Случилось всё так, как и должно было случиться: умная красивая Рахиль овладела не только телом Дира, но и его душою. За прошедшие два года она родила ему мальчика и девочку, и бездетный доселе князь очень изменился, став отцом, — набрался степенности и теперь больше напоминал своего погибшего брата.

Всех своих любовниц, в том числе и светлоокую Забаву (она досталась ему от Аскольда, но не в качестве жены), он отправил в лесной терем, куда поначалу заезжал, но, обзаведясь детьми, дорогу туда напрочь забыл...

На свадебном пиру жён себе из знатных подружек дочери хазарского царя присмотрели и другие вятшие женихи Киева — среди них оказался и Янь Вышатич, и живописец Лагир, от которого окончательно ушла Живана с дочерью (даже сам Вышата просил её вернуться к мужу — не помогло). Другую вместе с дитятей забили бы в бочку c шипами изнутри и спустили бы под откос с горы, но Живана — дочь самой бабки Млавы; на стороне Живаны стояли все корабельщики, хотя любили также и алана. Главным же было в этом деле то, что её не давал в обиду боил Вышата.

Но как снова женился Лагир, так семейное дело у него пошло на лад: такой понимающей во всём и уважительной жены, казалось, в целом мире ему не сыскать бы. Она тоже родила мальчика и девочку. И Лагир как-то незаметно для себя самого возвысился до больших людей Киева; Дир сделал его управляющим вымолом, а если по каким-то причинам отсутствовал Вышата, то алан замещал его и становился начальником уже над всеми киевскими пристанями.

А дел на них было невпроворот: по сути, строился новый флот, почти весь погибший в Босфорском проливе, и тем, кто остался в живых, мрачная буря теперь вспоминалась так, словно привиделась им в кошмарном сне...

Так думал и князь Дир, но однажды, в зимнюю метельную бессонную ночь, взглянув в окно, опять увидел в крутящейся серой мгле белый призрак Аскольда. На сей раз тот явился с закрытыми глазами, но в уголках его губ застыла зловещая улыбка. И она показалась Диру страшнее любого взгляда.

Но утром, когда Рахиль села ему на колени и стала целовать его лицо, как это делают византийки, и когда со смехом выбежали из спальни мальчик и девочка и уткнулись курчавыми головками отцу в бок, у Дира совсем отлегло от души, улетучился ночной страх, и князь надолго забыл о зловещем призраке...

Диру хорошо было с детьми и ласковой женой!

А Рахиль, искренне полюбив мужа, всё же не забывала о наказах своего отца и первого советника Массорета бен Неофалима и, потихоньку приглушая ярость киевского князя по отношению к Византии, внушала ему мысль о необходимости дружбы с нею. И настал такой день, когда Дир счёл нужным послать туда своё посольство, включив в него и Лагира.

Киевские послы прибыли в Константинополь в то время, когда византийский двор был ещё в возбуждённом состоянии после Собора, на котором предали анафеме бывшего патриарха Фотия, а из Рима только что вернулся Мефодий, схоронив там родного брата.

Но Игнатий, ставший новым патриархом, уже не мог, если бы и захотел, заточить Мефодия, сторонника Фотия, в темницу, ибо папа Адриан Второй, отправляя брата Кирилла (Константина) снова в Великоморавию, рукоположил его в епископы.

Василий Македонянин, уже два года правивший Византией, в эти дни в духовные дела особенно не влезал, он был занят сердечными: из Патраса к нему во всём великолепии своего могущественного богатства приехала его лучшая подруга Даниелида. Он встречал её так, как если бы столицу его государства посетила сама вдруг ожившая царица Клеопатра. Хотя разницы в том не было почти никакой, ибо Даниелида величалась в Константинополе царицей.

Бывший конюх и гусиный пастух умел ценить преданность и не забывал, кто снабдил его, нищего, звонкими монетами. Даниелида дала ему в услужение немало рабов, чтобы он при императорском дворе, как владелец собственного имущества, мог уже начать свою поистине головокружительную карьеру...

Конечно, если бы не Македонянин, Фотия сразу бы услали подале от тех мест, где отбывал ссылку Игнатий. А скорее всего, его бы умертвили... Но новый василевс, несмотря на то, что бывшего патриарха предали анафеме, оставил его при себе, но сделал это так, что будто бы по милосердию своему Фотия пощадил новый духовный владыка. Хотя все видели, как загорались яростью глаза Игнатия при одном только виде «блудодея-хазарина»... У Василия голова оказалась крепкой не только на выпивку.

Разумеется, оставляя Фотия в Константинополе, Македонянин думал о будущем — он ведь ещё не знал, как сложатся у него отношения с упрямым, озлобленным кастратом, а Фотий ему нравился своей учёностью. Василий при восшествии на императорский престол и Фотия мог бы оставить на прежнем месте, но до некой поры не хотел воевать с римским папой. Силы у нового василевса были пока не те! А вот как окрепнут крылья... Тогда и поглядеть можно!

Но сие лишь предположения смиренного монаха.

Догадки Леонтия оказались верными.

Игнатий с каждым днём всё больше и больше подпадал под влияние римского папы и всё чаще проявлял строптивость и упрямство, которые шли вразрез не только с личными интересами василевса, но и государственными. А время диктовало иные условия, и император стал склоняться к мысли, что на патриаршем престоле должен сидеть более образованный и энергичный человек, нежели Игнатий. А таким человеком являлся Фотий.

В 877 году Василий Первый вновь отдал ему корону патриарха, уже не спрашивая разрешения папы Иоанна Восьмого, а всего лишь уведомив его. И папа «проглотил пилюлю»; он не только согласился на замену, но и послал своих легатов на Константинопольский собор, где снова утвердили патриархом Фотия, в прошлом преданного анафеме.

Вот они — дела церковников!..

Привезли легаты василевсу от папы и послание, в котором Иоанн Восьмой писал: «Достопочтеннейшего (!) Фотия мы признаем в патриаршем достоинстве и объявляем ему наше общение с ним». Больше того, папа предлагал свою помощь в подавлении всякого сопротивления кандидатуре Фотия: «Те, кто не захочет вступить в общение с Фотием, должны быть два или три раза увещеваемы, если же и после того пребудут упорными, в таком случае чрез папских легатов на Соборе они лишены будут общения, пока не возвратятся к своему патриарху».

Но почему в Риме так решительно сменили вехи в отношении Фотия? К этому обязывало тяжёлое военно-политическое положение из-за нападения сарацин, усугубившееся ещё и тем, что с запада, раздираемого феодальными междоусобицами, ждать помощи не приходилось. Папа Иоанн Восьмой решил, что в сложившейся обстановке лучше сохранять мир с византийским императором.

Кстати, почему новый папа после смерти Адриана Второго стал именоваться Иоанном Восьмым? Ведь папесса под этим именем уже занимала папский престол...

Римские духовные лица сделали вид, что никакой папессы не было. Существенная деталь к характеристике сто одиннадцатого папы и его окружения...

Когда на него надевали тиару, в Латеранский дворец вошли гонцы и объявили, что герцог Неаполитанский Сергий заключил альянс с сарацинами. Иоанн Восьмой пришёл в бешенство и тут же приказал епископу Афанасию, родному брату герцога, проникнуть ночью к нему в спальню, выколоть глаза и прислать, обезображенного, в Рим, что и было незамедлительно сделано, ибо Афанасий сразу унаследовал Неаполитанское герцогство и обогатился четырьмя тысячами унций серебра, которые прислал ему за усердие папа...

Анналы Фульдского аббатства, сохранившиеся до сих пор, также сообщают весьма любопытные подробности о кончине Иоанна Восьмого.

Этот злополучный папа влюбился в... женатого мужчину и даже отважился похитить его, чтобы предаться с ним содомской страсти. Но супруга того мужчины — то ли из ревности, то ли по другим соображениям — решила отравить папу, а такая возможность у неё была. Но яд по каким-то причинам не сработал. Тогда она за большое количество серебра нанимает убийц; те ночью проникают в апартаменты святого отца и ударяют его молотком по черепу...

Так и просится фраза в духе эпитафии: «Подобная смерть вполне достойна его».

Может статься, это мои последние заметки. Конечно, на какие-то события, имеющие большое значение для мира, я отзовусь. И то, что касаемо учительства Мефодия, о котором говорил на смертном одре его брат Кирилл, я, разумеется, также не обойду стороной. Всё, что станет мне более или менее известно от лиц уже других.

Вы правильно догадались: я принял решение — не ехать с Мефодием в Великоморавию. Особой надобности во мне он, кажется, не испытывает: у него сейчас везде много учеников, и в Великоморавии тоже.

Антигон, начальник охраны, предан Мефодию; потеряв всесильного дядю, Антигон решил иначе, чем я, — не оставаться в столице Византии.

Что ж, я своё дело сделал. Был до самого смертного конца рядом с Кириллом. Нет, для меня он так и останется Константином... Константином-философом, которому я служил верой и правдой.

Пишу сие, а глаза застилают слёзы. Какой отрезок жизни пройден, и какого человека не стало!.. Потомки ещё оценят его труды тяжкие на благо истинного христианства, не запятнанного ни стяжательством наших восточных церковников, ни распутством и словоблудием западных.

А славяне ещё вознесут философа до самых высот за просветление их душ, за бескорыстное им служение и за то, что Константин считал их своими настоящими братьями.

С таким человеком пройти столько дорог, быть с ним рядом — счастье. Так же считает и Доброслав Клуд, который недавно узнал о гибели своей жены и детей и как-то сник, сделался словно ниже ростом...

Я посоветовал ему сходить к Мерцане-Климентине, женщине из одного с ним крымского селения. Но он замкнулся ещё больше, видимо, чувствовал вину перед нею: ведь они, Доброслав со своим другом Дубыней, всё-таки отомстили её мужу... Жестоко отомстили!

Вскоре Клуд отбыл к этому другу, теперь моему шурину, в посёлок возле монастыря Полихрон, и я передал через Доброслава кое-что в качестве подарка родной сестре и её детям. Хотел бы и сам поехать туда, отдохнуть на приволье, послушать колокола монастырских церквей, как некогда внимали им мы с Константином, но Фотий, полностью отдавший себя ученикам Магнаврской школы, предложил мне должность заведующего библиотекой, и я с радостью согласился.

А условия с его стороны были жёсткие — навести вместе с африканским царём Джамшидом порядок в библиотеке и подобрать в самый короткий срок материал по павликианскому движению, так как Фотий с новыми силами приступил к дальнейшему его отображению в своих записках.

Не только Леонтий, но и все, кто знал Доброслава, заметили, как он изменился: монахом сказано было мягко, что Клуд сник и стал ниже ростом... У него потух всегдашний блеск в глазах, щёки отвисли, на лбу и шее появились морщины — Клуд, казалось, сразу постарел на несколько лет; и то, что он прятал все эти годы скитаний глубоко в душе, — тягостные мысли о Насте и сыновьях (он почему-то верил в рождение мальчика, Зория, и ни на миг в том не сомневался), раздумья о жизни вообще, которая с самого детства не радовала Доброслава, наоборот, заставляла его быть всегда начеку, — всё это вдруг прорвалось разом наружу, и при первом же сообщении Лагира о гибели Насти и сыновей он не сдержался и, никого не стесняясь, заплакал.

   — Ну-ну, успокойся, Клуд. Думаешь, у тебя одного великое горе? У меня вот тоже Живана с дочерью ушла, поначалу думал — утоплюсь в Днепре, а потом всё обошлось: женился по-новому, жена мальчика и девочку родила, и живу сейчас не тужу. И у тебя всё образуется. Возьми себя в руки, и давай помолчим...

   — Хорошо. Давай помолчим...

Когда Клуд чуточку успокоился, он спросил алана, как попала Настя с Обезских гор на русскую границу.

Лагир ответил не сразу.

   — Припоминаю... Мне воевода Светозар рассказывал, что пришла она туда вместе с частью царкасов, которых хазары переселили на пограничье. Принуждали Настю принять там иудейскую веру. Но Настя отказалась... Могли уничтожить вместе с детьми... Но к ней хорошо относился хазарский начальник, и он отдал её в руки Светозару... Она потом и жила у него.

   — Тогда я найду Светозара.

   — Нет, брат, не найдёшь... Погиб он в Босфорском проливе. Слышал про бурю?

   — Слышал, — кивнул Доброслав. — Значит, не осталось никаких концов у меня. Настя, милая Настя... — снова простонал Доброслав. — Погибла... И дети погибли... Родила она мне всё-таки сына, Зория.

   — Не терзай себе сердце, Клуд.

   — Ладно... А ты уходи, Лагир, я побуду один. Уходи...

   — Если нужен буду, знаешь, где найти меня.

   — Знаю.

Но встретиться им больше не пришлось. Никогда... Как и с теми уже немногими оставшимися в живых, кого Доброслав знал хорошо; через некоторое время он уехал к другу Дубыне (Козьме) и прожил возле монастыря Полихрон тринадцать лет. Но христианином, как друг, так и не стал...

Чтобы незаметно внедриться в чужой город или какое-либо селение, норманны применяли один и тот же давно испытанный метод: под видом ковалей покупали кузницу (надо отдать должное пришельцам с севера, все они с детства владели кузнечным молотом), а работая в ней, вынюхивали-высматривали всё и сообщали своим; и наступала пора, когда вооружённые отряды приходили сюда и грабили. А те «кузнецы» ещё и помогали им без особого шума и взлома открыть ворота.

Смоленск, как и Киев, стоявший на «пути из варяг в греки», отличался от столицы полян разве что меньшим размером; занимал он также правый берег Днепра, а на левом располагалось городское поместье, правда, оно служило обиталищем не живым, а мёртвым и называлось Гнёздовскими курганами — там находились родовые усыпальницы кривичей. Здесь богов не было, племенные идолы высились на Шкляной горе и в Рачевском городище, за которым тянулась дубовая роща. А в ней уже росли священные дубы с вбитыми в них кабаньими клыками.

И вот из кузницы, стоявшей у входа в эту рощу, ранним утром вышли двое и направились строго на север. Путь их явно лежал к Новгороду.

Было начало лета 882 года, третьего дня пролетья, месяца разноцвета, или хлебороста (июня), когда ярец (май) — радость, а хлеборост — счастье.

Кривичи июнь называли ещё и скопидомом, и огуречником, и длинными льнами, и соловьиными песнями.

Эти двое, вышедшие из Смоленска, шагали по земле третий день; и им после душной кузни в третий раз являлись тёплые ночи, а если ночи тёплые, надо ожидать изобилия плодов. Являлись им и туманы спокойными утрами — стелются тихо по рекам, озёрам и над лугами.

Обернулся тот человек, что постарше, к тому, кто помоложе:

   — Горегляд, я-то на земле давно живу, много чего повидал и узнал. Вот смотри: если туманы стоят с утра не шевелясь, быть, значит, солнечной погоде днём — такая примета у кривичей, а если душно бывает во время восхода солнца, то к ненастью... Понюхай траву.

Кто помоложе, почти отрок, понюхал и сказал, широко раскрыв глаза:

   — Жимолостью пахнет.

   — Это тоже к дождю... Давай доставай накидку из тоболы. Эх, Горегляд, у нас дома сейчас небось дует ветер и волны в фьордах пенятся, чайки стараются перекричать друг друга и соколы парят над каменными вершинами... Как я по дому соскучился!.. Вот уж который год живу здесь. Ни семьи, ни кола ни двора. Теперь дали тебя в родственники. Чтоб ты мне как бы племянником был. Так что зови меня на полном серьёзе дядей. Дядей Северианом... Имя же у меня настоящее — Тодгрин. А ведь попал я на Русь в таком же возрасте, как ты, отрок... Сколько лет-то тебе? Семнадцать... И имя у тебя норвежское — Торвальд?.. Ну что ж, раз твоё имя содержит имя нашего бога молний, значит, ты счастливый...

   — Какое там «счастливый»?! Матушка давно умерла, отца убили в страшной резне со жмудью... Я, кстати, тоже участвовал в ней, первый раз в жизни своей... Ох, навидался всего! Смотри... — Отрок поднял рубаху и показал косой красный рубец на животе. — Полоснули меня мечом, до конца бы зарезали, если б не отец... Зарубил он моего обидчика, но от другого не увернулся... Правда, старшина кривичей мне и за отца серебра отсыпал... Да разве мёртвого воротишь?!

   — Это ты верно сказал, Горегляд. Может, ты себе и имя придумал в дорогу в соответствии с горем?

   — Не я... А дал мне его кузнец Скьольд, ну тот, который из Новгорода пришёл и кузню купил, и которого зовут сейчас Сила. Он-то после того, как меня ранил жмудин, к себе взял, выходил, а потом на горн поставил — раздувать пламя... По-русски настолько хорошо говорит, что я и не думал, что он урманец, как мой отец, как я...

   — Я ведь тоже хорошо знаю язык русов. А если быть откровенным до конца, то Сила, то есть Скьольд, — мой хороший друг, мы с ним в Новгород в твоём возрасте пришли с дружиной Одда. Сейчас Одда по-русски величают — Олегом. Он после смерти Рюрика в Новгороде уже три года княжит, при малолетнем племяннике Игоре временный правитель. Сестра его Ефанда всё дочерей рожала, только к концу жизни мужа разрешилась наследником. А Одд послал Скьольда в Смоленск, чтоб внедриться. Так дружинник кузнецом стал и тебе помог, а время пришло — меня из Новгорода вызвал... Теперь же, Торвальд, повесь на рот замок; когда что надо будет, я сам скажу или спрошу... Понял?

   — Понял, дядя, — усмехнулся отрок.

   — Пошагали дальше. Но в пути с любым из нас всякое может случиться. И тот, кто в живых останется, обязательно должен князя Олега отыскать и передать ему на словах... А что передать — мы оба ведаем.

— Да, ведаем... Скьольд наказывал.

   — Не Скьольд, а Сила...

   — Да, да, дядя Севериан, — поспешил заверить отрок.

   — Молодец, что усвоил.

Не близкий путь от Смоленска до Новгорода: легко сказать — «пошагали дальше». Конечно, рассчитывали только на свои ноги. Если на лошадях, рассудили, то мороки больше. И вырядились не воинами, а обыкновенными смердами: в рубахах полотняных, таких же штанах, правда, в сапогах, на которых внимательный глаз обнаружил бы спереди кожаные ремешки, продетые в отверстия и туго стянутые. Для удобства и крепости решили обувку скандинавскую надеть. Сейчас в таких сапогах уже многие русы ходить стали. Взаимное проникновение... Они и пиво варят такое же, какое норманны готовят. Называют его олуем. Теперь и жители северных стран пьют его за милую душу, ибо у русов оно крепче делается. Так-то.

А вот порядки на Руси, которые на мечах норманнов держатся, наоборот, покрепче русских будут. Скажем, в Новгороде или в том же Смоленске.

Чтобы защититься от ятвягов и жмуди, старейшина племени поначалу заступ в Киеве искал, даже выдал свою малолетнюю дочь Забаву за князя Аскольда. А как сожгли его, другой князь стал держать её в наложницах, затем в лесной терем отправил. Да не стерпела она, убежала, теперь снова в Смоленске. Не баба, а настоящий муж! Наравне с воинами рубится в сечах, а стрелою сбивает со шлема даже самый махонький шиш. Малые шиши на шлемах любят носить вожди жмудские и ятвяжские.

И тогда старейшина кривичей, разуверившись в Киеве, нанял дружину норманнскую на службу себе. И пока не жалеет... Только невдомёк ему, что на его город князь Олег давно глаз положил. Для того и прислал сюда своих людей под видом кузнецов. Они уже свою «работу» провели, и Скьольд снарядил в дорогу к Олегу нарочных. Двоих.

Эти двое то спускались в ложбины, то поднимались на взгорья, минуя заливные и суходольные луга, болота, берёзовые и еловые леса и сосновые на песках. Спокойно шагали и любовались тем, как росли пырей, тимофеевка, лисохвост, овсяница, мышиный горошек, как были расцвечены колосовые метёлки красными головками клевера. Даже болота не казались однообразными: являлись не только в смраде и грязных туманах, но и в зелёных мхах со рдеющими в них ягодами клюквы и брусники, рассыпанными точно зерна рубинов.

Луга же суходольные состояли из растительности менее густой, чем на лугах заливных, но зато более многоцветной: здесь произрастал поповник с цветками, похожими на ромашку; зелёная манжетка с округлыми, сложенными ровными складочками, изогнутыми листьями; вязель с верхними розовыми лепестками и нижними бледно-лиловыми; жёлтая гусиная лапчатка и, конечно же, василёк синий. А ещё растут сивец и белоус, полевица и щучка.

Воздух чист и прозрачен, особенно хорошо дышится после смрадного духа кузни и затхлого пара, исходящего от раскалённого железа, сунутого в холодную воду...

А какая живность на пути попадалась!

Вот пушистым рыжим хвостом вильнула в орешнике лисица; яркими продольными полосками на спине поманил взор бурундук и юркнул в нору; в зарослях малинника показалась огромная, словно чан, голова медведя; на поляне увидели волка, нюхавшего чуткими ноздрями воздух; встретился большой щетинистый кабан, со злым хрюканьем подрывавший корни молодого дуба, — обошли зверя стороной: он опаснее медведя и даже волка.

На открытых полях, подолгу глядя в небо, наблюдали норманны, замаскированные под русов, за трепыханием крыльев неподвижно висевшего над головами жаворонка; часто вспугивали во льнах серых куропаток: одну удалось подбить палкой на завтрак. В реках же ловили плотву, леща, судака, щуку, головля. Нанизав рыб на ножи, жарили на кострах и с жадностью съедали.

   — Пригожая земля!.. — восхищался «дядя Северная». — А мы, дурни, носы своих дракарр направляли не туда... На Русь надо было править — вот куда! Возьми остров Эйрин... К нему стремились. А ничего не вышло: нет там хорошей жизни. Мрачные скалы, тёмные пещеры да злой вулкан Геркла... Безлюдье... Лишь жестокие ирландские отшельники пугают своим видом одиноких медведей. Но эту земельку русов мы не войной возьмём, а тихим проникновением... Неправда, что норманны живут только за счёт набегов, у нас и умишко есть...

   — Если поискать, конечно, — бесхитростно вторил «дяде» «племянник».

Однажды обосновались на ночлег наверху, на густых ветвях вяза: не комаров испугались, к ним привыкли давно, — волков, что дико выли с вечера за холмами, стоявшими недалеко от леса. Утром проснулись от настойчивого стука молотка поблизости. Присмотревшись, обнаружили на соседнем столетнем дубе в привязанной к нему корзине лохматого человека, вбивавшего в ствол кабаньи клыки.

   — Глянь-ка, дядя Севериан, — тихо позвал Тодгрина отрок. — Чего-то он делает?

   — Это он так Священный дуб ублажает. Кабаньими клыками... Видать, у дуба просит что-то... Посмотри, нет ли у него внизу еды какой?.. Она бы нам очень сгодилась.

Осторожно слезли с вяза, поискали у корней дуба тоболу — ничего не нашли. Пугать стоявшего в корзине не стали, через некоторое время вышли к дому на опушке леса.

Посовещались: заходить или не заходить?.. Дом справный, значит, в нём и еда хорошая найдётся. Не бесплатно, вестимо. Решили зайти. Постучались в ворота. Никакого ответа. Лишь собака зарычала. Не залаяла, а издала дико-затаённый рык, — верно, злющая: отрок представил на миг оскаленную пасть с крепкими бело-жёлтыми клыками, передёрнул плечами.

Постучали ещё громче. Снова в ответ лишь собачий рык.

   — Зря стучите и зовёте кого-то! Я один тут живу... — раздался сзади голос.

Обернулись. Увидели лохматого человека, что стоял недавно в корзине и вбивал в дуб кабаньи клыки.

   — Сейчас. — Лохматый отворил ворота, унял собаку — такую же лохматую, как и он сам. — Заходите... Я вас чем-нибудь крепеньким угощу, поесть дам.

   — Да мы не задаром, — робко вставил Горегляд, всё же опасливо косясь на пса.

На него укоризненно посмотрел Севериан. «Я же сказал тебе: повесь замок на рот... Захочет угостить задаром — его дело!» — говорил взгляд «дяди».

От внимания лохматого этот взгляд не ускользнул: хозяин дома громко, нарочито хмыкнул. И когда зашли внутрь и сели за стол, он первым стал говорить и начальными словами привёл Севериана в немалое смущение.

   — Я так скажу: жадность — жуткий порок. Я сам пострадал из-за него. Мне приходится указывать, где волочить суда, не только нашим язычникам, но и грекам-христианам. Они по поводу сего порока говорят более определённо: не делайте себе богатства на земле, ибо тля пожрёт, а живите душою... Делайте её богаче! И сам я думаю так: тогда душа, как птица, из махонькой превращается в большую, с сильными крыльями, а могучая птица и летает высоко. Так и душа человека после его смерти... Не жил душою, значит, она так и осталась махонькой и высоко не взмоет... А большая улетит далеко.

«А ведь прав волочанин! — пронзила мысль голову Тодгрина. — Только герои пируют в Валгалле у Одина. А героями становятся богатые душой люди...»

   — Я всё насчёт жадности... — продолжал волочанин. — Была у меня жена... Но детей не было. Очень хотел их. Чего только не делал для этого! Держал на цепях пленниц, которые выкармливали своим молоком молодых диких кабанчиков... Животных убивал, а челюстями их ублажал Священный дуб... Но детей всё одно не было.

(Вспомнил ли волочанин кормилицу Власту, которую украл у него древлянский купец Никита?..)

   — Вижу, не выходит с детьми, стал скопидомом. Золото... Серебро... Монеты... И медью не брезговал. За волок требовал всё большую и большую плату. Жутко избили за это. Жена еле вернула к жизни... Если раньше вбивал в деревья челюсти диких кабанов и молил, чтоб дети рождались, теперь же требовал богатства. И снова продолжал назначать за волок высокие цены. Да, видно, про то, что я разбогател, узнали разбойные людишки... И вот однажды прихожу из лесу в дом, вижу — у порога собака убитая лежит, жена на полу вся в крови, истерзанная, — пытали её, вырывали у неё признание насчёт моего богатства, будь оно проклято... Думал, что не сказала она... Кинулся к заветному месту, а там — ничего. Я — к жене, она ещё дышит, жива, ну я со злости... Нет, не ударил её, просто плюнул ей в глаза, отвернулся и вышел из дома. А если б помог, то она бы и жива осталась... Эх, братцы мои!.. Теперь же вбиваю кабаньи клыки в дуб и молю: «Священный дуб и вы, боги! Дайте на старости лет успокоение моей душе, освободите её от пороков и сделайте её лёгкой, сильной птицей!» И тут, чувствую, нет помощи никакой: смерть жены на мне, а я её очень любил. Да и как не любить, жили в лесу, одни... Тоска, братцы... А вы ешьте, пейте, не обращайте на меня внимания, потом я провожу вас до самой Двины. А коль будет судно, посажу вас на него, и, куда надо, плывите.

   — Благодарствую, хозяин! — Севериан, насытившись, встал из-за стола и низко поклонился лохматому волочанину.

То же самое сделал и отрок.

Повезло Севериану и Горегляду — случилась лодья до самого Новгорода: теперь уже не шагали, а плыли и снова любовались просторами земли русов. Размахнулась их земля на все четыре стороны и как бы выставила напоказ заморским гостям свои прелести: и леса дремучие, и поля неоглядные, и реки с чистой водою, и холмы древние, зелёные... Русский глаз радуется, а заморский завидует! Да если бы только завидовали, а то ведь зубы постоянно точат!.. Неймётся им.

«Волочанин нам всё о жадности к богатству говорил, что не надобно его копить: мол, тля сожрёт... Да что-то не жрала она богатство у Рюрика и теперь не трогает у князя Олега, который из-за него совсем русом стал, не только имя носит, но и соблюдает все обычаи. Даже богам русов поклоняется. И всё теперь у него на русский лад устроено: и дружина, и войско, и суда... Конечно, в словах лохматого есть что-то такое, вызывающее уважение, поэтому я ему и поклонился...

Только не во всём он прав, этот волочанин. Да разве можно отказаться от того, что раскинулось у нас с Торвальдом перед глазами?! Нет и ещё раз нет!.. — думал норманн Тодгрин. И вдруг в голову ему закралась шаловливая мысль: — А знает ли отрок, что я за человек, который делил с ним дорожные невзгоды и скудную еду?.. Судя по всему, не знает... Скьольд ему об этом не сказал, и я ни одним словом не обмолвился. Вот когда поведём лодьи на Смоленск, тогда и предстану в истинном свете, как на самом деле есть... Пусть подивится...»

На подходе к Новгороду лодью остановили стражники — проверить, откуда идёт, зачем, что за люди на ней. Очень удивился такой предосторожности не бывавший в этом городе Горегляд. Севериан объяснил ему:

   — За три года князь Олег построил много военных судов. Они, уже готовые к походу, тайно стоят на Ильмень-озере... Ждут-пождут, когда мы на них пойдём на Киев... Вот почему так бдительны стражники.

   — Как на Киев? — удивился отрок. — Князь Олег к Смоленску же собрался...

   — Это само собой... Возьмём столицу кривичей и отправимся далее вниз по Днепру. Если Киев не брать, то столько судов, сколько Олег понастроил, не потребовалось бы. Будешь на вымолах — увидишь их большое множество. А Смоленск мы и так возьмём. Хитростью... О чём и докладывать скоро Олегу станем.

   — Вон оно что-о-о! — удивлённо-искренне протянул «племянник».

   — То-то же! — расхохотался «дядя». -

Игорь, племянник Олега, родился за два года до кончины Рюрика, и теперь ему исполнилось пять годков. Он был весь в мать — широкоскулый, с чуть вздёрнутым носом, с тёмными, почти карими, глазами. Только одна Ефанда находила сына схожим больше с собой, нежели с отцом; другим он казался пухлым бутузом, круглым на лицо, с кривоватыми ногами — следствие позднего рождения. И слава Одину (в отличие от брата княгиня до конца своих дней чтила только своих богов), что Рюрик ещё пребывал во здравии во время появления на свет наследника; очень был рад его рождению и бурно отпраздновал сие событие. Гулял не только весь Новгород, но и Старая Ладога, и звон гуслей раздавался даже в Изборске...

Но спустя полгода Рюрик после лова на волков за ужином почувствовал вдруг, как кольцом в подреберье обвила тело боль, которая с этого момента почти не отпускала, иногда, правда, то уменьшаясь, то усиливаясь... И так продолжалось полтора года, а в 879 году князь умер в страшных мучениях, находясь едва ли не в бессознательном состоянии около двух месяцев. В промежутках, когда наступало умственное просветление у Рюрика, в присутствии Ефанды и знатных воевод Одд сумел добиться согласия пойти походом на Киев, чтобы подвести Киевскую Русь под руку Новгорода. В разговоре с Рюриком выяснилось, что подобная мысль давно зрела и у него самого, ещё с того момента, когда Дир заживо сжёг в церкви родного брата. Тогда новгородский князь осуждающе сказал, что если бы в груди у Дира билось сердце сокола, то он вызвал бы Аскольда на поединок, а не убивал предательски...

Вызрела же эта мысль окончательно у Рюрика после женитьбы киевского архонта на дочери хазарского царя. Рюрик хорошо разбирался в иудейских древностях, ибо в изгнании не единожды сталкивался с ламданами и беседовал с ними.

Устроив новгородскому князю великую краду и тризну, Одд (это имя по-русски лучше произносится как Олег; так и стал брат Ефанды, когда принял правление в Новгороде, князем Олегом) приступил к строительству своего флота.

Но как бы ни удваивали бдительность стражники, а шила в мешке утаить не удалось... Замышляет Олег поход — это понятно. Но куда он направит вооружённые суда? В Киеве подумали и решили: должно быть, против данов и свеев, они самые злейшие враги Новгорода. Да невдомёк было Диру и его окружению, что новгородские лодьи могут приплыть и к их городу, лежащему на большом пути «из варяг в греки», у начала которого стоял Новгород. Так что двум медведям было уже трудно ужиться в одной берлоге... И в конце августа 882 года, к началу обильных дождей, завершив сбор пешей рати из словен ильменских, чуди от Изборска, веси от Белоозера и мери от Ростова, отправился Олег вверх по Волхову. Пешие шагали берегом, а лодьи вскоре вошли в Ловать, там их переволочили до Западной Двины, и они поплыли по этой реке до второго волока.

В уже знакомый дом на опушке леса вошёл норманн-отрок в высоком шлеме, надетом на круглую валяную шапку, и бармице. На поясе у варяга висел широкий нож, а в руках он держал щит и длинный меч наготове. На всякий случай.

Увидев, что в доме только один хозяин, отрок положил на лавку щит, воткнул меч в ножны, снял шлем, быстрым движением руки как бы смахнул с головы шапку и вытер рукавом прилипшие на лбу волосы.

   — Эй, человек, презирающий богатство! Вставай, поведёшь по волоку наши лодьи до истока Днепра...

Лохмач закряхтел, поднимаясь с деревянного лежака, подумал: «Кто же назвал меня «человеком, презирающим богатство»? Только двоим странникам в месяце хлебороста я рассказал, как вредит жадность, и они с пониманием отнеслись к моим словам, а тот, что постарше, первым мне поклонился... Больше никому я ничего подобного не говорил. Кто же этот молодой воин-варяг?.. — Волочанин повнимательнее всмотрелся в его лицо. — О-о, боги, да никак малец, которого старший называл «племянником»...»

Сейчас отрок по-норманнски сказал что-то своему спутнику, быкообразному дружиннику, и тот, повинуясь, вышел.

   — Здорово, «племянник»... — шагнул к варягу лохматый. — Сразу-то я не признал тебя, да, когда услышал про «человека, презирающего богатство», вспомнил... Значит, так вы странствуете?..

   — Не твоего ума дело, хозяин... Лучше помолчи. Если мы к тебе с разумением отнеслись, то наш Олег скорее всего примет тебя за раба... Что-нибудь собери на стол, он скоро пожалует сюда.

Волочанин уже заканчивал ставить на стол еду, когда вошёл Олег — высокий, широкоплечий, в блестящем шлеме и красном корзно, застёгнутом на манер русских князей — у правого плеча массивной застёжкой, в зелёных сафьяновых сапогах. Его сопровождал воевода, в котором лохмач уже без труда признал второго бывшего странника, того, что был постарше. Олег сразу сел за стол, отрок снял с его плеча красный плащ, расстелил на лавке.

Глядя на воеводу и молодого ратника, волочанин усмехнулся: «Вот что за орёлики тогда были у меня... Соглядатаями шли от Смоленска...»

   — Что, лохматый, узнал? — обернулся к волочанину воевода, посверкивая зеленовато-жёлтыми, как у волка, глазами. — Князь, помнишь, я рассказывал тебе, что встретили в лесу человека, который нам говорил о вреде золота... Вон он и есть, сей человек, к тому же ведает волоком.

   — Что волоком ведает — хорошо, а что говорит о вреде золота... Хотя спорить не хочу... У каждого есть своё мнение. А мы в Новгороде научились уважать мнение каждого, даже самого мизинного человека... Не дёргай веком, волочанин, я же не сказал, что мизинный человек — это ты... — улыбнулся Олег, показав ряд белых крепких зубов. Вдруг лицо его преобразилось, глаза залучились и сделались приветливыми. — Если он имеет что-то против золота, отдай ему, воевода, моего лучшего коня... Но только ты, волочанин, проведи наши суда по самому короткому пути и как можно быстрее.

   — Будет сделано, князь. А ты никак, странник, в звании воеводы?.. — повернул лицо лохмач к Тодгрину. — Раз в таком звании под видом смерда путешествовал, знать, нёс в себе великую тайну...

   — И тут угадал, стоумовый! Эй, Торвальд! — обратился воевода к «племяннику». — Иди приведи княжеского коня волочанину.

«Ишь, стоумовый... И впрямь, угадал нас... Удивился, но особо виду не подал. Не то, что я, когда в Новгороде спустя какое-то время в важном воеводе узрел «дядю». Вот изумился! Если такого человека Олег посылал в разведку, значит, стоило сие того... Да... Стоило! И я один из тех, кто знает, как мы без боя возьмём столицу кривичей, — думал Торвальд, шагая к княжескому обозу. — Там в окружении нянек и рынд содержится пятилетний сын Рюрика Игорь, которого взял с собою в поход его дядя — не подложный, как Тодгрин в случае со мной, а настоящий... Самый настоящий!»

Пятилетний ребёнок княжеских кровей, увидев Торвальда, очень ему обрадовался, узнав, зачем тот пришёл сюда, потребовал:

   — Я сам доставлю дяде Олегу коня. Верхом.

   — Только шагом поедешь. Я и рынды будем рядом.

На Игоря быстро надели сделанные для него ратные доспехи, малыш ловко вскочил в седло и взялся за уздечку.

   — Привёл тебе коня, дядя! — гордо заявил он с порога, входя в дом.

Увидев мальчика в ратной одежде, волочанин уже в который раз за это утро был удивлён. Вскоре понял, кто этот маленький воин.

Направляясь к волоку, лохматый незаметно толкнул в бок отрока и тихо сказал ему:

   — А ты говорил, что Олег примет меня за раба... Нужных людей, мне кажется, он отличает.

Повернувшись к дому, где стоял и жевал сено привязанный к воротному кольцу конь, волочанин довольно пощёлкал языком.

   — Прежде времени не радуйся, — степенно рассудил отрок. — Ещё посмотрим, останется ли конь у тебя после волока...

Остался. Больше того, Олег ещё раз поблагодарил лохмача, как только лодьи были спущены в исток Днепра, ставший после прошедших ливневых дождей шире и глубже.

Новгородцам повезло и на сей раз: подул угонный ветер, и к Смоленску они поплыли на лодьях с поднятыми парусами.

К осени кузнецам Скьольда приходилось выполнять заказы ловчих: ковали то охотничьи ножи, то наконечники для стрел, то острия для рогатин. Делали и всякие домашние вещи.

Когда Скьольд вынул из груды металла заготовку, чтобы сунуть её в огонь, вошёл человек, посланный воеводой Тодгрином. Уединившись в углу, Скьольд и гонец долго шептались.

Потом кузнец встал, вышел к пылающему горну и сказал своим товарищам:

   — Сегодня вечером. Готовьтесь!

Наконец-то! К вечеру товарищи Скьольда должны собрать подкупленных ими людей, вооружить их и вывести к крепостным воротам, которых в Смоленске было тогда трое; сам Скьольд поведёт своих ратников к главным. Он должен упредить дочь старейшины кривичей Забаву, поздним временем почти всегда проверявшую ворота вместе со старшим дружины Добрыней — малым красивым, удалым, обладающим отменной силой, состоящим, по слухам, любовником бывшей жены киевского князя Аскольда.

Сколько же лет прошло со дня его гибели?.. Пятнадцать... Да, через три месяца, в день солнцеворота, будет ровно пятнадцать...

За эти годы Забава хоть и стала тридцатилетней красавицей, но так и не вышла снова замуж. У неё был в жизни даже такой отрезок времени, когда она возненавидела почти всех мужчин. После диких оргий с Диром в лесном тереме... Убежав оттуда и очутившись дома, ещё долго приходила в себя, потом взяла в любовники красавца старшого (значит, слухи оказались не напрасными) и вот живёт, помогает отцу в его хлопотных делах старейшины племени.

И в этот вечер, как всегда, в сопровождении нескольких дружинников и Добрыни Забава выехала к главным крепостным воротам, но там её уже ждали не смоленские стражники, а норманны, которые успели зарубить первых и переодеться в их одежды.

Надвигалась ночь. Стало темно. Но ворота освещались факелами, вставленными в настенные подфакельники и потрескивающими на ветру.

Промах допустил Скьольд: он не успел предупредить своих людей, чтобы они просто стояли возле стены, отбрасывающей тень, а не ходили взад-вперёд. И один шагавший туда-сюда стражник показался Добрыне подозрительным — чуть прихрамывал на правую ногу...

Старшой поднял руку, давая понять своим дружинникам, чтобы они остановились. Забава тоже стала. Она была одета в кольчатый доспех, который спускался только у неё до самого пояса, в высоком шлеме, как у норманнов, узких хозах и кожаных сапогах, с луком за спиной, колчаном и мечом у бедра. Она удивлённо повернула голову к возлюбленному; свет от воротных факелов доходил сюда, и лицо рядом стоящего можно было хорошо разглядеть.

   — А кто из наших стражников колченогий? — спросила Забава Добрыню.

   — Не припомню такого... Смотри, и вправду хромает. Подъедем поближе. Стражников на эти ворота я сам ста...

Договорить Добрыня не смог: из-за забора, которым был обнесён дом купца, в спину старшого ударила стрела — хитрый Скьольд, перебив охрану, часть людей спрятал, других отослал на крепостную стену, тянувшуюся над воротами, третьих поставил у ворот.

Но с хромым он промахнулся — его подручный коваль недавно подвернул ногу, но остаться в кузнице не захотел.

Стрелы также полетели сверху — тут же были убиты многие из сопровождавших Забаву людей. Сама она повернула лошадь к купеческому дому, хотела пришпорить её, но несколько стрел просвистели мимо головы Забавы, сразив ещё двух ратников; теперь осталась она и трое её дружинников.

Лошади на месте зло перебирали ногами. Попавшие в засаду поняли, что скакать им сейчас некуда. Норманны перестали стрелять и начали ждать.

Забава нервно крутила головой: был бы виден противник — одно дело, но когда стрелы жалят насмерть, кругом темнота, а теперь и наступившая Жуткая тишина...

   — Кто смелый?.. Выходи на поединок! Я вызываю!

   — Глянь, — позвали кого-то по-русски, — никак баба!

   — Да это Забава! Сия баба на рати мужу не уступит... Хочешь с ней сразиться?

   — Ловкий... Выходи сам.

   — Эй, дочь старейшины, слезай с коня! Клади меч, лук со стрелами и щит на землю... Да скажи своим воям, чтоб тоже так сделали... — вразумительно пояснил Скьольд.

   — Слышу не боевой клич орла, а карканье ворона... Или среди вас нет достойного сразиться со мной?..

   — С жёнами мы не воюем.

   — Почему же тогда убиваете моих людей?.. Кто такие?

   — Ратники Олега Новгородского. Слышала о нём?.. Вскоре он будет здесь, все ворота нами заняты. Сдавайся! Тогда пощадим твоего отца, старейшину племени. Ещё раз говорю: клади щит, меч и лук со стрелами...

Забава заколебалась: что делать?.. Сила сейчас на стороне норманнов. И тем более скоро подойдут воины Олега! Поднять жителей на сопротивление уже не удастся, не дадут... Ловушка!

   — Хорошо. Ваша взяла — подчиняюсь!.. Но потом отдайте меня в руки Олега. Согласны?

   — Согласны, — заверил Скьольд, из-за укрытия любуясь её выдержкой и хладнокровием.

Забава сошла с коня, медленно положила щит на землю, так же не торопясь отстегнула пояс с ножнами и мечом, но в самый последний момент, не сдержавшись, быстро натянула тетиву лука и послала наугад стрелу, которая со звоном впилась в забор и выщербила кусочек дерева.

   — Вот стерва! — раздался голос.

Но Забаву, скорее, не ругали, а восхищались ею.

   — Ничего... Сейчас и лук положит. Вот тебе бы такую горячую...

   — Я и говорю: стерва... Только она, брат, не нам, а князю достанется.

   — Да ему только пять годков! Ему напугать-то её нечем...

   — Я о другом князе... У того-то найдётся чем!

   — Только её, видать, не напугаешь... Она сама кого хошь напугает!

Забава, добровольно отдавшись в руки врага, сказала Скьольду, чтобы он велел собрать тела убитых и похоронить как следует. При взятии Смоленска Олегом больше убитых не было...

Встретившись с новгородским князем, Забава с радостью узнала, что цель его похода не столько захват земель кривичей, сколько покорение Киева, где сидит их общий недруг князь Дир.

В Смоленске Олег оставил посадником своего мужа из дружины, затем занял город Любич, где тоже посадил своего человека, и таким образом новгородский князь завладел днепровским путём до самого Киева.

С Олегом в поход на Киев запросилась Забава, рассказав ему о том, что с ней произошло в этом городе, но князь её не взял, хотя она вызывала у него сочувствие.

Олег посчитал, что если он возьмёт Забаву в Киев, то поход его будет выглядеть только как месть, а Олегу не того хотелось... «Пусть видит Русь, что поход сей — ответ мой на всю пагубность правления Дира, предателя-убийцы родного брата и его сына... Да разве он князь русов, предавший их интересы Хазарии!.. Никакой он не князь, скорее я князь всей Руси, лежащей на «пути из варяг в греки»! — подумал Олег. — Князь-то всё же Игорь... Племянник мой... По закону наследства».

Подойдя к Киеву, Олег укрыл лодьи в засадах, там же незаметно поместил и своих пеших воинов. Сам причалил на трёх судах, имевших вид купеческих, к берегу, взял на руки племянника и сошёл с ним на землю. Обратился к собравшимся киевлянам:

   — Низкий поклон вам от Новгорода! Идём мы гостями в Византию от Игоря-князя и его дяди Олега. Желаем повидаться с Диром. Зовите его сюда смотреть товары новгородские... И есть ему также дары...

Ничего не подозревавший киевский князь, любопытный и жадный, явился на берег, но не успел он вступить в разговор с Олегом, как из людей и засад повыскакивали вооружённые новгородцы, схватили Дира и быстро рассредоточились по всему Киеву, побивая сопротивляющихся. А таких, кроме княжеской дружины, нашлось немного. Дружинников же Дира быстро посекли мечами.

Подойдя к киевскому правителю и дерзко взглянув в его тёмные очи, Олег воскликнул:

   — Ты владеешь Киевом, но ты не князь! Я теперь буду княжеским родом на Руси! А это сын Рюрика — Игорь. — Подхватил племянника снова на руки и вынес его вперёд. Повернулся опять к Диру: — Выбирай себе казнь... Хочешь, сожгу тебя, как брата своего сжёг...

Дир, наливаясь злобой, смолчал. Олег лишь махнул рукой:

   — Отрубить ему голову...

После этого Олег решил не возвращаться в Новгород, а остался в Киеве, назвав его «матерью городов русских».

В честь сего события он устроил богатый пир. Пили, ели, кричали здравицу Олегу и Игорю, вспоминали даже Аскольда, которого любили в Новгороде.

И пир сей явился третьим и последним действом в звене Аскольдовой тризны...

Утвердившись в Киеве, Олег послал в Новгород своего посадника, на занятых землях начал строить городки и также сажать своих мужей. Вместе с тем он решил покорить тех соседей, от которых Киев «терпел тесноту», а «примучив их», как говорит Нестор, возложил на них дань лёгкую, сказав им так: «Я хазарам недруг, а не вам... Не давайте дань хазарам, но мне давайте».

В Велесовой книге — ответ на вопрос: при каких условиях русичи позволили завоевать себя?.. Вот любопытный текст из неё:

«За десять веков забыли мы, кто свои, и потому роды стали жить особыми племенами, так образовались поляне, а на севере — древляне, они же все русичи из Русколани, которые разделились, подобно суми, веси и чуди. И из-за того пришла на Русь усобица.

А в другое тысячелетие мы подверглись разделению, и тогда убыло самостоятельности и пришлось отрабатывать чужим дань; вначале — готам, которые крепко нас обдирали, а затем — хазарам...»