила лишь легкое недомогание, а впоследствии и это прошло.

Пару раз ее оставляли помогать операционной медсестре убирать кабинет после продолжительной операции. Помещение напоминало бойню, повсюду виднелась кровь. Операционной медсестре было всего восемнадцать, она казалась совсем еще девочкой, но такой решительной! Она призналась Нелл, что поначалу ненавидела все это.

— Моей первой операцией, — сказала она, — была ампутация ноги. Когда все закончилось, сестра ушла, оставив меня убираться. Мне пришлось взять эту ногу и самой отнести ее в печь. Это было ужасно.

В свободные от работы дни Нелл отправлялась на чай к знакомым. Некоторые из них, добрые пожилые дамы, окружали ее сантиментами, повторяя, что она просто прелесть.

— Вы ведь не работаете по воскресеньям, дорогая? Да неужели? Но как же так, ведь это несправедливо! Воскресенье должно быть выходным днем.

Нелл мягко объясняла, что по воскресеньям солдат надо мыть и кормить точно так же, как и в любой другой день. Дамы признавали это, но в глубине души продолжали считать, что работа должна быть более тщательно организована. Также их очень огорчало, что Нелл приходится одной возвращаться домой по ночам.

С другими было еще сложнее.

— Эти больничные сестры позволяют себе много лишнего, отдавая бесконечные приказы и распоряжения. Лично я не намерена сносить их оскорбления! Я готова на все, чтобы помочь в этой ужасной войне, но я не позволю, чтобы мне дерзили. Я так и сказала миссис Куртис, и она согласилась, что мне лучше не работать в госпитале.

Этим дамам Нелл даже ничего не объясняла

Именно в это время в Англию стали проникать слухи про -«русских». Все их видели — или если не видели сами, то видел двоюродный брат повара, что практически одно и то же. Слухи не утихали — так это было интересно.

Одна из старых дам, посещавших госпиталь, отвела Нелл в сторонку.

— Дорогая, — сказала она — Не верьте тому, что говорят. Это правда, но не в том смысле, в каком кажется.

Нелл вопросительно взглянула на нее.

— Яйца! — пикантным шепотом сообщила дама. — Русские яйца! Несколько миллионов яиц — чтобы спасти нас от голода..

Обо всем этом Нелл писала Вернону. Она чувствовала себя оторванной от него, одинокой. Его письма были, естественно, лаконичными и сжатыми. Ему не нравилось то, что она работает в госпитале. Он все настоятельнее рекомендовал ей поехать в Лондон и отвлечься...

Странные люди мужчины, думала Нелл. Как будто не понимают. Ей претила сама мысль быть одной из тех многочисленных девушек, которые -«берегут себя для своих мальчиков». Как же быстро рвется связь между людьми, когда они занимаются разными вещами! Она не могла разделить интересы Вернона, а он не мог разделить ее.

Первая мучительная боль разлуки, когда она была уверена, что его убьют, осталась позади. Она перешла в ожидание, знакомое всем женам военных. Прошло уже четыре месяца, а его даже не ранило. И не ранит. Все будет хорошо.

Через пять месяцев после отъезда он сообщил, что получает увольнение. Сердце Нелл готово было остановиться. Она была так рада! Она отправилась к руководству госпиталя и получила отпуск.

Нелл ехала в Лондон, чувствуя себя странно в обычной одежде. Первое увольнение!

2

Это было наяву! Поезд с военными, прибывшими в увольнение, подошел к платформе, из него хлынули солдаты. Нелл увидела его. Он был здесь. Они встретились. Ни он, ни она не могли произнести ни слова. Он неистово сжал ее руку. Только теперь она поняла, как боялась все это время...

Пять дней промелькнули как вспышка. Как безумный, исступленный сон. Она обожала Вернона, он обожал ее, но в чем-то они не понимали друг друга. Он едва не выходил из себя, если она заговаривала о Франции. Все в порядке — все в полном порядке. По этому поводу можно шутить, но не стоит воспринимать все так серьезно.

— Ради Бога, Нелл, не преувеличивай так сильно. Это ужасно — приехать домой и смотреть на грустные лица. И не надо всей этой сентиментальной болтовни по поводу наших храбрых солдат, которые отдают свои жизни и так далее. Меня тошнит от таких разговоров. Давай возьмем билеты еще на одно шоу...

Ее тревожила эта бесчувственность — казалось ужасным, что ко всему можно относиться с такой легкостью. Когда он спросил ее, чем она занималась, она смогла лишь рассказать о больничных новостях, и это ему не понравилось. Он умолял ее бросить работу.

— Ухаживать за больными — это же такая грязь! Не могу даже думать о том, что ты этим занимаешься.

Нелл чувствовала себя так, как будто на нее вылили ведро холодной воды, как будто она в чем-то провинилась. Потом одергивала себя. Они вместе! Что может быть важнее этого?

Они проводили время бурно и весело. Вечером шли на шоу, каждую ночь танцевали. Днем ходили по магазинам, и Вернон покупал Нелл все, что ему нравилось. Они отправились в дорогое французское ателье, сидели и смотрели, как перед ними проплывают воздушные молодые герцогини в шепоте шелков, и Вернон выбрал самое дорогое платье. Какими страшно безнравственными, но счастливыми чувствовали они себя в тот вечер, когда Нелл его надела!

Потом Нелл сказала Вернону, что он обязан навестить мать. Он был против.

— Дорогая, но я не хочу! У нас так мало драгоценного времени! Я не могу упустить ни минуты.

Нелл умоляла. Мира будет ужасно обижена и расстроена

— Хорошо, тогда поехали со мной.

— Нет, это будет уже совсем не то.

В конце концов он отправился ненадолго в Бирмингем. Мира устроила страшный переполох по поводу его приезда — обрушила на него поток так называемых «слез гордости и счастья» — и повела смотреть «Бентс». Вернон вернулся, весь кипя.

— Ты бессердечное существо, Нелл. Мы потеряли целый день! Боже, как меня обслюнявили!

Но как только он это произнес, он устыдился самого себя. Ну почему он не может любить свою мать? Почему каждый раз ей удается настроить его против себя, какими бы твердыми ни были его намерения? Он обнял Нелл.

— Я не это имел в виду. Я рад, что ты заставила меня поехать. Нелл, что ты за чудо! Ты никогда не думаешь о себе. Как хорошо снова быть с тобой! Ты не представляешь...

Она надела французское платье, и они отправились ужинать с полным ощущением того, что они — послушные дети, заслужившие подарок.

Они почти закончили ужин, когда Нелл вдруг заметила, как изменилось у Вернона лицо. Оно застыло с выражением тревоги.

— Что случилось?

— Ничего, — быстро ответил он.

Но она обернулась. За маленьким столиком у стены сидела Джейн. На какой-то момент словно холодная рука легла на сердце Нелл. Потом она непринужденно сказала:

— Да это же Джейн! Пойдем поговорим с ней.

— Нет, я бы предпочел не подходить. — Она была поражена, как горячо он это произнес. Он заметил это и продолжил: — Я идиот, дорогая, но я хочу быть с тобой и только с тобой. Чтобы никто больше не вмешивался. Ты уже закончила? Тогда пойдем. Я не хочу пропустить начало пьесы.

Они расплатились и направились к выходу. Джейн небрежно им кивнула, и Нелл помахала ей рукой. В театр они приехали на десять минут раньше.

Позже, когда Нелл спускала платье с белоснежных плеч, Вернон неожиданно спросил:

— Как ты думаешь, Нелл, когда-нибудь я буду снова писать музыку?

— Конечно. Почему ты в этом сомневаешься?

— Не знаю, не знаю! Мне кажется, я не хочу.

Она удивленно посмотрела на него. Он сидел в кресле, уставившись в пустоту.

— Мне казалось, это все, что тебе нужно.

— Нужно — нужно — это ничего не объясняет. Не имеет никакого значения, что тебе нужно. Это то, от чего нельзя избавиться — то, что тебя не отпускает — преследует — как лицо, которое хочешь забыть, но продолжаешь видеть...

— Вернон, милый, не надо...

Она подошла к нему и опустилась рядом. Он судорожно притянул ее к себе.

— Нелл — любимая моя — только ты мне нужна... Поцелуй меня...

Но он тут же вернулся к тому, о чем говорил. Он ни с того ни с сего сказал, что ружейные выстрелы составляют узор. Музыкальный узор. Он складывается из звуков, которые раздаются при выстрелах. Наверное, это звучит глупо, но ему это совершенно ясно.

А потом еще, минуту спустя:

— Если б только можно было выразить это правильно!

Нелл тихонько отстранилась от него. Она словно бросила вызов сопернику. Никогда не признавая это в открытую, она всегда опасалась музыки Вернона. Если бы только это не значило для него так много!

И сегодня, что бы там ни было, она одержала победу. Он привлек ее обратно, прижимая к себе все сильнее, осыпая поцелуями...

Но позже, когда Нелл уснула, Вернон продолжал лежать с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и против воли видел лицо Джейн, изгиб ее тела в облегающем бледно-зеленом платье на фоне малиновых портьер ресторана.

И едва слышно выдохнул:

— Чтоб тебя...

Но он знал, от Джейн так легко не избавиться. Лучше б он не встречал ее сегодня! Что же в ней такого, что так чертовски тревожит?

На следующий день он забыл о ней. Это был их с Нелл последний день.

Все закончилось слишком быстро.

3

Кончился сон — настало пробужденье. Нелл вновь оказалась в госпитале. Ей показалось, что она и не уезжала. Она в отчаянии ждала почту — первое письмо от Вернона. Оно пришло — более страстное, более пылкое, чем обычно — как будто он забыл о цензуре. Нелл носила его на сердце, и несмываемые чернила отпечатались у нее на коже. Она написала ему об этом.

Жизнь шла свои чередом. Доктор Ланг уехал на фронт, его заменил пожилой врач с бородой, который приговаривал: «Благодарю, сестра, благодарю» каждый раз, когда ему подавали полотенце или белый халат. Время тянулось медленно, большинство коек пустовало, и это вынужденное бездействие утомляло Нелл больше, чем работа

Однажды, к ее великому удивлению и радости, приехал Себастиан. Он прибыл в увольнение и заглянул ее проведать, как и обещал Вернону.

— Так ты его видел?!

Себастиан ответил утвердительно: его взвод только что сменился со взводом Вернона

— И как он — в порядке?

— Да-да, в полном порядке.

То, кокон это сказал, встревожило Нелл. Пришлось поднажать на Себастиана, и он нахмурился, не зная, что ответить.

— Нелл, это трудно объяснить. Вернон — странный малый, всегда таким был. Он убегает от реальности.

Себастиан предупредил гневный возглас, готовый сорваться с ее губ.

— Я имею в виду совершенно не то, что ты подумала Не то, что он боится. Ему чертовски повезло, он вообще не знает, что такое страх. Я ему завидую. Но дело не в этом. Дело во всей этой кошмарной жизни. Грязь, кровь, мерзость, шум — и шум более всего! Шум, методично повторяющийся в одно и то же время. Даже меня это сводит с ума — что же должен чувствовать Вернон?

— Но что ты имел в виду, когда говорил, что он убегает от реальности?

— Да то, что он не видит того, что происходит. Он боится сильных переживаний, поэтому делает вид, что для них нет повода. Если б он только признал, как я, что война — это мерзость и грязь, все было бы в порядке. Но он словно повторяет ту историю с роялем — он не хочет взглянуть на происходящее прямо и честно. А нет ничего хуже, чем говорить «этого просто не существует», когда оно действительно существует] Но он всегда так. И сейчас он в прекрасном настроении — он всем доволен — а это противоестественно. Я боюсь за.. Да я и сам не знаю, чего боюсь! Но зато я точно знаю, что нет ничего хуже, чем обманывать себя. Вернон — музыкант, и нервы у него — как у любого музыканта. Самое худшее — то, что он сам себя не знает. И никогда не знал.

Нелл разволновалась.

— Себастиан, чем же это может обернуться?

— Возможно, вообще ничем. Я бы мечтал, чтобы Вернон получил легкое и наименее болезненное ранение и вернулся с фронта лечиться.

— Я бы тоже очень этого хотела

— Нелл, бедняжка. Как, должно быть, все это тяжело. Хорошо, что я не женат.

— А если бы ты был женат... — Нелл запнулась, но продолжила — Ты хотел бы, чтобы твоя жена работала в госпитале, или было бы лучше, чтоб она просто сидела дома?

— Рано или поздно все начнут работать. Я бы советовал сделать это как можно скорее.

— А Вернон против того, что я работаю.

— Это еще одна попытка бегства от действительности — плюс реакционный дух, который он унаследовал и никогда не изживет. Рано или поздно ему придется признать тот факт, что женщины могут работать, но в душе он никогда не смирится с этим.

Нелл вздохнула.

— Как меня все это тревожит!

— Знаю. А я еще добавил тебе повод для переживаний. Но я очень люблю Вернона, он — мой единственный друг. И я решил, что, если поделюсь с тобой, ты сможешь убедить его — как бы это сказать — открыться, дать себе волю — хотя бы с тобой. Но, возможно, с тобой он и так более откровенен?

Нелл помотала головой.

— Он только шутит, когда разговор заходит о войне.

Себастиан присвистнул.

— Ладно, при следующей встрече добейся от него хоть слова, растормоши его.

Внезапно Нелл резко спросила:

— Ты думаешь, с Джейн он был бы более откровенен?

— С Джейн? — Себастиан сильно смутился. — Не знаю. Возможно. Это зависит от многих вещей.

— Но ты ведь об этом подумал! Почему? Скажи мне, почему? Она более чуткая, да?

— О Боже, конечно, нет! Джейн нельзя назвать чуткой в прямом смысле этого слова. Скорее, она — провокатор. Она раздражает тебя — и правда выскакивает наружу. Она заставляет тебя показаться с той стороны, которую ты хотел бы спрятать. Никто лучше Джейн не умеет выбить из седла..

— Она имеет большое влияние на Вернона?

— Нет, я бы не сказал. А если даже я ошибаюсь, это уже не имеет значения. Две недели назад она отправилась добровольцем в Сербию.

— Вот как! — Нелл глубоко вздохнула и улыбнулась. Почему-то ей стало легче.

4

«Дорогая Нелл,

знаешь, ты снишься мне каждую ночь. Обычно ты нежна со мной, но иногда превращаешься в жестокое, холодное и далекое существо. Это ведь не может быть правдой? Только не сейчас. Любимая, сойдут ли когда-нибудь несмываемые чернила?

Нелл, сокровище мое, я не верю в то, что меня убьют, но если бы это случилось — какая разница? Нам было дано так много! Ты навсегда запомнила бы меня счастливым и влюбленным в тебя, правда, милая? Я бы продолжал любить тебя даже после смерти. Это — единственная частичка меня, которая никогда не умрет. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя...»

Раньше он никогда так не писал. Она положила письмо туда же, что и предыдущее.

В тот день в госпитале она была рассеянна, все забывала. Пациенты это заметили и стали над ней подшучивать:

— Сестра грезит наяву, — поддразнивали они. Она смеялась в ответ.

Каким прекрасным, каким необыкновенно прекрасным было это ощущение — быть любимой. Сестра Вестхевен была не в настроении, Поттс ленилась больше обыкновенного, но какое это имело значение? Никакого.

Даже массивной сестре Дженкинс, пришедшей на ночное дежурство в мрачном, как всегда, настроении, не удалось заразить Нелл своим унынием.

— Надо же, — говорила сестра Дженкинс, надевая нарукавники и поправляя воротничок, сдавивший тройной подбородок, — третий номер жив? Удивительно. Я не думала, что он протянет еще день. Значит, умрет завтра, бедолага. (Сестра Дженкинс все время предсказывала, что пациент умрет завтра, и тот факт, что ее прогнозы не сбываются, почему-то не прибавлял ей оптимизма.) Не нравится мне, как выглядит восемнадцатый — последняя операция была совершенно бесполезна. У восьмого скоро наступит ухудшение, если я не ошибаюсь. Я сказала об этом доктору, но он меня не слушает. А что это вы, сестра, стоите здесь? — неожиданно грубо добавила она — Нет никакой необходимости задерживаться. Закончили — уходите.

Нелл приняла это милостивое разрешение удалиться. Она прекрасно знала, что, если бы не задержалась, сестра Дженкинс сказала бы:

— Что это она так торопится — не может задержаться даже на минуту сверх нормы?

Дорога домой занимала у нее двадцать минут. Ночь была звездной и ясной, Нелл с удовольствием шла пешком. Если б только Вернон мог идти рядом!

Она тихонько открыла дом своим ключом. Хозяйка всегда ложилась спать рано. В прихожей на подносе лежал оранжевый конверт.

Она все поняла..

Она сказала себе, что это неправда, что это не может быть правдой, что он всего лишь ранен — конечно, он всего лишь ранен... Но она уже знала, что это не так.

Ей вспомнилась фраза из письма, которое она получила сегодня утром:

«Нелл, сокровище мое, я не верю в то, что меня убьют, но если бы это случилось — какая разница? Нам было дано так много!»

Он никогда не писал так раньше... Значит, он знал заранее, он предчувствовал. Так бывает с тонко чувствующими людьми.

Она стояла замерев, сжимая в руке телеграмму. Вернон — ее возлюбленный, ее муж... Она стояла еще долго...

Наконец вскрыла конверт и прочла телеграмму, в которой говорилось, что, к великому прискорбию, лейтенант Вернон Дейер убит в бою.