Комната плыла в сигаретном дыму, клубящемся и заволакивающем, словно туман. Из недр этого тумана доносились голоса, обсуждающие проблему совершенствования человечества и прогресса в искусстве — в особенности в искусстве, выходящем за рамки условностей. Себастиан Левинн, прислонившийся спиной к изысканному мраморному камину в особняке своей матери, наставительно говорил, жестикулируя длинной желтой рукой с сигаретой между пальцами. Он все так же немного шепелявил, но это было почти незаметно. Его желтое монголоидное лицо, его такие оттопыренные уши, будто он все время к чему-то удивленно прислушивался, почти не изменились с тех пор, как ему было одиннадцать лет. В двадцать два года он оставался все тем же Себастианом, уверенным в себе, восприимчивым, влюбленным в прекрасное и одновременно безошибочно знающим ему цену.
Напротив него в огромных кожаных креслах полулежали Вернон и Джо. Их лица были похожи, словно вырезаны по единому трафарету. Но, как и в прежние времена, Джо казалась более напористой личностью, энергичной, мятежной и горячей. Вернон, невероятно высокий, лениво развалился, положив длинные ноги на другое кресло. Он пускал колечки дыма и задумчиво улыбался сам себе, лишь изредка хмыкая или лениво произнося короткую фразу.
— Это не окупится, — решительно произнес Себастиан.
Как он и ожидал, Джо тут же ощетинилась:
— А кому нужно, чтобы это окупилось? Это... это так мерзко — то, что ты говоришь! Ненавижу, когда на все начинают смотреть с коммерческой точки зрения.
Себастиан мягко ответил:
— Это потому, что ты — неисправимый романтик. Ты считаешь, что поэт должен голодать и жить в мансарде, художник — творить в нищете и безвестности, скульптор — обретать посмертную славу...
— Но так оно и происходит. Всегда!
— Нет, не всегда Возможно, очень часто. Но это неправильно, таково мое мнение. Люди не любят ничего нового — но я утверждаю, что их можно заставить принять это новое. Можно, если взяться за дело с умом. Надо только знать, что они проглотят, а что нет.
— Это называется компромисс, — лениво вставил Вернон.
— Это называется здравый смысл! Почему я должен терять деньги, навязывая свое мнение?
— Ну, Себастиан! — воскликнула Джо, — ты... ты просто...
— Еврей, — спокойно подсказал Себастиан. — Ты ведь это хотела сказать? Но у евреев есть вкус — мы видим, когда вещь стоящая, а когда нет. Мы не гонимся за модой, мы отстаиваем свою точку зрения и оказываемся правы. Люди видят лишь денежную сторону этого процесса, но она не единственная.
Вернон хмыкнул. Себастиан продолжал:
— На все это можно смотреть с двух сторон. Можно искать новые пути для себя, менять то, что было раньше — иначе говоря, искать принципиально новый подход. Но тогда не останется шансов на успех, потому что люди боятся всего нового. Есть другой способ — давать публике то, что ей всегда нравилось. Так безопаснее и выгоднее. Но есть и третий способ — находить то новое, что действительно прекрасно, и делать на него ставку. Этим я и собираюсь заняться. У меня будет картинная галерея на Бондстрит — я вчера подписал контракты — и пара театров. Позже я обзаведусь своей еженедельной газетой, которая будет в корне отличаться от всех остальных. Но самое главное — я сделаю так, что все это будет приносить прибыли. На свете есть множество вещей, которые доставляют удовольствие мне и еще некоторым избранным. Я не собираюсь работать только на них. Все, чем я буду заниматься, получит массовое признание. Боже мой, Джо, неужели ты не понимаешь, что добрая половина удовольствия заключается именно в том, чтобы заставить то, что тебе нравится, приносить прибыль? Это все равно что оправдание успехом!
Джо отрицательно помотала головой.
— Ты действительно собираешься все это покупать? — спросил Вернон.
Кузены посмотрели на Себастиана с легкой завистью. Наверное, немного странно, но приятно оказаться в положении старины Себастиана. Несколько лет назад его отец умер, оставив двадцатидвухлетнему сыну такое состояние, что просто дух захватывало.
Дружба, возникшая между ними много лет назад в «Могучих Братьях», с годами выросла и окрепла. Дружба Себастиана и Вернона продолжалась сперва в Итоне, потом в Кембридже. Во время каникул все трое были неразлучны.
— А как насчет скульптуры? — внезапно спросила Джо. — Ею ты тоже интересуешься?
— Конечно. Ты все еще собираешься заняться ваянием?
— Естественно. Для меня сейчас нет ничего важнее.
Вернон издал ироничный смешок:
— Что нас ждет еще через год? Ты будешь неистовой поэтессой или что-то в этом роде?
— Нужно время, чтобы найти свое истинное призвание, — произнесла Джо с достоинством. — Но на этот раз я действительно настроена серьезно.
— Ты всегда настроена серьезно, — подтвердил Вернон. — Слава богу, что на этот раз ты хотя бы не увлеклась игрой на скрипке.
— Вернон, ну почему ты так ненавидишь музыку?
— Не знаю. Так было всегда
Джо снова обратилась к Себастиану. Ее голос невольно изменился. Теперь он звучал так, словно она говорила через силу:
— Что ты думаешь о работах Поля Ламарра? Мы с Верноном были в воскресенье у него в студии.
— Бессмысленно, — бросил Себастиан отрывисто.
Джо немного покраснела
— Это все потому, что ты не вник в суть его работ. Я считаю, что они восхитительны.
— Невыразительны, — Себастиан не был тронут словами Джо.
— Ты иногда совершенно несносен! Только потому, что Ламарр достаточно смел, чтобы уйти в сторону от стереотипов...
— Дело совсем не в этом, — сказал Себастиан. — Можно ломать стереотипы, даже высекая купающуюся нимфу из стилтонского сыра, но если это не убеждает зрителя, если это не производит на него неизгладимого впечатления, то оно и гроша ломаного не стоит. Быть гением не значит делать что-то не так, как другие. В девяти из десяти случаев ломка стереотипов — не что иное, как дешевый способ заставить о себе заговорить.
Открылась дверь, и в комнату заглянула миссис Левины. С широкой улыбкой, немного шепелявя, она позвала:
— Чай ждет вас, мои хорошие!
Черный янтарь блестел и переливался на ее роскошной груди. Огромная черная шляпа с перьями венчала изысканную прическу. Вся она словно казалась символом материального благополучия. Ее взгляд с обожанием остановился на Себастиане.
Молодые люди встали и последовали за миссис Левины.
— Послушай, ты ведь не сердишься на меня? — спросил Себастиан Джо.
Его голос зазвучал юно и проникновенно, умоляющие нотки выдавали неопытность и ранимость. Еще минуту назад он говорил уверенным тоном, не допускающим возражений.
— Почему я должна сердиться? — холодно осведомилась Джо и прошла в дверь, даже не взглянув на него.
Себастиан с тоской проводил ее взглядом.
Джо была красива той темной, завораживающей красотой, которая рано проявляется. Ее кожа казалась матово-белой, а ресницы такими густыми и черными, что отбрасывали тени на гладком лице. В ее движениях таилось что-то чарующее,томное и страстное, но все это проявлялось невольно, без ее ведома. Хотя она и была самой младшей из троих — ей только что исполнилось двадцать лет — казалось, что она, наоборот, старше. Для нее Вернон и Себастиан были мальчишками, а Джо презирала мальчишек. Странная собачья преданность Себастиана раздражала ее. Ей нравились опытные мужчины, которые умели говорить об интересных, непонятных вещах, и при воспоминании о Поле Ламарре она на секунду опустила глаза.
Гостиная миссис Левинн представляла собой любопытную смесь крикливой роскоши и строгой утонченности. Крикливой она была благодаря миссис Левинн, любившей бархатные гардины, обилие диванных подушек, мрамор и позолоту. А утонченной — благодаря Себастиану. Именно он снял со стен пестрые картины и повесил только две — на свой выбор. Миссис Левинн смирилась с их «простотой», когда узнала, каких баснословных денег они стоят. Старинная испанская кожаная ширма была подарком Себастиана матери, так же как и изысканная ваза-клуазонне4.
Сев рядом с массивным серебряным подносом, миссис Левинн завела разговор, одновременно разливая чай по чашкам:
— Как поживает ваша мамочка? Что-то она давно не бывала в городе. Передайте ей от меня, что так и состариться недолго, — миссис Левинн засмеялась хорошим грудным смехом. — Я никогда не жалею, что купила городской особняк, равно как и загородный дом. «Оленьи Луга» — это, конечно, прекрасно, но нельзя ведь и от жизни отставать. Да и Себастиан скоро будет жить дома — а у него столько разных идей! Он во многом похож на отца Тот тоже заключал сделки вопреки советам и удваивал капитал там, где другие прогорали. Умный был человек мой бедный Якоб.
Себастиан подумал:
«Лучше бы она этого не говорила. Джо ненавидит подобные комментарии. Она вообще в последнее время сама не своя».
Миссис Левинн продолжала:
— Я взяла билеты в ложу на «Королей в Аркадии» в среду вечером. Как вы смотрите на это, мои хорошие? Не пойти ли нам?
— Я прошу прощения, миссис Левинн, — ответил Вернон, — мы бы с удовольствием пошли, но мы уезжаем в Бирмингем.
— Что ты говоришь, так вы едете домой?!
— Да.
Почему он сам не сказал «едем домой»? Почему для него это звучало так неестественно? Потому что у него, конечно, был только один дом — «Могучие Братья». Дом! Интересное слово, ведь у него столько значений! Оно напомнило ему о смешной песенке, которую истошно пел один из молодых людей Джо (какая же это несносная вещь — музыка!), теребя воротничок и заглядывая ей в глаза: «Дом, любовь — вот где мое сердце... вот где оно может быть...»
Но тогда он должен был бы называть домом Бирмингем — то место, где жила мама. Он почувствовал легкое беспокойство — он всегда чувствовал его, думая о матери. Естественно, он очень любил ее. Конечно, матерям бесполезно объяснять что-то важное, они в этом смысле безнадежны и ничего не понимают, но тем не менее он любил ее. Было бы противоестественно, если бы это было не так. Ведь он — единственное, что у нее есть, она всегда это повторяет.
Внезапно словно чертенок запрыгнул к нему в голову и неожиданно произнес:
«Что за чушь ты несешь! У нее есть дом, есть слуги, с которыми можно поговорить и поругаться, есть друзья, с которыми можно посплетничать, рядом с ней живут люди ее круга По всему этому она скучала бы гораздо больше, чем по тебе. Она любит тебя, но радуется, когда ты снова уезжаешь в Кембридж — правда, радуется этому меньше, чем ты сам».
— Вернон! — это уже был голос Джо, громкий и раздраженный. — О чем ты там думаешь? Миссис Левинн спросила тебя про «Могучие Братья», все ли еще они сдаются внаем.
Как хорошо, что, когда люди спрашивают «о чем ты думаешь?», они не хотят узнать это на самом деле! Всегда можно сказать «ни о чем», так же как в детстве он говорил «ничего».
Он ответил на все вопросы миссис Левинн и пообещал все передать маме. Себастиан провод ил их до дверей, они попрощались и вышли на одну из лондонских улиц. Джо с восторгом потянула носом воздух.
— Как я люблю Лондон! Знаешь, Вернон, я приняла решение. Я буду учиться в Лондоне. Я намерена серьезно поговорить на эту тему с тетей Мирой. И еще я скажу, что не собираюсь жить с тетей Этель, я буду жить отдельно.
— Это невозможно, Джо. Девушки не живут отдельно.
— Живут. Я могу жить вместе с подругой или подругами. Но жить с тетей Этель, вечно спрашивающей, куда я иду и с кем — это невыносимо! В любом случае, ей не нравится то, что я суфражистка
Тетю Этель, у которой они в данный момент жили, они называли тетей только с ее любезного разрешения, на самом деле она была сестрой тети Кэрри.
— Ой, я в связи с этим как раз вспомнила, — продолжала Джо, — что хотела тебя кое о чем попросить, Вернон.
— О чем?
— Миссис Картрайт, в качестве особой услуги, пригласила меня завтра на этот Большой концерт.
— Прекрасно.
— Да нет, я совсем не хочу идти!
— Придумай какую-нибудь отговорку.
— Все не так просто. Лучше пусть тетя Этель считает, что я пошла на концерт. Не хочу, чтобы она вынюхивала, куда я пошла на самом деле.
Вернон присвистнул.
— Вот, значит, как? И куда же ты собралась? Кто на этот раз, Джо?
— Ламарр, если тебе угодно.
— Этот прохвост?
— Он не прохвост, он замечательный — ты даже не представляешь, какой он замечательный!
Вернон усмехнулся.
— Нет, не представляю. Я не люблю французов.
— Ты просто дикарь. Но это не имеет значения, нравится он тебе или нет. Он повезет меня на машине за город, в дом своего друга, там находится его шедевр. Я так хочу поехать, Вернон, а тетя Этель меня ни за что не отпустит, если я ей скажу!
— Тебе не следует колесить по окрестностям с подобным типом.
— Не будь занудой! Ты что, думаешь, я сама не знаю, что можно, а что нельзя?
— Ну а в чем моя-то роль будет заключаться?
— Понимаешь, — в голосе Джо послышалось беспокойство, — ты должен будешь пойти на концерт вместо меня.
— Нет. Я не смогу. Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу музыку.
— Вернон, ты должен! Это единственный выход. Если я скажу, что не пойду, она позвонит тете Этель и предложит пойти кому-нибудь из девочек, и тогда толстуха взбесится! Но если вместо меня просто придешь ты — мы договорились встретиться у Альберт-Холла — и принесешь за меня извинения, тогда все будет в порядке. Ты ей очень нравишься — с тобой ей будет намного лучше, чем со мной.
— Но я не выношу музыку!
— Знаю, но потерпи всего лишь один разочек! Полтора часа. Концерт не продлится дольше.
— Черт возьми, Джо, я не хочу!
Рука, на которую опиралась Джо, задрожала Девушка внимательно посмотрела на Вернона.
— Это смешно — то, как ты относишься к музыке, Вернон. Я никогда не встречала людей, которые бы так ее ненавидели. Большинство к ней просто равнодушны. Но я считаю, тебе стоит пойти — а ты знаешь, я плохого не посоветую.
— Хорошо, — внезапно согласился Вернон.
В этом не было ничего хорошего. Но это надо было сделать. Они с Джо всегда держались вместе. В конце концов, она права, это всего лишь полтора часа Почему же он чувствует себя так, словно принял поспешное решение? Его сердце словно налилось свинцом — вот-вот провалится в пятки. Он не хотел идти — о, как он не хотел идти!..
Пусть это будет как визит к зубному врачу — главное, не думать заранее. Он попытался переключиться на что-нибудь другое. Джо удивленно посмотрела на него снизу вверх, услышав, что он смеется.
— Ты о чем?
— Так, вспомнил, как ребенком ты уверяла меня, что никогда не свяжешься ни с одним мужчиной. А теперь только и делаешь, что встречаешься то с одним, то с другим. Ты влюбляешься и забываешь о своей любви примерно раз в месяц.
— Не будь таким противным, Вернон. Что вспоминать детские фантазии? Ламарр говорит, что, если у тебя есть темперамент, всегда так бывает. Но когда приходит настоящее чувство, все по-другому.
— Ну, так я тебе советую — не езди с Ламарром и не торопи настоящее чувство.
Джо не ответила Она ограничилась тем, что сказала
— Я не такая, как мама. Мама была такой... такой мягкой с мужчинами! Она отдавалась целиком — готова была сделать все, что угодно, для того, кого она любила Я не такая.
— Конечно, — согласился Вернон, подумав, — конечно, ты не такая. Ты не загонишь себя в тот же угол, как она Но ты можешь загнать себя в другой.
— В какой — другой?
— Сам не знаю. Например, выскочишь замуж за того, к кому будешь испытывать «настоящее чувство» только потому, что все остальные его не любят, и потом всю жизнь будешь его защищать. Или решишь просто жить с кем-то вместе только потому, что сочтешь свободную любовь отличной идеей.
— Так и есть.
— Да я и не отрицаю. Хотя для себя я считаю это формой отношений, губительной для общества Но ты неисправима. Если кто-то запрещает тебе что-то, ты всегда стремишься сделать наперекор, забывая при этом о том, чего .ты сама хочешь. Может, я не очень связно объяснил, но ты понимаешь, что я имею в виду.
— Чего я действительно хочу, так это делать что-нибудь! Быть великим скульптором...
— Это потому, что у тебя «чувство» к Ламарру...
— Нет, не из-за этого! Боже мой, Вернон, ну почему ты такой несносный?! Я всегда хотела что-нибудь делать — всегда, всегда! Я и в «Могучих Братьях» это говорила
— Забавно, — сказал Вернон. — Старина Себастиан тоже говорил тогда многое из того, что говорит сейчас. Возможно, мы не так уж меняемся, как нам кажется.
— А ты собирался жениться на красивой девушке и жить в «Могучих Братьях», — сказала Джо с легкой издевкой. — Теперь ты уже не считаешь это смыслом жизни, не так ли?
— Очевидно, с годами человек становится хуже.
— Ленивее — просто ленивее!
Джо смотрела на него, не скрывая раздражения. Они с Верноном так похожи, но в чем-то — совсем разные!
А Вернон думал: «„Могучие Братья"... Через год мне исполнится двадцать один».
Недалеко от них проходил митинг Армии спасения. Джо остановилась. Бледный худой юноша произносил речь, стоя на ящике. Его голос, высокий и пронзительный, донесся до них эхом:
— Почему вы не спасете себя? Почему? Христос призывает вас к этому! Вы нужны Ему!
Он делал особое ударение на слове «вы».
— Братья и сестры! Я скажу даже больше! Вам нужен Христос! Вы не признаётесь себе в этом, вы поворачиваетесь к Нему спиной, вы боитесь — да, все это так — но именно потому, что Он неотвратимо нужен вам! Вы и ищете Его, и отвергаете!
Он размахивал руками, его лицо восторженно светилось.
— Но вы поймете — вы поймете — есть вещи, от которых не убежишь!
Он заговорил медленно, почти угрожающе:
— В тот день призовет Господь твою душу и спросит...
Вернон отвернулся, передернув плечами. Где-то с краю толпы нервно всхлипнула женщина.
— Отвратительно, — сказала Джо, высоко подняв голову. — Непристойно и истерично! Лично я вообще не понимаю, как может разумный человек не быть атеистом.
Вернон улыбнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Год назад каждое утро Джо поднималась как можно раньше, чтобы успеть на службу, в пятницу демонстративно съедала вареное яйцо и завороженно слушала неинтересные, но поучительные проповеди красивого отца Кутберта в церкви Святого Варфоломея. Церковь эта имела такую добрую славу, что могла бы потягаться с самим Римом.
А вслух он сказал только:
— Интересно, как ощущает себя «спасенный»?
На следующий день Джо вернулась со своего тайного свидания в половине седьмого. Тетя Этель встретила ее в холле.
— Где Вернон? — сразу поинтересовалась Джо, чтобы ее не спросили про концерт.
— Он пришел примерно полчаса назад. Сказал, что ничего страшного, но мне почему-то кажется, что он не в себе.
— Боже мой! — воскликнула Джо. — Где он? В своей комнате? Я поднимусь к нему!,
— Поднимись, дорогая. Он действительно очень плохо выглядит.
Джо взлетела вверх по ступенькам, с силой толкнула дверь и вошла в комнату. Вернон сидел на кровати, и было в нем что-то, что испугало Джо. Таким она его еще никогда не видела
Вернон не отвечал на вопросы. У него был ошеломленный взгляд человека, пережившего глубокий транс. Как будто он находился слишком далеко, чтобы воспринимать обычные слова
— Вернон, — она потрясла его за плечо, — да что такое с тобой?!
На этот раз он ее услышал.
— Ничего.
— Не может быть, что ничего. Ты выглядишь так, как будто... как будто... — она так и не смогла подобрать слова, чтобы описать, как он выглядит, и оставила попытки.
— Ничего, — повторил он монотонно.
Джо присела на кровать рядом с ним.
— Скажи мне, — попросила она ласково, но настойчиво.
Вернон прерывисто вздохнул.
— Джо, ты помнишь вчерашнего юношу?
— Какого юношу?
— Из Армии спасения... эти его лицемерные фразы... И только одна., одна была хорошей, из Библии: «В тот день призовет Господь твою душу и спросит...» И потом, помнишь, я сказал — просто так, из праздного любопытства, — что интересно, как это — быть спасенным. Так вот, теперь я знаю.
Джо уставилась на него, не в силах что-либо произнести. Вернон. Нет, это просто невозможно.
— Ты хочешь сказать... ты имеешь в виду... — как же трудно подобрать слова! — Ты имеешь в виду, что «обрел веру» — вот так внезапно, как и рассказывают?
Ей стало смешно, уже когда она это говорила. Джо почувствовала облегчение, услышав такой же смех в ответ.
— Веру? Да нет, Боже мой, нет! Хотя, возможно, некоторые это так и называют... Нет, я имею в виду... — он заколебался, помедлил и в конце концов как бы нехотя произнес это слово вслух: — Музыку...
— Музыку? — она все еще не понимала.
— Да. Джо, ты помнишь сестру Фрэнсис?
— Сестру Фрэнсис? Нет, вроде бы не помню. Кто это?
— Конечно, откуда тебе ее помнить? Это было еще до твоего приезда — когда я сломал ногу. Я все время вспоминаю ее слова О том, что не надо торопиться убегать, не разглядев толком, от чего убегаешь. Это и произошло сегодня со мной. Я больше не мог убегать, я взглянул правде в глаза. Музыка — это самое прекрасное, что есть на свете...
— Но... но... ты же всегда говорил...
— Знаю. Вот почему я так потрясен. Не то чтобы музыка была прекрасна сейчас — но она могла бы стать прекрасной, если воссоздать ее такой, какой она должна быть. Ее разрозненные части уродливы. Слушать их — это все равно что смотреть на картину вблизи и видеть грязные мазки. Но отступи на должное расстояние — и увидишь, что эти мазки создают восхитительную тень. Надо видеть целое. Я продолжаю считать, что сама по себе скрипка отвратительна, фортепиано мерзко — хотя, полагаю, их можно использовать. Но — понимаешь, Джо?! — музыка могла бы быть так совершенна, я знаю это!
Джо молчала, озадаченная. Теперь она поняла, что Вернон имел в виду, когда начал говорить. Странное мечтательное выражение, застывшее на его лице, можно было легко принять за религиозный экстаз. И все же Джо испугалась за него. Это лицо обычно выражало так мало, думала она, а сейчас открывало слишком много. Теперь он выглядит то ли лучше, то ли хуже — все зависит лишь от того, как смотреть.
Вернон продолжал объяснять — больше самому себе, чем ей:
— Знаешь, там было девять оркестров. Никак не связанных между собой. А звуков должно быть много, чтобы выразить весь спектр — я не имею в виду громкость, тихие звуки могут сказать больше — но их должно быть достаточно. И они исполняли... я не знаю, что они исполняли. Полагаю, ничего стоящего. Только вот один... один...
Вернон взглянул на Джо этим новым горящим взглядом.
— Столько надо узнать, столькому научиться! Я не хочу учиться играть, ни за что! Но я хочу знать все обо всех инструментах. На что они способны, каковы границы их возможностей. И о нотах, о звуках тоже. Потому что, конечно, есть звуки, которые пока не используют, звуки, которые надо обязательно найти. Я уверен, что они есть. Знаешь, Джо, на что сейчас похожа музыка? На маленькие прочные норманские колонны в склепе под Глостерским собором. Она еще только зарождается, вот так.
Он замолчал, мечтательно подавшись вперед.
— Ну что ж, я полагаю, ты спятил, — сказала Джо нарочито равнодушно, пытаясь придать голосу будничный оттенок. Но помимо своей воли она была потрясена. Что за вдохновенная убежденность! А она-то считала Вернона лентяем — реакционным, с предвзятым мнением, лишенным воображения.
— Я должен начать учебу — как можно скорее, мне никогда еще так не хотелось учиться! Как ужасно, что я потерял целых двадцать лет...
— Ерунда, — сказала Джо. — Ты не мог начать учебу, лежа в колыбели.
Вернон улыбнулся в ответ. Он начал медленно выходить из транса.
— Ты думаешь, я сумасшедший? Наверное, все, что я говорю, звучит именно так. Но это неправда. И, Джо, если бы ты только знала, какое это облегчение! Как будто я притворялся все эти годы, а теперь притворяться не надо. Я ужасно боялся музыки — всегда... Но теперь...
Он сел прямо, расправив плечи.
— Я буду работать — работать как вол. Я буду знать об особенностях всех инструментов. Кстати, на свете, должно быть, гораздо больше инструментов, чем нам известно. Должен быть какой-то инструмент, умеющий плакать, я что-то слышал об этом. Их надо будет штук десять-пятнадцать. И около пятидесяти арф...
Он продолжал рассказывать о будущем произведении. Все это звучало для Джо полной бессмыслицей. В то же время было ясно, что внутренним взором Вернон видит вполне определенную форму.
— Ужин через десять минут, — робко напомнила Джо.
— Правда? Как некстати! Мне нужно побыть еще здесь, подумать, понять, что со мной происходит. Скажи тете Этель, что у меня разболелась голова или что я очень плохо себя чувствую. По правде говоря, мне что-то действительно не по себе.
И почему-то именно это убедило Джо, как ничто другое. Сказаться больным — это была знакомая семейная привычка Когда что-то слишком потрясло тебя, по-хорошему или наоборот, всегда было удобно сказаться больным. Она знала это по себе.
Джо нерешительно остановилась в дверях. Вернон снова впал в абстрактные рассуждения. Как необычно он выглядит сейчас — совсем не так, как раньше. Так, словно... словно... — Джо подыскивала слово — словно он вдруг ожил.
Ей стало немного страшно.