Нелл вернулась в Лондон. Вернон приехал к ней на следующий день после возвращения. Она сразу заметила произошедшую в нем перемену. Он был изможден и взволнован и чуть ли не с порога заявил:
— Нелл, я собираюсь бросить работу в Бирмингеме.
— Что?
— Послушай...
Он говорил страстно, вдохновенно. Его музыка — он должен посвятить себя ей. Он рассказал ей об опере.
— Послушай, Нелл. Вот это ты — в твоей башне — твои волосы, ниспадающие и блестящие... сверкающие на солнце.
Он подошел к роялю и начал играть, объясняя на ходу...
— Скрипки — слышишь? — а вот это будут арфы... А вот это — округлые звуки драгоценностей...
Его игра казалась Нелл набором нестройных аккордов. Про себя она сочла все это отвратительным. Может, в исполнении оркестра все зазвучит иначе?
Но она любила его, и оттого, что она его любила, все, что он делал, становилось безупречно. Она улыбнулась и сказала:
— Это прекрасно, Вернон.
— Тебе правда нравится, Нелл? Дорогая моя, ты чудо! Ты всегда все понимаешь. Ты само совершенство.
Он пересек комнату, бросился перед ней на колени и зарылся лицом в ее платье.
— Я так люблю тебя... Я так люблю тебя...
Она погладила его темноволосую голову.
— Расскажи мне эту сказку.
— Тебе интересно? Ну, слушай.
В башне живет принцесса с золотыми волосами, и короли и рыцари со всего света приезжают туда в надежде завоевать ее сердце и жениться на ней. Но она слишком надменна, чтобы обратить внимание на кого-нибудь из них — так часто бывает в добрых старых сказках И вот однажды появляется юноша — похожий на цыгана — в потертой одежде и маленькой зеленой шапочке. У него есть инструмент вроде свирели, он играет на ней и поет о том, что его королевство больше всех, потому что оно — весь мир, и нет на свете чище алмазов, чем у него, ибо эти алмазы — капли росы. И все говорят, что он сумасшедший, и выгоняют его вон. Но ночью принцесса, лежа в постели, слышит, как он играет свою песню в саду перед замком, и принцесса слушает его.
Некий торговец, старый еврей, предлагает юноше золото и драгоценности, чтобы завоевать принцессу, но цыган смеется ему в ответ и спрашивает, что же он может дать взамен. Тогда старик отвечает — зеленую шапочку и свирель, но цыган говорит, что никогда не расстанется с этими вещами.
И каждую ночь он поет в саду перед замком: «Выйди, любовь моя, выйди ко мне!..» — и каждую ночь принцесса слушает его, лежа в постели с открытыми глазами. В замке есть еще старый бард, и он рассказывает принцессе о том, как сто лет назад принц королевства был очарован цыганкой и отправился за ней куда глаза глядят, и с тех пор его больше не видели. Принцесса слушает и однажды ночью поднимается с постели и подходит к окну. И юноша просит ее оставить все свои наряды и драгоценности и выйти к нему в простом белом платье. Но она думает, что нужно взять хоть что-то про запас, кладет жемчужину в подол платья и спускается к нему. Они уходят по освещенной лунным светом дорожке, юноша поет... Но жемчужина в платье принцессы тянет ее к земле, она начинает отставать... А он идет и идет вперед, не подозревая, что любимая осталась далеко позади...
Я плохо рассказываю, будто это и не сказка — но это только конец первого акта — он уходит при свете луны, а она остается и плачет. В опере будут три сцены: зал замка, рыночная площадь и сад под окном принцессы.
— А это не получится слишком дорого — я имею в виду декорации? — спросила Нелл.
— Не знаю — не думал еще — да ладно, надеюсь, это можно решить потом.
Вернона отвлекали эти прозаические уточнения.
— Второй акт начинается на рыночной площади. Там стоит девушка, которая чинит кукол; черные локоны обрамляют ее лицо. Подходит цыган и спрашивает ее, что она делает. Она отвечает, что штопает детские игрушки, что у нее лучшие в мире игла и нить. Он рассказывает ей все о принцессе и о том, как он вновь потерял ее, и говорит, что собирается продать торговцу-еврею свою шапочку и свирель. Она умоляет его не делать этого, но он отвечает, что должен.
Я хотел бы рассказать получше — но получается, что я излагаю лишь сюжет, а не детали, я их еще сам не знаю. У меня есть только музыка — а это уже немало — тяжелая пустынная музыка замка, шумная звонкая музыка рынка, и партия принцессы — как в том стихотворении — «ручей, поющий в тишине долины», и партия штопальщицы кукол, и тема деревьев в лесу — она похожа на то, как звучал Лес в «Могучих Братьях», знаешь, так завораживающе, волшебно и немного страшно... Думаю, для нее потребуются специальные инструменты... Ладно, не буду в это углубляться, это уже технические детали, они тебе не интересны.
Итак, на чем я остановился? Ах да — он возвращается в замок, на этот раз великим королем, звеня шпагами, конским снаряжением и блестя драгоценностями. Принцесса в восторге, они собираются пожениться, все идет хорошо. Но день ото дня юноша становится все бледнее, все слабее и печальнее, а если его кто-нибудь спрашивает: «Что случилось?» — он отвечает: «Ничего».
— Так же, как ты в «Могучих Братьях», когда был маленьким? — спросила Нелл с улыбкой.
— Я так отвечал? Не помню. Ну так вот, за день до свадьбы он понимает, что не может больше этого вынести, и сбегает из замка на рыночную площадь, будит старого еврея и говорит, что готов вернуть ему все, что взял, только бы тот отдал обратно шапочку и свирель. Тогда еврей разражается хохотом и бросает юноше под ноги порванную шапочку и сломанную свирель.
Юноша подбирает их и бредет куда глаза глядят — его сердце разбито, земля уходит из-под ног. Он набредает на штопальщицу кукол — она сидит, поджав под себя ноги, и он рассказывает ей, что с ним случилось. Она предлагает ему прилечь отдохнуть, а когда наутро он просыпается, девушка протягивает ему целую шапочку и свирель. Она починила их так, что они стали как новые. Он смеется от радости, а она достает еще одну такую же шапочку и еще одну свирель, и они вместе идут по лесу. И когда над лесом встает солнце, он смотрит на нее и вдруг все вспоминает. И тогда восклицает: «Как же так, ведь это ради любви к тебе я оставил сто лет назад свой трон и свое королевство!» А она отвечает: «Да Но из-за того, что ты побоялся и все-таки спрятал немного золота в подкладке камзола, его сияние ослепило тебя, и мы потеряли друг друга. Но теперь весь мир — наш, и мы будем путешествовать по нему долго и счастливо...»
Вернон остановился. Он повернул вдохновенное лицо к Нелл.
— Конец сказки прекрасен... так прекрасен! Если б я только смог вложить в музыку все то, что я вижу и слышу... Эти двое, в одинаковых зеленых шапочках., играя на свирелях... и лес, и восход солнца..
На его лице замерло исступленно-мечтательное выражение. Казалось, он забыл про Нелл.
Саму Нелл захлестнули противоречивые чувства Ее пугал этот новый, восторженный Вернон. Он и раньше говорил с ней о музыке, но с такой страстностью — никогда. Она знала, что Себастиан Левинн считает, что Вернон способен добиться потрясающих результатов, но она вспомнила и то, что читала о жизни выдающихся музыкантов. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы у Вернона не стало этого испепеляющего дара, захотелось, чтобы он вновь был таким, как раньше — ее страстным юным возлюбленным; чтобы их обоих захлестнула одна общая мечта.
Жены музыкантов были всегда несчастны, она когда-то читала об этом. Она не хотела, чтобы Вернон становился великим композитором. Она хотела, чтобы он побыстрее заработал денег и они смогли жить в «Могучих Братьях». Она мечтала о счастливой, спокойной, нормальной жизни. Любовь — и Вернон...
А это все — эта одержимость — опасно. Она была уверена, что это опасно.
Но она не могла разочаровать Вернона. Она слишком любила его для этого. Поэтому она сказала, пытаясь придать голосу оттенок внимания и заинтересованности:
— Какая необычная сказка! Ты что же, хочешь сказать, что помнишь ее с самого детства?
— Почти. Я вспоминал ее в то утро на реке, как раз перед тем, как увидел тебя, стоящую под деревом. Любимая, ты была так прекрасна — так прекрасна. Ты ведь навсегда останешься такой, правда? Я не вынесу, если нет. Что за ерунду я говорю! А потом, после того вечера в Рейнлеге, чудесного вечера, когда я признался тебе в любви, вся эта музыка хлынула на меня потоком. Я только сказку помнил еще нечетко — всего лишь про башню.
Но мне потрясающе повезло. Я встретил девушку — племянницу больничной сиделки, которая рассказывала мне эту историю. И оказалось, она прекрасно помнит сказку, она помогла мне восстановить ее в памяти. Бывает, что случаются просто сверхъестественные вещи, правда?
— Кто она, эта женщина?
— Она замечательный человек, по-моему. Ужасно милая и необыкновенно умная. Она певица — Джейн Хардинг. Она исполняет партии Электры, и Брунхильды, и Изольды в составе Новой Английской оперы, а на будущий год, возможно, будет петь в Ковент-Гардене. Я познакомился с ней на вечеринке у Себастиана. Я хотел бы и тебя познакомить с ней. Уверен, она тебе страшно понравится.
— Она молода? Сколько ей лет?
— Около тридцати, я думаю. Она производит такое странное впечатление — с одной стороны, она чуть ли не отталкивает тебя, а с другой, ты чувствуешь, что способен добиться в жизни всего. Она относится ко мне очень тепло.
— Надо думать.
Почему она так сказала? Почему она чувствует инстинктивное предубеждение против этой женщины — этой Джейн Хардинг?
Вернон смотрел на Нелл с недоумением.
— Что случилось, родная? Ты так странно это произнесла
— Не знаю, возможно. — Она попробовала засмеяться. — Просто заговорилась, а слово — не воробей.
— Смешно, — сказал Вернон, хмурясь, — где-то я уже слышал это совсем недавно.
— Да масса людей так говорит, — рассмеялась Нелл.
Она помолчала, затем добавила
— Я... Я очень хочу познакомиться с твоей новой подругой, Вернон.
— Я знаю. Я представлю тебя ей. Я ей много рассказывал о тебе.
— Лучше бы не рассказывал. Обо мне, я имею в виду. В конце концов, мы пообещали маме, что никто не должен знать.
— Никто из посторонних. Но Себастиан же знает. И Джо.
— Это другое дело. Ты знаком с ними всю жизнь.
— Да конечно. Прости меня. Я не подумал. Я не говорил, что мы помолвлены, не называл твоего имени и вообще... Нелл, дорогая моя, ты ведь не сердишься?
— Конечно нет.
Даже она услышала, что ее голос звучит неестественно. Почему все в жизни так ужасно сложно? Она боялась музыки. Ради нее Вернон уже бросил хорошую работу. Из-за музыки ли? Может, дело в Джейн Хардинг?
В отчаянии она подумала про себя:
«Лучше бы я никогда не встречала Вернона. Лучше бы я никогда не любила его. Лучше бы — о, Боже мой, лучше бы я не любила его так сильно! Мне страшно. Мне страшно...»
Свершилось! У него хватило духу сделать это! Были, конечно, и неприятные моменты. Дядя Сидней впал в бешенство — надо отметить, не без причины, признал Вернон. Была тягостная сцена с матерью — слезы, взаимные упреки. Несколько раз он был на грани того, чтобы отступить, но, так или иначе, не сделал этого.
У него все время было неясное чувство, что он что-то разрушает. Он был одинок в своем решении. Нелл согласилась со всеми его доводами, потому что любила его, но и здесь он с горечью осознал, что его решение расстроило и встревожило ее, а может быть, даже поколебало уверенность в их будущем. Себастиан считал решение преждевременным. На месте Вернона он предпочел бы пока совместить одно с другим. Не то чтобы он так и сказал. Себастиан никогда никому не давал советов. Обычно такая решительная, Джо сейчас сомневалась. Она понимала, что для Вернона оборвать отношения с «Бентс» — серьезный шаг, а у нее не было настоящей веры в его музыкальное будущее, что позволило бы ей всем сердцем принять его сторону.
Еще ни разу в жизни Вернону не приходилось выдерживать такой отпор. Когда же все наконец закончилось и он оказался в самой дешевой квартире, какую мог теперь позволить себе в Лондоне, он почувствовал себя как всякий, преодолевший непреодолимое. Тогда, и только тогда, он снова отправился к Джейн Хардинг.
Он по-мальчишески представлял себе предстоящий разговор:
— Я сделал все, как вы сказали.
— Молодчина! Я всегда верила в вашу смелость.
Он сдержан, она в восторге. Она поддерживает его во всем, он вдохновлен ее похвалами.
Реальность оказалась совершенно иной, как это всегда случалось в общении с Джейн. Он столько раз пытался представить заранее, каким будет их разговор, но в действительности все выходило иначе.
На этот раз, когда он объявил ей с надлежащей скромностью о том, что сделал, она восприняла это как нечто само собой разумеющееся и не увидела в его поступке ничего героического. Джейн сказала:
— Что ж, вам, должно быть, хотелось так поступить, иначе вы бы этого не сделали.
Он был сбит с толку, почти рассержен. В присутствии Джейн им вечно овладевало непонятное чувство скованности. Он столько готов был сказать — но сказать было сложно. Он немел, смущался. И вдруг словно облако проносилось — и оказывалось, что он уже говорит свободно и восторженно, рассказывая обо всем, что приходит в голову.
Он подумал: «Почему я так смущаюсь в ее присутствии? Она-то держится вполне естественно!»
Это беспокоило его... С первого мгновения их знакомства он чувствовал тревогу... страх. Он и отрицал то впечатление, которое она производила на него, и не мог не признать, насколько сильным оно было.
Попытка подружить их с Нелл провалилась. Вернон чувствовал, что за внешними проявлениями вежливости и светской любезности ничего не стояло.
Когда он спросил Нелл, что она думает о Джейн, Нелл ответила:
— Она мне очень понравилась. Я думаю, она очень интересный человек.
Он был более неуклюж, пытаясь спросить Джейн, но она сама ему помогла:
— Вы хотите узнать, что я думаю о вашей Нелл? Она красива — и очень мила.
Он спросил:
— И вы действительно считаете, что вы с ней будете подругами?
— Нет, конечно нет. Зачем?
— Но...
Он запнулся, озадаченный.
— Дружба это не треугольник с равными сторонами. Если А нравится Б и С, то Б и С — и так далее, и так далее... Между нами, вашей Нелл и мной нет ничего общего. Она, как и вы, считает, что жизнь — это сказка, и только еще начинает бояться, бедняжка, что это может оказаться не так. Она Спящая Красавица, проснувшаяся в лесу. Для нее любовь — это нечто прекрасное и восхитительное.
— А для вас это не так?
Она посмотрела на него с каменным лицом.
— Когда-нибудь — я скажу вам...
Он хотел крикнуть — скажите сейчас! Но не крикнул. Вместо этого он произнес:
— Скажите, Джейн, а что для вас жизнь?
Она задумалась и ответила:
— Трудное, опасное, но бесконечно интересное приключение.
Наконец-то он мог работать. Он начал понимать все преимущества свободы. Ничто не трепало ему нервы, не отнимало сил. Можно было целиком посвятить себя работе. Отвлекаться было не на что. Денег едва хватало на то, чтобы сводить концы с концами. «Могучие Братья» по-прежнему сдавались внаем...
Прошла осень и большая часть зимы. Они с Нелл виделись один-два раза в неделю, и эти встречи не приносили удовлетворения. Оба осознавали, что первый восторг прошел. Она подробно расспрашивала его об опере. Как идут дела? Когда он планирует закончить? Какова вероятность того, что ее поставят?
Вернон неясно представлял себе практическую сторону дела. Сейчас он был сосредоточен исключительно на творчестве. Опера медленно зарождалась, с бесчисленными подводными рифами и сложностями, с сотней исправлений, связанных с отсутствием опыта и знаний. Вернон встречался с музыкантами из разных оркестров. Нелл тоже посещала концерты, она любила музыку, но навряд ли могла отличить гобой от кларнета Ей всегда казалось, что обыкновенный рожок и французский рожок — это одно и то же.
Уровень профессиональных знаний, необходимый для написания партитуры, приводил ее в ужас. Безразличие Вернона к тому, как и когда опера будет поставлена, вызывало беспокойство.
Вряд ли он представлял себе, насколько его неопределенные ответы повергают Нелл в уныние, отдаляя от него. Поэтому он был напуган и озадачен, когда однажды она сказала — и даже не сказала, а взмолилась:
— Вернон, милый, не испытывай меня так! Мне трудно — мне так трудно... У меня должна быть хоть маленькая надежда Ты не понимаешь.
Он смотрел на нее изумленно.
— Но, Нелл, все же в порядке, правда. Это только вопрос терпения.
— Я знаю, Вернон. Мне не следовало говорить тебе, но, видишь ли...
Она остановилась.
— Мне будет намного сложнее, дорогая, — сказал Вернон, — если я буду знать, что ты несчастлива
— Да нет, я не... я счастлива
Но глубоко спрятанное чувство негодования снова дало о себе знать. Вернон не понимает, не хочет понять, как ей тяжело. Он даже представления не имеет о тех трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться. Возможно, он назвал бы их глупыми и тривиальными, но взятые в целом, они составляют суть ее жизни. Вернон не видит и не сознает, что она борется — борется каждую минуту. У нее нет и минутки для отдыха Если бы он только осознал это, сказал бы хоть одно утешительное словечко, чтобы поддержать ее, чтобы у нее не было чувства, будто она бьется понапрасну. Но он не может этого.
Нелл захлестнула волна опустошающего одиночества Мужчины — все они таковы. Никогда не поймут и не помогут. Любовь, по их мнению, — это решение всех проблем. Но на самом-то деле любовь ничего не решает. В эту минуту она почти ненавидела Вернона Весь в своей работе, поглощен ею, а Нелл не хочет видеть несчастной только потому, что ему это тяжело...
И она подумала: «Вот женщина поняла бы меня».
И, движимая неясным чувством, сама отправилась к Джейн Хардинг.
Джейн была дома. Если она и удивилась, увидев Нелл, то не показала этого. Сперва они поговорили на общие темы, но у Нелл все время было смутное чувство, что Джейн ждет от нее чего-то, приглядывается к ней. Зачем она только пришла? Нелл теперь и сама не знала. Она боялась Джейн и не верила ей. Потому что Джейн — она внезапно осознала это! — Джейн была ее врагом. Но в то же время это мудрый враг, а мудрости ей сейчас недоставало. Джейн была, несомненно, умна, и Нелл призналась себе в этом. Может, это не мешает ей быть плохой — а Нелл была уверена в том, что Джейн нельзя назвать порядочной женщиной — но у нее есть чему поучиться.
И Нелл начала издалека. Считает ли Джейн, что музыка Вернона станет известной — в том смысле, что это произойдет скоро? Она тщетно пыталась заставить свой голос не дрожать. Холодные зеленые глаза Джейн пристально смотрели на нее.
— Все так сложно?
— Да, понимаете ли...
И она выпалила большую часть того, что накипело — про все препятствия и трудности, про молчаливое давление матери, про присутствие некоего Третьего Лица, не будем называть его имени, который все понимает, который заботлив и богат... Как же легко разговаривать с женщиной, даже с такой женщиной, как Джейн, хотя ей и неведомы все эти заботы. Женщины все понимают — они не считают это пустяком, не говорят, что все это не имеет значения.
Когда Нелл замолчала, Джейн произнесла;
— Вам трудно. Когда вы познакомились с Верноном, вы не знали ничего о его музыке.
— Я не думала, что все сложится вот так, — горько заметила Нелл.
— Ну и нет смысла возвращаться к тому, что вы думали, а что нет, не правда ли?
— Полагаю, да, — Нелл почувствовала легкую тревогу от того, как Джейн это произнесла. — Вот вы что считаете! Считаете, что все должны отступить, чтобы дать дорогу его музыке? — воскликнула она, — что он — гений, а я должна быть рада принести себя в жертву...
— Нет, — возразила Джейн. — Я не советую вам ничего из того, что вы сейчас перечислили. Я не знаю, что такое добрые гении, а равно и их произведения искусства. Некоторые люди рождаются с ощущением того, что они значат намного больше, чем кто-то другой, а некоторые люди — нет. Никто не знает, кто из них прав. Лучшим выходом для вас было бы уговорить Вернона продать свое имение, оставить музыку и жить с вами на деньги от продажи. Но я вас уверяю — у вас нет ни малейшего шанса убедить его оставить музыку. Гений, искусство — назовите это каким угодно словом — намного сильнее самого человека. Можете быть кем угодно, хоть феей морской. Вы не уведете Вернона в сторону от его призвания.
— Но что же мне делать? — спросила Нелл с надеждой.
— Либо выйти замуж за того человека, о котором вы говорили, и быть счастливой в разумных пределах, либо выйти замуж за Вернона и быть абсолютно несчастной за исключением редких минут.
Нелл взглянула на нее.
— А что бы сделали вы? — прошептала она.
— Я? Вышла бы замуж за Вернона и была несчастна, но ведь некоторые любят горькие удовольствия?
Нелл поднялась. Она дошла до дверей и остановилась в проеме. Джейн сидела не шелохнувшись. Она курила, полузакрыв глаза. Сейчас она напоминала то ли кошку, то ли китайского идола. Внезапная вспышка ненависти обожгла Нелл.
— Ненавижу вас! — закричала она. — Вы уводите Вернона у меня! Да — вы! Вы порочны — злы — я знаю, я чувствую это! Вы — порочная женщина!
— Вы ревнуете, — констатировала Джейн.
— Значит, вы признаете, что есть повод? Не то чтобы Вернон любил вас, это не так. И этого никогда не будет. Но сами вы хотите завладеть им!
Молчание. Пульсирующее молчание. И вдруг, не меняя позы, Джейн рассмеялась. Нелл выскочила из квартиры, с трудом понимая, что делает...
Себастиан часто заходил к Джейн в гости. Обычно он наведывался после обеда, предварительно позвонив и осведомившись, будет ли она дома Они оба находили неясное удовольствие в общении друг с другом. Джейн рассказывала Себастиану о том, как она бьется над партией Сольвейг, как сложна эта музыка, как трудно угодить Радмагеру, как еще сложнее угодить самой себе. Себастиан излагал Джейн свои амбициозные планы, проекты и едва зародившиеся идеи.
Однажды вечером, когда они оба устали от разговоров, Себастиан сказал:
— С тобой, Джейн, я могу говорить как ни с кем другим. Даже не знаю почему.
— Ну, в каком-то смысле мы с тобой принадлежим к одному типу личности, так ведь?
— Ты так считаешь?
— Да. Не снаружи, возможно, а внутри. Нам обоим нужна правда И я думаю, мы, насколько вообще можно сказать подобное о себе, видим вещи такими, каковы они есть.
— Думаешь, большинство людей не способны на это?
— Безусловно, нет. Например, Нелл Верекер. Она видит вещи такими, какими их ей показали, и надеется, что все так и есть.
— Раба предрассудков?
— Да, но это палка о двух концах. Джо, к примеру, гордится тем, что не имеет предрассудков, но это так же влечет за собой узость суждений и известную пристрастность.
— Вот именно, если ты встаешь на сторону признания только непризнанного. Джо такая. Она — бунтарь. Она никогда не оценивает вещи по достоинству. И это то, из-за чего я всегда буду в ее глазах безнадежен. Я преуспеваю, а она признает только неудачников. Я богат, так что она выиграет, если выйдет за меня замуж, а не проиграет. И даже то, что я еврей, не играет мне нынче на руку.
— Это даже модно, — засмеялась Джейн.
— Но странно, Джейн, у меня всегда было чувство, что, несмотря ни на что, я ей дорог.
— Возможно, так оно и есть. Она просто еще не доросла до тебя, Себастиан. Этот швед на твоей вечеринке сказал одну очень верную вещь — про то, что быть разделенными во времени еще страшнее, чем быть разделенными в пространстве. Нет ничего безнадежнее, чем опоздать или обогнать друг друга по возрасту. Можно быть созданными друг для друга, но родиться в неподходящее время. Звучит глупо? Думаю, когда ей будет лет тридцать пять, Джо полюбит тебя — такого, какой ты есть, — полюбит безумно. Надо быть женщиной, Себастиан, чтобы любить тебя — не девочкой.
Себастиан смотрел на огонь. Был холодный февральский день, длинные языки пламени лизали уголь. Джейн ненавидела газ.
— Джейн, а тебе не приходило в голову, почему мы с тобой не влюбились друг в друга? Платоническая дружба не всегда возможна И ты так привлекательна В тебе столько соблазна, завуалированного, но от этого не менее явного.
— Может, при нормальном положении вещей так бы и произошло.
— A y нас ненормальное? Подожди-ка, я понял, что ты хочешь сказать. «Черта подведена».
— Именно. Если бы ты не любил Джо...
— А ты не...
Он остановился.
— «Не» что?—спросила Джейн. — Ты ведь знаешь, да?
— Полагаю, что да. Ты не против, что я заговорил об этом?
— Нисколько. Если что-то уже произошло, какой смысл умалчивать об этом?
— Ты из тех людей, Джейн, кто верит, что, если очень сильно чего-то захотеть, это произойдет?
Джейн задумалась.
— Нет, вряд ли. Столько всего происходит по велению свыше, без твоего ведома, что нет надобности — как бы это сказать — искать самому. Скорее так — когда тебе уже предложено что-то, ты можешь выбрать это либо отказаться. Это судьба Но когда выбор сделан, нужно следовать ему, не оглядываясь.
— Это в духе греческой трагедии. Ты, Джейн, Электра до мозга костей.
Он взял книгу со стола
— Пер Гюнт? Я понял, ты погружаешься в образ Сольвейг.
— Да, это скорее ее опера, чем Пера. Знаешь, Себастиан, Сольвейг — замечательный образ. Она невозмутима, спокойна, но в то же время так непоколебимо уверена в том, что ее любовь к Перу — единственное, что имеет значение на земле и на небесах. Она знает, что нужна ему, хотя он об этом и не говорит. Он бросает ее, предает, а она делает так, что его предательство оборачивается самым веским доказательством его любви к ней. Кстати, этот фрагмент троицких песнопений10 у Радмагера просто великолепен. Знаешь — «Благослови того, кто жизнь мою благословил!» Показать, что любовь мужчины может превратить тебя в бесстрастную монахиню, — это чудесно, но трудно.
— Радмагер доволен тобой?
— Иногда А вчера, наоборот, послал меня к черту и тряс до тех пор, пока у меня чуть зубы не выскочили. Но он был прав, с другой стороны. Я пела все не так — как в дешевой мелодраме. А надо, чтобы звучало само чувство — сдержанно, — Сольвейг должна быть нежной и хрупкой, но в то же время очень сильной. Такой, как Радмагер описал ее в первый же день, — снег — и великолепный чистый узор его падения.
Она заговорила о работе Вернона
— Он почти закончил. Хочу, чтобы он показал ее Радмагеру.
— А он согласится?
— Надеюсь. Ты слышал?
— Только фрагменты.
— И что ты думаешь?
— Сперва я хочу услышать твое мнение, Джейн. Твое мнение не менее весомо, чем мое, во всем, что касается музыки.
— Необработанно. Слишком много всего — в том числе многообещающего. Он еще не научился обращаться с материалом — но материала много — тонны. Ты согласен?
Себастиан кивнул.
— Абсолютно. Я уверен, как никогда, что Вернон — как бы это сказать — революционизировал музыку. Но грядет нелегкое время. Ему придется столкнуться с тем, что все, что он написал, не является коммерческим проектом.
— Ты имеешь в виду, что это невозможно поставить?
— Вот именно.
— Это мог бы сделать ты.
— Из соображений дружбы?
— Вот именно.
Себастиан встал и принялся ходить взад-вперед.
— Я считаю, что это неэтично, — сказал он наконец.
— А еще ты не хочешь выбрасывать деньги на ветер.
— Чистая правда.
— Но ты мог бы позволить себе это, даже не заметив убытка
— Я всегда замечаю выброшенные на ветер деньги. Это задевает, так сказать, мою гордость.
Джейн кивнула.
— Я понимаю это. Но я не думаю, Себастиан, что это будут выброшенные деньги.
— Моя дорогая Джейн...
— Не спорь со мной, пока не услышишь, что я предлагаю. Ты хочешь сделать несколько «элитных» постановок в своем маленьком Холборнском театре этим летом, так? Очень хорошо, поставь в июле — скажем, недели на две, «Принцессу в башне». Не делай оперную постановку (кстати, не говори об этом Вернону, да ты и не скажешь, ты не идиот), поставь ее как мюзикл. Сделай необычные декорации, используй невероятные световые эффекты — это твой конек, я знаю. Русский балет — вот на что ты должен ориентироваться — это задаст тон спектаклю. Пригласи хороших исполнителей — привлекательных, чтобы на них было приятно смотреть. И теперь, отбросив ложную скромность, могу добавить вот еще что: успех тебе обеспечу я.
— Ты — в роли Принцессы?
— Нет, малыш, в роли штопальщицы кукол. Это таинственный, роковой образ — образ, который будет притягивать и гипнотизировать. Партия штопальщицы кукол — это самое лучшее, что создал Вернон. Себастиан, ты всегда говорил, что я умею играть. Именно потому, что я умею играть, я буду петь в Ковент-Гардене в следующем сезоне. Я обеспечу тебе сенсацию. Я знаю, что могу играть, а игра в опере дорогого стоит. Я смогу — я заворожу людей, — они смогут чувствовать. Опере Вернона не хватает драматизма Предоставь это мне. А что касается музыки, вы с Радмагером внесете свои предложения — если он к ним прислушается. Музыканты в этом смысле — дьяволы, всем известно. Так что постановка возможна, Себастиан.
Она подалась вперед, ее лицо было одухотворенно. Выражение лица Себастиана казалось, наоборот, бесстрастным, как всегда в те минуты, когда он напряженно думал. Он одобрительно посмотрел на Джейн, взвешивая все за и против. Он верил в Джейн, в силу ее таланта и магнетизма, в ее удивительную способность накалять эмоции на сцене.
— Я подумаю, — сказал он осторожно. — В том, что ты говоришь, кое-что есть.
Джейн вдруг рассмеялась.
— И ты задешево меня получишь, Себастиан, — сказала она
— На то и рассчитываю, — серьезно ответил он. — Мой еврейский инстинкт должен быть удовлетворен каким-то образом. Ты втравливаешь меня во все это, Джейн, — и не думай, будто я этого не замечаю.