1

Дружба с Себастианом Левинном расцветала. Особую остроту придавало ей то, что она держалась в секрете. Мама Вернона пришла бы в ужас, узнай она правду. Левинны, конечно, не пришли бы в ужас — но их радость могла привести к не менее пагубным последствиям.

Ежедневные занятия тянулись невыносимо долго для Джо. Если время как-то и пролетало, то на свинцовых крыльях Каждое утро к ней приходила гувернантка, которая немного осуждала свою прямолинейную и непокорную ученицу. Джо жила лишь ради каникул и свободных часов. Как только наступал конец занятий, они с Верноном мчались к секретному месту встреч, туда, где был удобный пролом в живой изгороди. Они придумали особый свист и множество других тайных сигналов, в которых на самом деле не было необходимости.

Иногда Себастиан уже ждал их, лежа на траве. Его желтое лицо и оттопыренные уши странным образом не соответствовали костюму с бриджами.

Они играли в разные игры, но чаще разговаривали. И как! Себастиан рассказывал им про Россию, они узнали о преследованиях евреев, которые назывались погромы. Сам Себастиан никогда не был в России, но он прожил много лет среди русских евреев, да и отец его чуть не лишился жизни во время такого погрома Иногда, чтобы доставить удовольствие Джо и Вернону, Себастиан говорил что-нибудь по-русски. Это было обворожительно!

— Нас здесь все ненавидят, — сказал он как-то, — но это не важно. Они не смогут без нас обойтись, потому что мой папа очень богат. За деньги можно купить все.

В нем определенно присутствовала эта странная надменность.

— Не все можно купить за деньги, — возразил Вернон, — вот сын Николь, например, вернулся с войны без ноги. Деньги не могут заставить его ногу вырасти снова

— Не могут, — признал Себастиан, — я не это имел в виду. Но, имея деньги, можно купить хороший протез и костыли последней модели.

— У меня однажды были костыли, — сказал Вернон, — это было забавно. А еще у меня была тогда ужасно милая сиделка

— Вот видишь! А если бы ты не был богат, ты бы не смог себе это позволить.

Он был богат? Наверное, да Он никогда об этом не задумывался.

— Хотела бы я быть богатой, — промолвила Джо.

— Ты можешь выйти за меня замуж, когда мы вырастем, — и тогда тоже будешь богата, — предложил Себастиан.

— Не очень-то будет хорошо для Джо, если никто не будет приезжать к ней в гости, — возразил Вернон.

— Я вовсе не против, — сказала Джо. — Мне плевать, что будет говорить тетя Мира и все остальные. Захочу выйти замуж за Себастиана — выйду.

— К тому времени все уже будут приезжать, — заверил Себастиан. — Ты не понимаешь. Евреи невероятно могущественны. Папа говорит, людям без них не обойтись. Вот почему сэр Алингтон продал нам «Оленьи Луга».

Вернон почувствовал внезапный холодок. У него возникло ощущение, что он разговаривает с представителем вражеского лагеря. Но он не испытывал вражды по отношению к Себастиану. Это осталось в прошлом.

Теперь они друзья, и Вернон был почему-то уверен, что они останутся друзьями навсегда

— Деньги, — продолжал Себастиан, — это не только возможность покупать. Это намного-намного больше. И дело даже не во власти над людьми. Деньги — это возможность собрать воедино множество прекрасного.

И он сделал странный, не свойственный англичанам, широкий жест руками.

— Что ты имеешь в виду?

Себастиан не знал, что он имел в виду. Слова только что пришли к нему.

— В любом случае, — констатировал Вернон, — все вокруг не так уж прекрасно.

— Нет, прекрасно! И «Оленьи Луга» прекрасны — хотя, конечно, не так, как «Могучие Братья».

— Когда «Могучие Братья» будут моими, ты сможешь приходить ко мне и гостить, сколько пожелаешь. Мы ведь всегда будем друзьями, правда? Что бы там ни говорили все вокруг?

— Мы всегда будем друзьями, — подтвердил Себастиан.

2

Мало-помалу дела у Левиннов пошли в гору. Церкви понадобился новый орган — мистер Левинн подарил его церкви. «Оленьи Луга» были всегда открыты для прогулок мальчиков из церковного хора, и клубника со сливками всегда ожидала их там. Кроме того, было сделано большое пожертвование Желтой Лиге. Куда ни повернись, всюду вы сталкивались с богатством и щедростью Левиннов.

Люди начинали говорить:

— Конечно, они непонятно кто — но миссис Левинн так добра.

Говорили еще:

— Да, конечно — евреи. Но, может быть, не стоит судить так предвзято. Многие очень хорошие люди были евреями.

Ходили даже слухи, будто священник в ответ на это добавил:

— Включая и Иисуса Христа.

Но в то, что священник так сказал, никто не верил. Конечно, он был не женат, что было необычно, и странно трактовал Священное писание, и иногда читал непонятные проповеди; но все же никто бы не подумал, что он может сказать что-то по-настоящему кощунственное.

Именно священник представил миссис Левинн Швейному кружку, который собирался два раза в неделю для оказания помощи «нашим храбрым солдатам» в Южной Африке. Встречаться с ней каждый раз и не общаться было, естественно, неловко. В конце концов леди Кумберли, смягченная огромным пожертвованием Желтой Лиге, решилась сделать первый шаг и пригласила миссис Левинн к себе. А так как именно она задавала тон в обществе, все последовали ее примеру.

Не то чтобы Левиннов признали за близких друзей, но они были официально приняты, и люди стали говорить:

— Она очень добрый человек, хоть и одевается не по-нашему.

Но и это со временем пришло. Миссис Левинн быстро освоилась, как и все представители ее народа Прошло совсем немного времени, и она уже ходила в самом что ни наесть твидовом костюме.

Джо и Вернон получили официальное приглашение на чай к Себастиану.

— Пожалуй, хоть раз придется сходить, — вздохнула Мира. — Главное, соблюдать дистанцию. И что за странный у них сын! Вернон, дорогой, не будь с ним груб, ладно?

Так дети торжественно познакомились с Себастианом. Это их очень позабавило.

Но Джо смекнула, что миссис Левинн знала об их дружбе гораздо больше, чем Мира. Миссис Левинн была не дура. Она была такая же, как Себастиан.

3

Вальтер Дейер был убит за несколько недель до окончания войны. Он погиб как герой. Пуля настигла его, когда он спасал раненого командира под беспрерывным обстрелом. Он был посмертно награжден Крестом Виктории. Письмо, которое командир прислал его жене, Мира хранила как самое драгоценное сокровище.

«Никогда, — писал полковник, — не встречал я никого более отважного. Его люди готовы были идти за ним куда угодно. Много раз он бесстрашно рисковал жизнью. Воистину, Вы можете им гордиться».

Мира вновь и вновь перечитывала это письмо. Она прочла его всем друзьям. Она отмела все мысли о том, что, умирая, он не оставил ей ни слова, ни строчки.

«Он ведь Дейер», — сказала она себе.

А между тем Вальтер Дейер оставил письмо на случай, если его убьют. Но адресовано оно было не Мире, и она никогда о нем не узнала. Она была убита горем, но одновременно счастлива В смерти муж принадлежал ей больше, чем в жизни, и, обладая сильным воображением, она начала создавать красивую историю своей необычайно счастливой семейной жизни.

Сложно сказать, как воспринял смерть отца Вернон. Он не чувствовал настоящего горя — его даже больше мучило желание матери пробудить в нем сильные эмоции. Он гордился отцом — гордился до боли, но в то же время понимал, что имела в виду Джо, когда говорила, что для ее матери было лучше умереть. Он отчетливо помнил ту вечернюю прогулку с отцом, помнил все, что тот говорил, помнил ощущение полного взаимопонимания.

Он знал, что на самом деле отец и не хотел возвращаться, и очень его жалел. Всегда жалел. Сам не зная почему.

Поэтому то, что он чувствовал, не было горем — скорее, это было пронзительным осознанием своего одиночества. Папа умер, Нина умерла Конечно, была еще мама, но это совсем другое.

Он не мог дать ей того, что она хотела Она обнимала его, плакала, говорила, что теперь они должны быть еще ближе друг другу. А он не мог, просто не мог сказать ей слова, которые она хотела услышать. Он даже обнять ее не мог.

Он мечтал, чтобы каникулы поскорее закончились. Эти красные от слез глаза, эта траурная одежда, эта вдовья густая вуаль... Мира и здесь переборщила.

Из Лондона прибыл мистер Флемминг, юрист. Из Бирмингема приехал дядя Сидней. Они гостили два дня. Ближе к концу их визита Вернона пригласили в библиотеку. Мужчины сидели за длинным столом, Мира полулежала в кресле у камина, прикладывая к глазам платок.

— Итак, мой мальчик, — начал дядя Сидней, — нам надо кое о чем поговорить. Как бы ты отнесся к тому, чтобы переехать в Бирмингем, поближе ко мне и тете Кэрри?

— Спасибо, — ответил Вернон, — но я бы лучше остался здесь.

— Мрачновато, тебе не кажется? — сказал дядя Сидней. — А у меня на примете есть приятнейший домик — не слишком большой, но в нем есть все, что нужно. И твои сестрички будут поблизости — тебе будет с кем поиграть во время каникул. По-моему, неплохая идея?

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — Вернон старался быть предельно вежлив, — но я все же предпочитаю жить здесь, спасибо.

— Но... хм... — дядя Сидней почесал кончик носа и вопросительно взглянул на мистера Флемминга, который ответил слабым кивком.

— Видишь ли, приятель, все не так просто, — продолжил дядя Сидней. — Я думаю, ты уже достаточно взрослый и поймешь, если я тебе объясню. Теперь, когда твой отец ум... покинул нас, «Могучие Братья» принадлежат тебе.

— Знаю, — сказал Вернон.

— Правда? И откуда? Слуги донесли?

— Папа сказал мне об этом перед отъездом.

— Вот как, — дядя Сидней опешил. — Вот как, понятно... Ну так вот, как я уже сказал, «Могучие Братья» принадлежат тебе, но содержать это имение очень дорого, понимаешь? Надо платить налоги, а кроме того, существует еще так называемая наследственная пошлина — когда кто-то умирает, ты обязан выплатить правительству большую сумму... Ну, а твой папа не был богачом. Когда умер его отец и он приехал сюда, у него было очень мало денег, он уже собирался продать аббатство.

— Продать?! — Вернон не мог в это поверить.

— Да, это не заповедное имение³.

— Что значит «не заповедное»?

Мистер Флеминг подробно и ясно объяснил.

— Но вы... вы... не собираетесь же продать его сейчас?! — Вернон смотрел на него с мольбой и отчаянием.

— Конечно, нет, — успокоил его мистер Флеминг. — Это твоя собственность, и ничто не может быть предпринято, пока ты не достигнешь совершеннолетия — а это произойдет, когда тебе исполнится двадцать один год.

Вернон облегченно вздохнул.

— Но видишь ли, — продолжил дядя Сидней, — у вас мало денег, чтобы жить здесь сейчас. Как я уже сказал, твоему отцу пришлось бы продать имение, не встреть он маму. К счастью, у нее оказалось достаточно денег, чтобы содержать этот большой дом, как прежде. Но после смерти твой отец оставил множество... э-э... множество долгов, которые твоя мать хочет непременно выплатить.

Со стороны Миры послышался всхлип. Дядя Сидней смутился и заторопился.

— Так что с точки зрения здравого смысла было бы разумнее оставить пока «Могучие Братья» — до тех пор, пока тебе не будет двадцать один год. А к тому времени — кто знает? — все может измениться к лучшему. Но пока твоей маме, естественно, было бы легче жить поближе к родственникам. Ты должен подумать и о ней, мой мальчик, понимаешь?

— Да, понимаю, — ответил Вернон. — Папа тоже просил меня об этом.

— Ну так что, решено?

Как они жестоки, подумал Вернон. Спрашивать его — когда и ответить-то нечего. Все зависит только от них. И они собираются поступить так, как им удобно. Зачем было звать его сюда и притворяться?!

В «Могучих Братьях» будет жить неизвестно кто. Но ничего! Когда-нибудь ему исполнится двадцать один год!

— Милый, — вступила Мира, — я ведь делаю все это для тебя! Ведь без папочки здесь будет так уныло! — она протянула к нему руки, но Вернон сделал вид, что не заметил этого.

— Большое спасибо вам, дядя Сидней, что поставили меня в известность, — с трудом выдавил он и вышел из комнаты...

Он пошел в сад и бродил там до тех пор, пока не вышел к старому аббатству. Там он сел, уперев подбородок в ладони.

«А ведь мама могла бы, — думал он, — могла бы, если б хотела, остаться здесь. Но она хочет уехать и жить в ужасном кирпичном доме с трубой на крыше, таком же, как у дяди Сиднея. Она не любит „Могучие Братья" — никогда не любила! Но зачем притворяться, будто все это для меня? Ведь это неправда. Она говорит то, чего нет на самом деле. И всегда так...» — он весь кипел от негодования.

— Вернон!.. Вернон!.. Я тебя уже обыскалась, все на свете передумала! Что случилось? — Это была Джо.

Он все ей рассказал. Хорошо, когда есть кто-то, кто все поймет и посочувствует. Но Джо его поразила.

— А почему должно быть по-другому? Почему тетя Мира не может переехать в Бирмингем, если ей так будет лучше? Я считаю, что ты ведешь себя мерзко. Почему она должна продолжать жить здесь только для того, чтобы ты приезжал сюда на каникулы? Это ведь ее деньги. Почему она не может потратить их так, как нравится ей?

— Но Джо, ведь «Могучие Братья»...

— А что значат «Могучие Братья» для тети Миры? В глубине души она относится к этому имению так же, как ты — к дому дяди Сиднея в Бирмингеме. Почему она должна на всем экономить ради того, чтобы жить здесь, если она этого не хочет? Может, если бы твой отец сделал ее счастливой здесь, она бы захотела остаться — но ведь он этого не сделал. Мама мне об этом говорила. Не то чтобы я обожала тетю Миру — она, конечно, добрая и так далее, но хоть я ее не люблю — я тем не менее пытаюсь рассуждать справедливо. Это ее деньги! И ничего не поделаешь.

Вернон смотрел на Джо. Они не понимали друг друга. Каждый воспринимал произошедшее только со своей точки зрения. Оба были охвачены негодованием.

— Женщинам всегда труднее, — продолжала Джо, — и я на стороне тети Миры.

— Хорошо, — сказал Вернон, — будь на ее стороне. Не бери в голову!

Джо пошла прочь. Он остался сидеть на руинах старого аббатства Впервые он пытался заглянуть в будущее. Ни в чем нельзя быть уверенным. Кто знает, что может произойти?

Когда ему исполнится двадцать один год... Но никто не может дать никаких гарантий! Никто не может пообещать, что все будет хорошо!

Вспомнить хотя бы детство. Няня, Бог, мистер Грин — какими надежными они казались когда-то! И где они теперь?

Ладно, Бог остался, но и Он уже совершенно другой — совсем не такой, каким казался раньше.

И что может случиться к тому времени, когда ему исполнится двадцать один? Что может измениться (и эта мысль пугала больше всего) в нем самом'?

Он почувствовал себя таким одиноким! Папа, Нина — они умерли. Остались лишь мама и дядя Сидней — но они чужие. Вернон замер в замешательстве. Ведь есть еще Джо! Но она так странно рассуждает иногда..

Он стиснул зубы. Нет! Все будет хорошо!

Когда ему исполнится двадцать один год...