В 882 году произошло ещё одно событие, которое монахом Леонтием было с радостью записано в свои анналы: «Снова повидал в Константинополе Мефодия... Встреча вышла хорошей. Наконец-то долгий спор со своим помощником Вихингом разрешился в пользу Мефодия, и немец-латынник, слава Иисусу Христу, отлучён от церкви».

Этой записи Леонтия предшествовало следующее.

Поначалу князь Святополк, занявший престол в Великоморавии после убийства своего дяди Ростислава, поддерживал брата покойного философа в его деятельности по устройству славянской церкви. Тогда архиепископом Паннонии были крещены чешский князь Боривой и польский «в Вислах». Но нравственно строгий Мефодий боролся с распущенностью князей и их вельмож, пробуждая в них недовольство, и тогда они стали опираться на немецко-латинское духовенство, смотревшее на эту распущенность сквозь пальцы, ибо само отличалось ею. Латинисты тут же напустились на Мефодия, обвинив его в совершении, якобы вопреки папскому запрету, славянского богослужения, в отступлении от римского правоверия, в неуважении к князьям и в воспрепятствовании возвести его помощника немца Вихинга в сан епископа.

В Рим Святополком были направлены послы с просьбой к папе высказаться о правомочности деятельности Мефодия. Но Иоанн Восьмой счёл обвинения напрасными, подтвердив буллой правоту Мефодия. Папа сделал это потому, что боялся поддержки архиепископа Паннонии Византией, которая всё больше и больше набирала вес в международных делах после восстановления Фотия патриархом. Но папа в булле приписал: он разрешает князьям великоморавскому, чешскому и польскому и их вельможам, по их желанию, латинское богослужение и возведение Вихинга в сан епископа.

Мефодий в отношении последнего проявил последовательную твёрдость, и тогда его помощник стал распространять слухи об осуждении папой деятельности Мефодия, но был публично разоблачён, когда зачитали буллу... Но сие немца и латинское духовенство не остановило.

Тогда Мефодий обратился к папе с жалобой и получил от него всего лишь обещание разобраться в споре с Вихингом. Но Мефодий уже мало верил в искренность Иоанна Восьмого и решил опереться на родную Византию. В 881 году он из Великоморавии выехал в Болгарию, а оттуда в Византию и в начале 882 года прибыл в Константинополь. Прибыл не один — с двумя своими учениками: священником и диаконом, которые имели при себе славянские книги. (Потом эти ученики посланы были Василием Первым и Фотием в Хорватию и византийскую Далмацию.)

Те же — василевс и патриарх — направили Святополку серьёзное предупреждение не обижать Мефодия и способствовать его деятельности по созданию славянской церкви, и теперь уже великоморавский князь не мог не считаться с этим...

По приезде в Великоморавию Мефодий отлучил немца Вихинга от церкви, но натянутость между Святополком и Мефодием продолжалась до самой смерти славянского просветителя, последовавшей б апреля 885 года.

Слава ему, славянскому учителю, во веки веков! Слава брату его, Константину (Кириллу)-философу!

Они те люди, кои подвигнули русов к принятию религии Иисуса Христа, которой мы поклоняемся уже тысячу лет.

Было настолько рано, что ещё молчал колокол монастырской церкви на горе Полихрон, хотя он обыкновенно звал на заутреню чуть ли не с полуночи. Строгостью устав здешних монахов почти ничем не отличался от устава заморских соседей на Афоне, прослывшего особой суровостью. По нему молитвенное служение Богу длилось чуть ли не круглосуточно.

Птицы только что угомонились, приготовляясь ко сну, поэтому в селении, что расположилось под горою, стояла тишина. Правда, перед тем как открыться воротам в одном доме, за ближним холмом раздался короткий, но жуткий вой одинокого волка. Но вот распахнулись ворота и в другом подворье, и женщина вывела под уздцы коня, боязливо косившего глазом, так как животное слышало вой зверя. Холка коня вздрагивала, да и женщина чувствовала себя сейчас неуютно. Тем не менее она бодро сказала:

   — Не пугайся! — Провела ладонью по тугой лошадиной шее и обернулась к вышедшему отроку: — Ты попрощался с сестрой, сынок?

   — Ещё вчера, матушка... И на могиле отца побывал.

   — Садись в седло.

   — Если что, дайте мне знать в Константинополь, я мигом примчусь.

   — Ты устройся там вначале... Кланяйся Леонтию, дяде твоему родному, а мы вас сами навестим. Хотя ведь и Доброслав тебе тоже как дядя родной... Вон уже верхом дожидается... — Дамиана, сестра монаха Леонтия, обняла своё чадо, перекрестила и всплакнула.

Сын её, шестнадцати лет от роду, взлетел в седло, наклонился, поцеловал седую голову матери и тронул поводья, скрывая навернувшиеся вдруг на глаза слёзы.

Доброславу Клуду куда проще было прощаться: провожала его служанка, которой он отписал дом; эта молодая приятная женщина не только управлялась по хозяйству, но и была любовницей Доброслава, хотя она имела и настоящего возлюбленного, служившего у Клуда конюхом. Теперь они, не скрывая чувств, радовались отъезду хозяина.

Клуд прожил в селении больше пятнадцати лет, мог бы привести в дом, который здесь сам построил, жену, родить детей, но оказался однолюбом — помнил о Насте; скрашивали его одиночество красивые служанки, но привязался он к последней, хотя знал, что делит её с другим мужчиной. Да что делать, если уже стар и сед — как-никак недавно пошёл шестой десяток! Да и тому, что обладает женщиной не один, он уже не придавал значения; знать, Настя и мёртвая прочно владела его сердцем.

В последнее время всё больше и больше вспоминался Крым, капище родового бога Световида, седой как лунь верховный жрец Родослав. Знал, что он давно умер, а вот в душе оставался живым... И захотелось уехать домой, там успокоиться самому навеки. Думал, что там же и краду ему сделают, и справят, бог даст, по нему хорошую тризну. А тут случай представился — сопроводить до Константинополя сына Дубыни. Всё на языческий лад зовёт своего друга, получившего при крещении имя Козьма; Леонтий крестил и свою сестру, бывшую еретичку-павликианку, их потом и обвенчал. Произвели они двоих детей, для которых Клуд стал родным человеком, да несколько недель назад похоронили Козьму... Дотоле крепкий мужик захворал, не помогли и настойки, сделанные Доброславом из трав, и снадобья местных лекарей — умер Дубыня-Козьма.

Когда Клуд возвратился с христианского погребалища и представил, что и ему придётся лечь в эту чужую землю, именно лечь, потому как в селении, кроме него, язычников не было и никто бы не сжёг его тело, чтобы освободить из него душу, — так его всего передёрнуло и будто что-то оборвалось внутри: до боли в сердце опять захотелось в родные места, откуда они с покойным теперь Дубыней начали свой путь мщения, растянувшийся на всю жизнь и полный всяких приключений.

Начертать бы об этом книгу — получилась бы не менее толстая, чем те две, что подарили купцы киевские в Херсонесе Константину-философу. Были они резаны русским слогом и пригодились солунским братьям при составлении славянского алфавита. Херсонес вспомнился... В него в начале своего долгого пути прибыли Клуд и Дубыня и освободили из застенка Лагира, которому угрожала смертная казнь... Лагир должен быть сейчас в Киеве, только жив ли он? Сколько же лет пролетело? Двадцать два... Да ещё двадцать девять до этого прожито... Неужели прошла жизнь?! Как печально, как жалко: и себя, и тех, кто шагал по этой жизни рядом, — ещё живых и уже мёртвых... Да мало живых-то осталось, всё больше мёртвых, и среди последних — дети, жена, родные, друзья, соратники, просто знакомые, сотоварищи, князья. Не хочется называть их по именам. Находятся они в памяти все одинаково, а если выхватывать их поодиночке, каждого со своим характером и лицом, то они предстанут как бы живыми, и тогда будет ещё больнее, ибо с ними уже не поговоришь, не заглянешь им в глаза, не ударишь при встрече, приветствуя, кулаком по плечу...

И есть ещё среди любимых мёртвых верный пёс Бук, которого теперь не погладишь по шерсти, в чей тёплый бок не уткнёшься подбородком, а он не поглядит на тебя преданно... Сын овчарки и волка, Бук не раз спасал жизнь своему хозяину, и Константину-философу, с которым пришлось немало попутешествовать, и тому же Дубыне.

Всё в прошлом.

А настоящее — вот этот едущий рядом сын друга; отрока надо сдать в Константинополе для устройства в Магнаврскую школу. Потом получится у него уже своя жизнь, которая тоже пройдёт, а сын или дочь его пойдут дальше...

И так повторится всё снова. Круговорот!

Отрок иногда посматривал на Доброслава, не подозревая о том, что тот думает сейчас о нём и его будущих детях. Заглядывал в лицо Клуда, которое при свете луны хорошо было видно, и улыбался: он привык во всём доверять другу своего отца.

Когда Доброслав появился в селении Дубыни, мальчик только что родился; с трёх лет он помнит степенного бородатого дядю, который излучал доброту, и вскоре признал его за родного.

Любил быть с дядей Доброславом, а тот брал его на ловы, учил находить нужные травы и варить из них снадобья. Клуд относился к нему тоже как к родному, находя в общении с мальчиком, а затем отроком утешение в горе, представляя, что это сын его Радован или Зорий.

Лошади, знавшие дорогу, бежали ходко, а луна ярко освещала под их копытами встречающиеся неровности, мостки, проложенные местными жителями. Под мостками весной бурлили талые воды с горы, сейчас же под ними было сухо.

Проскакали несколько поприщ. Поехали шагом. Луна, зашедшая было за тучи, снова явила свой лик, и при её свете открылись вершины ближних холмов, стоявших по обе стороны дороги верными стражами, на которых дремали грифы. Отрок невольно загляделся на эту картину. Правда, в ночное время она представлялась не совсем привлекательной. Впервые он ехал здесь, много вопросов у него возникало, но он понимал, что задавать их сейчас нельзя. Двигался молча, почти не трогая поводья, предоставив лошади самой выбирать путь. Также молча ехал бок о бок и Доброслав.

Но вдруг кони остановились, заполошно всхрапнули; гнедой отрока прянул вбок, и всадник чуть не вылетел из седла. И тут раздался протяжный на этот раз вой волка. Тот ли это зверь, который недавно выл за дальним холмом?.. Всё-таки он не мог так быстро одолеть большое расстояние. Скорее всего другой, и, если при виде вооружённых всадников он посмел подать голос, значит, призывает своих собратьев к нападению.

Только вопрос в том, есть ли рядом ещё волки?

   — Приготовь лук и стрелы! — приказал Доброслав отроку и, подавая пример ему, быстро расстегнул колчан.

При свете снова вынырнувшей из-за туч луны теперь отчётливо стал виден силуэт зверя, стоящего на вершине холма рядом с шевелящимися чёрными грифами, которые, очнувшись от дрёмы, не испугались хищника. Теперь и они тоже будут ждать добычи: авось что-нибудь да достанется.

Но зазвонили церковные колокола, созывающие иноков к заутрене, — для прихожан попозже ударит большой монастырский, — и волк, насторожившись, медленно повернул лобастую голову. Убедившись, что поблизости никого из собратьев не оказалось, прыгнул в сторону и, побежав, вскоре скрылся. Грифы совсем успокоились и опять каменными изваяниями застыли на вершинах холмов.

   — Пронесло... И ладно! Теперь поскакали дальше, — сказал Клуд, пряча стрелы в колчан, и улыбнулся, узрев, как неохотно делает то же самое отрок, уже настроивший себя на азартную борьбу. «Э-э, малец, жизнь у тебя долгая, сколько ещё придётся изведать!.. А она устроена так, что на каждом шагу твоего пути, казалось бы спокойного, при таком же спокойном свете луны, как сейчас, обязательно поджидает зверь, и ладно бы один, а то и несколько, и тут уж борьбы не избежать... Учись побеждать!»

   — Ты мне это внушал всегда, — заметил отрок. — Разве не помнишь?

   — А? Что? — вскинул голову Клуд, поняв, что последние слова, якобы произнесённые про себя, сказал вслух. — Да, да, помню, малыш...

«Старею... Вот и слова, как песок, непроизвольно стали сыпаться из меня...» Вздохнул, поправил поводья, всё ещё по-молодецки гикнул и пустил коня в галоп.

Следом приударил на гнедом отрок.

«Пока сзади, а вырастет и окажется впереди...» И тут какая-то боль сдавила сердце Доброслава, и свет померк в его глазах.

Клуд согнулся в седле, и конь, словно почувствовав состояние хозяина, перешёл на рысь и скоро остановился. Подъехал отрок, спрыгнул с гнедого, стащил Клуд а с седла и уложил его на землю.

Доброслав пришёл в себя, обеспокоился не столько болью в груди, сколько тем, что такое приключилось с ним в тот момент, когда ему доверено, по сути, ещё дитя, а он опростоволосился. Боль же возникла неожиданно, до этого её никогда не было.

«Если бы напали волки?! А со мной вот это самое...» Клуд испугался по-настоящему и, кажется, впервые в жизни.

   — Ну как, дядя Доброслав? — спрашивал отрок. — Может, тебе вернуться?

   — Ты, брат, скажешь — вернуться!.. Нет уж, трогай!

В Константинополе Доброслав не стал говорить Леонтию о своей сердечной боли — чего доброго, лекари уложат надолго, — к тому же Клуд на удивление чувствовал себя хорошо. О случае в дороге попросил и отрока никому не рассказывать; сдал его на руки законному родному дяде; Леонтий, узнав, что Доброслав решил навсегда покинуть Византию, посоветовал язычнику повидать Климентину-Мерцану — дочь верховного жреца Родослава, которая, оставшись теперь одна с детьми, была бы очень рада встретить своего соплеменника.

Ожидая корабль на Херсонес, Клуд раздумывал: пойти к ней или не пойти?.. Доводов в пользу «не пойти» оказалось больше, особенно перевесил тот, который говорил о безвозвратности времён и чувства и который также учитывал причастность его, Клуда, к гибели её мужа. «Пусть живёт, как живёт... Отец Мерцаны умер, а в своё время я известил его о ней и внучатах. Чего уж там!» — сказал себе Доброслав, садясь на корабль.

Через несколько дней Клуд сошёл в Херсонесе, навестил своего друга карлика Андромеда, хозяина таверны «Небесная синева», ставшего, казалось, ещё меньше, с серебряной головой... Посидели, вспоминая прежние денёчки, и подивились так неожиданно подошедшей старости.

Андромед подарил Клуду коня. Доброслав сел на него и отъехал от города, с которым было связано много добрых надежд на любовь и осуществление задуманных в молодости планов. Что ж, есть чему и порадоваться, ибо и любовь была, и задуманные планы в общем-то осуществились... А прошедшие годы, подступившая старость?.. Чего горевать?! Так устроена земная жизнь, и изменить её, переделать — не в человеческих силах!

По дороге в своё селение Клуд ещё вспомнил, что на берегу Альмы живёт брат и несчастная сестра Дубыни. Заехать?.. Но что им сказать?! Привёз, мол, вам печальную весть о смерти Дубыни; как будто у них мало безрадостных новостей! Нет уж, надо прямиком до дома.

Поразился тому, что за время своего последнего отсутствия в Крыму появилось много христианских монастырей; некоторые были выдолблены в горных пещерах, и, проезжая мимо, Клуд видел: для того, чтобы кому-то попасть внутрь, надо ждать длинную верёвочную лестницу, которая в нужное время сбрасывалась вниз, а потом снова убиралась.

   — От кого так тщательно прячутся монахи? — спросил Клуд у одного встречного.

   — Ты, видать, давно не был в наших краях... Участились набеги хазар на христиан, и печенеги не дремлют.

В своё селение Доброслав прибыл на рассвете; окружённое с двух сторон лесом, где находилась кумирня Световида, а с двух других горами и озером, оно тихо и мирно спало. Хозяйки ещё не затапливали печи, и дым не шёл через дымоволоки. Хотя в Херсонесе делали стекло, здесь в окнах у всех были по-прежнему натянуты бычьи пузыри: убогость и беспросветность.

«Что ж, раз приехал... Найдётся, думаю, для меня какая-нибудь вдовушка... Где жить, там и слыть... И ещё говорят, что своя печаль дороже чужой радости. В какой народ придёшь, такую шапку наденешь. Я пришёл в свой...»

Тяжела эта шапка для Клуда оказалась. На первое время его, как в ту пору, приютил кузнец, что ковал, а потом подправлял доспех псу Буку; на месте своего дома Доброслав теперь уже озерцо обнаружил: если и строить жилище, то придётся на новом месте.

Но только чувствовал, как с каждым днём ухудшается здоровье, и понял, что своими силами дом ему не поставить. А как хотелось самому! Зажить бы в нём заново! И спутница остатка жизни нашлась бы: вон их сколько — и молодых, и постарше, у которых мужей посекли вражеские мечи!

Наймиты (чем заплатить им, у Клуда нашлось) привезли из лесу брёвна, ошкурили их и стали ставить сруб. Запах смоляных стружек, весёлая суета плотников, хорошая солнечная погода поспособствовали улучшению состояния Клуда; он теперь не ходил спать в кузню, а устраивался на ночь в срубе на досках, от которых также пахло смолой и лесной свежестью. Рядом фыркал стреноженный конь, его присутствие успокаивало Клуда; он клал под голову что-либо из тёплой одежды, ложился навзничь и подолгу смотрел, как перемигиваются звёзды. Ведь то были души умерших...

Он узрел три, находящиеся рядом: одну — побольше и поярче, две — поменьше. «Может, это Настя и мои сыновья?..» — подумал, засыпая, и приснилось ему, что он такой же звездой летит к ним навстречу. И тут звезда поярче вдруг обрела лицо жены и сказала: «Как взлетели на небо втроём, так сиротами вот уж сколько лет остаёмся. Ждали тебя и, кажется, дождались... Радован, Зорий! Это тату ваш! Да ты ведь ещё не видел Зория, сына, кровинку свою!.. Вон он! Улыбнись, Зорий!..»

Только вышла улыбка у сыночка печальной, и глаза были грустные. А лицо его начало бледнеть и исчезать, как речной туман на восходе солнца.

Проснулся Клуд и почувствовал во всём теле озноб; месяц на небе бледным огрызком висел над селением, и лишь две звезды пока ещё перемигивались, а третья погасла... Та — Зория... Потом и они, помигав, пропали.

Пришли плотники, нашли Клуда почти в бессознательном состоянии и отнесли в кузницу; Доброслав провалялся там больше двух недель, пока не встал на ноги.

За эти дни много чего передумал. Беспокоила мысль: кому он такой нужен?.. Был бы жив жрец Родослав, он бы ходил за больным; кузнец пока старается, но у него работа, новая семья... Скоро Клуд ему надоест... А для того, чтобы кормить себя, нужно ходить на ловы, на рыбалку, возможно, и бортничать. Ладно, в воду он ещё может закинуть снасти, а пойти в лес за дичью и подстрелить её — силы нужны, не говоря уж о том, чтобы лазить по деревьям.

«Видно, моя задумка уехать из византийского селения оказалась неверной. Там всё-таки был свой дом, служанка. Навещали бы и жена Дубыни Дамиана, и её дочь. Но нет, нет, протестует душа. Только здесь, на родине, я узрел воочию души родных. С наступлением темноты снова увижу троицу, а там, подалее, души отца, матушки, чуть левее — жреца Родослава... В небе Византии этих звёзд не замечал, а сейчас они мигают мне красно-синими лучиками. Ничего. Поправлюсь. Скоро и дом готов будет. Уже стропила ладят. Сказал мастерам, чтобы построили мне дом на манер византийского. С высокой острой крышей».

Поправился, но не настолько, чтобы как прежде помогать плотникам. Теперь сидел на пенёчке и смотрел на их работу. Хорошо, что ещё монеты имеются. А вот как они звенеть перестанут?!

А мысль о том, что Настя с сыновьями ждёт его, запала в голову и из неё не выходит. Вдруг вспомнил рассказ одного киевского купца, с которым повстречался, пока ждал корабль на Херсонес. Тот поведал о кончине Сфандры, старшей жены князя Аскольда.

«Как это она сожгла себя?.. Значит, таким образом принесла себя в жертву богу огня и солнца! Словене ильменские, к примеру, топятся, когда хотят ублажить своих богов. А Сфандра избрала другой путь, подражая гибели своего бывшего мужа. Страшно ли гореть?.. Можно ли терпеть сии огненные муки?.. Если выдержала женщина, могу ли выстоять я, мужчина?.. Говорят, что страшно войти в огонь, а когда вошёл в него, то как бы и забыл о нём!.. Так ли это?.. А может, и мне сие испытать и, будучи в живых, очиститься и помочь душе освободиться из телесных оков?! Я больной, старый, никому не нужный человек, и сгореть в огне — для меня лучший исход, разрешение всех вопросов, связанных с моим дальнейшим существованием... Да, да, именно существованием, а не полнокровной жизнью... А зачем оно мне? Зачем?! Вот как будет готов дом, тогда запалю я его вновь. Как тогда, в первый раз, когда покидали селение с Дубыней, устроив светоносный праздник жрецу Родославу... Выгнал домового, бросил на крышу голову петуха; сейчас даже проще будет: дедушка[111] ещё не вселился, а вместо петушиной головы принесу в жертву свою...»

После подобных раздумий приходил на ум вопрос: «Истинно ли то, что я собираюсь сделать?..» И нашёл на него ответ снова во сне, когда уже не Настя, а сам верховный жрец бога Световида поманил его к себе...

   — Всё, решено! — сказал себе Клуд.

Когда настелили пол и возвели потолок, Доброслав прокрался в кузницу, набрал две бадейки горючей смеси, перед рассветом облил сруб, влез наверх, привязал себя к стропилам, высек искры кремнём, зажёг факел и бросил его вниз. Пламя клубком взметнулось к потолку и начало лизать брёвна.

Стреноженный конь, испугавшись огня, оборвал путы, с громким ржанием метнулся в сторону и, как ошпаренный, галопом помчался вдоль селения. Не почувствовал ли он, что в этом огне горит его хозяин?.. Ибо, проскакав селение, он свернул в лес и, ломая грудью кусты, скрылся. Больше его никто не видел.

Из крайних домов стали выбегать на пожар люди и, видя привязанного к стропилам Клуда, останавливались. Кто-то попытался влезть к нему, но Доброслав властным окриком дал понять, что злой умысел не содержится в этом пожаре и никто не пытается его, Клуда, сжечь, — он сам, добровольно, приносит себя в жертву богу.

Пламя поднималось всё выше и выше и начало лизать ступни Клуда. Вот оно захватило голени ног — горело, потрескивая, мясо. Клуд уже не мог понять, сгорели ли его ступни или нет... Он их не чувствовал, но ещё находился в сознании, в памяти...

«Я могу думать, значит, ещё живу!.. Только дым застилает глаза, смрад забивает ноздри, отчего и посмотреть вдаль нельзя, и дышать тяжело... Световид, дай в последний раз поглядеть на сей мир, куда я пришёл по воле родителей и откуда ухожу по воле богов... Я сейчас не вижу ничего вокруг, но представляю полыхающие по всей Вселенной костры крады, сжигающие покойников и освобождающие из тел их души, которые улетают к небу... Пришёл человек в мир, пожил, погоревал, порадовался и ушёл, ибо всё возникает и погибает. И будет ли так всегда?! Или изменится привычный ход?.. Мне не дано это узнать, и никому не дано, потому как всё исчезает в огне вселенской крады... И я скоро буду уже никем и всё же стану жить... Предки, примите меня, а достойного или недостойного — судить вам и богам нашим... Световид, я поклоняюсь тебе!.. Я иду к тебе... А ног я не чувствую, но мне мучительно больно... И не прав тот, кто говорил, что вошёл в огонь и забыл о нём... Всё... Теряется мой рассудок».

И мольба Клуда, кажется, дошла: подул ветер и отнёс дым от глаз Доброслава. На миг он всё же узрел лесные дали на низком берегу озера и в красном закате медленно плывущий клин журавлей...

Потом взор Доброслава потух, и голова его непроизвольно упала на грудь, лишь слышен стал шелест листвы на деревьях да виден бег огня, пожирающего некогда сильное мужественное тело.

На другой день поздно вечером ватага мальчишек выбежала на пригорок, откуда было видно как на ладони их селение, и вихрастый мальчонка в белой рубашке, очень похожий на Доброслава в детстве, каким его увидели на празднике Световида, указывая на небо, воскликнул:

   — Гляньте, новая звезда появилась!

   — Да нет же, она была... — засомневался кто-то.

   — Ошибаешься, малец прав! Сколь мы раньше ни смотрели на то место в небе, не видели там звезды, — уверенно сказал самый старший из мальчишек.

Может быть, то душа Доброслава взлетела и стала, по славянскому поверью, синей звездою. И наверное, в сей миг она смотрела с высоты небес на мальчишек, в коих продолжается её земная жизнь, и улыбалась. Душа... Звезда во Вселенной... Но уже не сам человек по имени Доброслав.

Заканчиваю книгу тем, чем начал — текстом из Велесовой книги:

«И видим мы Сурью, ибо Сурья живит нивы и наполняет силой злаки в зелёном крае. И реки оживают, и всё зеленеет, и мы собираем снопы и убираем (урожай) в наши житницы. И мы обрели эти снопы. И мы говорили, что этот дар не упал по вере с неба, а мы сами вырастили снопы и злаки. И теперь мы имеем право есть хлеб свой. И вот сложили мы дрова и подали брёвна. И сказали, что это сделали, а после этого зажигали огни сильные и подкладывали брёвна так, чтобы, огонь достигал неба и там были языки его.

И было так двести и триста лет. И знали мы от богов, что они любили такие жертвоприношения и ныне хотят их.

Есть такие заблуждающиеся, которые пересчитывают богов, тем разделяя Сваргу. Они будут отвергнуты родом, так как не вняли богам. Разве Вышень, Сварог и иные суть множество? Ведь Бог и един, и множественен. И пусть никто не разделяет того множества и не говорит, что мы имеем многих богов.

И вот свет Ирия идёт к нам. И да будем мы достойны его!»