Общее горе сдружило таких разных людей, какими были бойкая бабёнка Внислава и степенная, больше похожая на госпожу древлянка Настя. У первой из похода на Византию не вернулся всеми уважаемый на приграничье кузнец Погляд, а у второй — сам воевода Светозар; тот и другой погибли во время бури в Босфорском проливе. На лодье тогда вместе с ними утонули и другие мастера с границы — Ярил Молотов и Дидо Огнёв.

Ещё один их товарищ, Данила Хват, погиб, будучи в разведке с сыном Светозара Яромиром.

Дом воеводы остался без хозяина, Настя проживала в нём с сыновьями Радованом и Зорием и девочкой-сиротой Добриной, которую Светозар взял к себе после того, как утопили в озере её бабушку-колдунью.

Четверо их было, жили не скучно, а вот Внислава в своём доме оказалась одна-одинёшенька: мужа убили хазары, позже Погляд пришёл к ней жить, но не успела она стать ему настоящей женой — была только в полюбовницах, а теперь и он сгинул...

Начала вдовушка захаживать к Насте, её детям, Добрине. Через некоторое время почти родней им сделалась. И они для неё близкими стали.

Порой не хотелось Вниславе в свой холодный пустой дом возвращаться, ночевала у Насти. Только в последнее время вдове проходу не давал купец Манила — сманивал на бесстыдство, обещал бусы и золотое кольцо на запястье. Но Внислава так его шуганула, что он теперь её за попроще обходил. И к Насте однажды с этим же приступился, обнаглел. Нету теперь Светозара, его сына и кузнецов, и некому Маниле укорот дать, а он ещё и обозлённый на то, что дом его хазары опалили, хотя уже и новый построил, не хуже старого, сгоревшего. Но на посулы купца древлянка, как истинная дочь старшины рода, ответила:

   — Золото твоё против меня — дерьмо собачье! А как муж мой вернётся, он глаз твой паскудный на задницу тебе натянет... Знаешь, как мальчишки это делают?..

Радован и Зорий слышали материнские слова, но рассмеялся лишь Зорий, а повзрослевший полугрек-полудревлянин, смелый и вспыльчивый, схватился за вилы... Попятился Манила, натолкнулся на корыто, в котором грязное белье замачивалось, да и сел в него, задрав ноги.

Настя рассказала об этом Вниславе. Похохотали вместе.

   — Только сия гниль мстить нам будет, — отсмеявшись, серьёзно сказала вдовушка.

   — А вместе держаться сподручнее. Переходи-ка, Внислава, к нам насовсем.

   — Ну а ежели Доброслав твой объявится?

   — Словно сгинул куда-то... А как объявится, видно будет: жильё-то твоё стоять останется.

   — И то верно!

Вот так и зажили впятером в просторном светлом доме воеводы.

А на границе обязанности старшого перешли к помощнику Светозара Милонегу. Когда он появлялся в селении, то для всех будто наступал праздник. С ним, как правило, приезжали отдохнуть от службы и некоторые засечники. Тогда звучали песни, водились хороводы и даже справлялись свадьбы.

Милонег по старой привычке заглядывал в дом к Светозару, где теперь хозяйничали женщины, и они его как самого дорогого гостя сажали за стол на почётное место и угощали дорогими яствами.

Случалось, что делился он и пограничными новостями. Оставшись как-то с Настей вдвоём, Милонег рассказал, что после неудачного похода Дира на Византию границу снова стали сильно тревожить. Особенно стараются царкасы, переселённые с Обезских гор; поначалу им за непослушание хазары устроили взбучку.

   — Ничего не слышно о Сфандре? — спросила Настя.

   — Прошёл слушок, что принесла себя в жертву солнечному божеству бывшая наша княгиня... Точно не ведаю, так ли это.

   — Если так, значит, грех искупить хотела... Ведь к гибели Аскольда и сына её Всеслава она свою руку крепко приложила.

   — О чём это ты, подружка?.. — Сверкая очами и белыми зубами, вошла в горницу Внислава. Она старалась понравиться закалённому в боях ратнику.

   — Я тебе после всё скажу, — улыбнулась Настя.

Милонег бросил взгляд на шаловливый завиток волос возле плеча вдовушки и тоже улыбнулся.

   — Думаю, что сии набеги на наши границы добром не кончатся, так что глядите в оба, особенно за детьми. Охотятся за ними, потом выкуп требуют... Царкасы этим делом не занимаются, считают его для себя позорным. Аланы — христиане, у них тоже строго. Только хазары. Если б не их начальник Суграй, который разбои эти пресекает, здесь бы такое творилось... Знаешь, Настя, ведь его в Итиль переводят. Видно, он кому-то поперёк горла встал... Знать, потребовался здесь другой начальник, более воинственный. Ну ладно... Спасибо, и пойду я.

Прошло какое-то время, и то, о чём говорил Милонег, начало свершаться. Ведомые присланным из Итиля вместо Суграя новым начальником хазарские отряды напали на селение, стали жечь дома.

Как и тогда, Внислава взяла в руки вилы. Успела заколоть одного изверга, но погибла сама от вражеского меча; случилась беда и с древлянкой Настей. Когда на подворье ворвались хазары, она, защищая своих детей и Добрину, схватила топор и была сражена стрелою.

Мальцов и Добрину схватили, а дом воеводы подожгли.

Получил своё и купец Манила; не умея хорошо владеть оружием, он, чтобы как-то отстоять своё добро, начал отчаянно орать. Хазары повалили купца на землю и загнали, бедному, в глотку кол.

Часть приграничных земель русов снова отошла к хазарам, царь и каган опять настойчиво потребовали от Дира дань.

Собрали целый обоз в Итиль. Высокий совет, в котором только один Вышата представлял старую, проверенную ещё при Аскольде гвардию воевод, вместе с дарами отписал и просьбу к хазарскому царю выдать замуж за киевского князя свою юную дочь, прекрасную Рахиль, и послал с этой целью сватов. Диру пора снова жениться, а если Рахиль станет его женой, то будет создан крепкий союз с Хазарским каганатом, такой нужный сейчас Руси Киевской.

«Вот и пришло время, когда я смогу исполнить завет покойного богослова Зембрия... Дадим мы вместе с Рахилью в качестве её подружек многих красивых дочерей израильских. А они подыщут себе мужей среди вятших людей Киева... — довольный потирал руки первый советник Хазарии Массорет бен Неофалим. — Наши женщины — наше великое богатство. Так решил Яхве. И слава ему, до небесных высот слава!»

Тук-тук!

Ходил сторож по городским улочкам, взмахивал двумя дубовыми дощечками, скреплёнными на одном конце кожаным ремнём.

Тук-тук!

Первым просыпался Подол, за ним гора Щекавица, потом Хоревица, а уж позже всех те, кто жил на Старокиевской горе.

Недалеко от того места, где находилась сгоревшая деревянная церковь святого Николая, стояла посольская изба, в которой сейчас жили люди, посланные Рюриком из Новгорода. Несмотря на то, что убийство Аскольда новгородский князь резко осудил, на неудачу киевлян с походом на Византию первым откликнулся с добром. Послов своих он прислал для того, чтобы договориться с Диром об увеличении торговли между Русью Северной и Киевской, уменьшении пошлин на товары и о прочих выгодных для обеих сторон сношениях. Дир оценил благородный поступок северного правителя и не только хорошо принял посланников Рюрика, не только сделал им богатые подношения и одарил красивыми рабынями, но и сам, пока новгородцы жили в Киеве, захаживал в посольскую избу. Новгородцам сие льстило.

Да и Дир, узнав о чинах и родственных связях послов, тоже гордился: не каких-то там мелких людишек прислал Рюрик... Сивоусый, с глазами разного цвета Ветран, занимавший в Новгороде должность старшого княжеской дружины, являлся родным дядей Рюрику по отцу, норманн Одд приходился братом жене князя, а Крутояр, Венд и Соснец были самыми влиятельными боярами в Новгороде, ходившими в скандинавские страны за Ефандой в качестве сватов.

За посольской избой низко, по-лягушачьи, уместилась длинная, похожая на византийскую казарму, ещё одна изба для служилых людей, сопровождавших послов, — там сейчас располагались дружинники Ветрана и воины-норманны Одда. Слава богам Святовиту и Одину, пока крупно не ссорились, бывали мелкие стычки из-за рабынь, которых Дир подарил — по одной на три ратника.

Поначалу удовлетворялись своею, потом начали меняться — вот тут и начались столкновения. Один рус не поделил с норманном красивую булгарку и проломил шестопёром ему череп. Чудо, что сие происшествие не вылилось во всеобщую кровавую резню; вовремя подоспел Ветран к зачинщику, не раздумывая, отсёк мечом голову. Жалко было своего, но ничего не поделаешь.

После этого притихли и успокоились. Одд тоже по достоинству оценил поступок дяди Рюрика.

Просыпался Ветран первым, ещё лучи солнца не касались приднепровских низинных лугов. Он спускал ноги с ложа до пола и с удовольствием касался горящими подошвами холодных, настывших за ночь досок; болели также и лодыжки, некогда изрубленные, да и раны в боку, нанесённые в прошлом норманнским коротким копьём вроде русской короткой сулицы, тоже ныли по утрам. Заботливо укрывал покрывалом рабыню — светлоокую славянку с берегов реки Тетерев — и скашивал глаза в угол, где, посадив к себе на колени восточную пышнотелую красавицу агарянку, забавлялся спозаранку богатырского сложения белокурый Крутояр (имя ему очень подходило!). С рабыней он мог заниматься этим полезным, сладострастным делом по четыре раза в день, и восточной красавице сие очень нравилось.

Венд, которому досталась рабыня из угро-финского племени, маленькая и вёрткая, всё просил Крутояра поменяться, но тот отвечал отказом; наконец, Венд допёк богатыря — поменялись, и сразу оба разочаровались. И рабыни тоже. Снова образовали прежние пары.

Ветран пригладил большим и указательным пальцами длинные пепельные усы, потёр бок и начал одеваться. Опоясался мечом, надел шлем, накинул корзно и отправился погулять.

Он любил ранние прогулки, когда ещё только просыпаются в кустах соловьи, начинают петь и остальные мелкие птахи, а в озерках и реке, взблескивая, уже играет рыба: она выныривает из воды и серебряной радугой снова уходит в неё. Пахнет чешуёй и свежестью. По лугам стелется белый туман, меняя у самой земли цвет на более тёмный.

Ветран направился к кумирне, где полыхали большие костры, в которые по мере угасания помощники жрецов (костровые) сыпали уголь и клали дрова, взглянул на Перуна и увидел, что длинный ус у него слегка подрагивал: с Днепра задул неласковый ветер. С середины речной шири доносились деловые голоса рыбаков. Им нужен улов, поэтому они встают спозаранку, а рыбу, пойманную в реке, предстоит ещё и продать.

Ветран подошёл к самой круче высокого правого берега, узрел дымы, тянувшиеся из дымоволоков чёрных изб на Подоле, услышал блеяние стада и моления пастухов возле идола Велеса, казавшегося отсюда очень маленьким.

Рядом с ним был вытоптан круг. «На этом месте, наверное, тоже находилась кумирня», — подумал Ветран. И он угадал: перед походом на Византию воины Умная поставили здесь своего племенного бога Леда и молились ему, пока жили в Киеве, а когда вернулись (слава ему, в проливе погибло не очень много древлян), выкопали Леда и увезли обратно на берег Припяти.

Не спал сегодня и Дир. Выглянул в окно, увидел стоявшего на берегу Ветрана, позвал Ставра, которого поставил старшим своей дружины вместо погибшего в волнах Храбра, и велел передать новгородцу, чтобы тот никуда не уходил — подождал его. Сам быстро оделся и вышел. За ним тронулись рынды, но князь рукой приказал им остаться. Достаточно и одного Ставра. Новый старшой дружины в сражениях выказывал не только чудеса храбрости и хитрости. Присмотревшись, Дир обнаружил в нём и глубокую порядочность. Но являлся Ставр всё-таки собственностью сына Вышаты и в Византию сопровождать епископа был послан Аскольдом. А когда узнал о гибели старшего князя, мог ведь и не вернуться... Но служил Ставр не князьям, а Киеву! «Моё дело — хорошо владеть оружием. Остальное меня не касается!» — рассуждал закалённый в боях ратник, и не один он из дружины так мыслил. В противном случае пришлось бы затевать жестокую бойню из-за того, что братья княжеский стол не поделили... А раз верх взял Дир, служат и ему верой и правдой. К тому же он хорошо платит.

Вот на таких покладистых умельцах и стояли на Руси троны. Качались, но стояли... Пока Дир и Ставр шли на крутой берег к Ветрану, тот, несмотря на свои уже преклонные годы, ещё острым оком обнаружил расположенные неподалёку от вымола живодёрни. Убой скота начинался рано, и оттуда нёсся рёв быков.

Потом забойщики спустили в реку накопившуюся в корытах кровь и всякую нечисть; видно стало, как у берега разошлась неровными полосами бурая грязь.

«За такое у нас бы голову сняли... — подумал Ветран. — А тут богов на кумирне много, а главную богиню — природу-мать — чтут плохо... На Подоле ещё и Велес стоит. Лучше бы одному Перуну, как Мы, кланялись: крепче был бы порядок... А когда богов много, тогда больше душевного распыла. Вон Дир подходит, сказать ему об этом?.. Хотя нет, пусть каждый устраивает у себя жизнь так, как хочет. Всё же на живодёрни на берегу и грязь в реке надобно бы указать князю».

Дир и Ставр приблизились, поздоровались. Старшой киевской дружины сразу отошёл в сторонку: не дело подчинённого слушать княжеский разговор. Дир сел, свесив ноги вниз, пригласил уместиться рядом новгородца.

Князь внимательно взглянул в лицо ему, подивился несхожести цвета его глаз: один был спокойно-голубой, другой — серый, скорее даже зелёный, хищный... «Наверное, и душа такая: с одной стороны тихая, добрая, с другой — как у волка...» — подумал Дир, улыбнувшись.

Дядя Рюрика сразу догадался, какие мысли пронеслись сейчас в голове киевского князя.

   — Ветран, — доверительно положил ладонь на колено новгородца Дир, — я бы хотел, чтобы наш разговор пошёл в открытую...

   — Правдивому мужу, княже, лукавство не по нужу, — пословицей ответил Ветран.

   — Во-во! — воскликнул киевский князь. — А то ведь бывает и так: одна слеза скатилась, а другая воротилась...

   — Что верно, то верно... Прямику одна дорога, поползню — десять.

   — Были у Рюрика наши люди. Посылал их Аскольд, когда меня в Киеве не было. Иного чего говорено ими было с вашим князем, мне об этом доложили тоже, но всё уже в прошлом... Сейчас я Рюрику очень благодарен, что откликнулся на беду мою. И я тоже откликнусь... Передай ему сие.

   — Хорошо, княже, — заверил Ветран.

   — Но просьба у меня к тебе... Ожидаю из Итиля гостей, и не могли бы и вы участвовать во встрече их?

«Гостей! Это он о своей невесте... Иудейке... Ишь, как подвёл разговор! Коли птицу ловят, так её медком кормят...» — голубой глаз Ветрана по цвету стал похож на соседний.

   — Княже, отчего же не встретить?.. Это можно. Но нам время нужно, чтоб получить разрешение у Рюрика. Ведь он нас на сие не готовил. А на себя ответственность я брать не буду. Наш князь на расправу скор. Да и ты того не приветишь, кто своевольничать станет... Отвечаю прямо, без лукавства, как и договорились.

   — Ладно, — Дир быстро, словно ожёгшись, убрал с колена новгородца ладонь. — Мы сами своих гостей встретим. — Сделал ударение на словах «своих гостей». — А как вас кормят, содержат?

   — Благодарим, княже, всем довольны.

   — Завтра пожалуйте ко мне. Договоры о торговле и пошлинах подпишем. — Киевский князь встал, отряхнулся.

«Вот и не удалось о живодёрнях и грязи сказать Диру... На Руси Северной гостей из Хазарии не жалуют и не принимают... Мы свой союз с норманнами крепим. Наша горница по-своему кормится, а наша печь будет тоже по-своему печь... Завтра хартию подмахнём и домой наладимся. Пусть киевляне сами тут своих гостей встречают и привечают... Их дело!» — Ветран поднялся с земли тоже.

Дир со Ставром заторопились. Но новгородец захотел ещё побыть на просторе, поглядеть на окрестные дали, а может статься, и поразмышлять.

Похожее на арабскую карабу с палубой и просторными каютами под нею, шло по Днепру хазарское судно.

Как только показались вдали горы, на которые восходил один из двенадцати первых учеников Иисуса Андрей, где по его пророчеству стоит теперь великий град Киев, дочь хазарского царя красавица Рахиль, обладавшая ясным умом, собрала подруг своих и обратилась к ним:

   — Сейчас я прочитаю вам притчи, а после спрошу: «Уяснили, о чём они?» И вы должны ответить мне правдиво. Знайте, подобно тому, как при свете даже малой свечи отыскивается оброненный золотой или жемчужина, так с помощью притчи познаётся истина.

   — Читай, повелительница, — попросили еврейские девушки. — Обязательно ответим.

   — «Четыре раза в год ходил Елкана паломником в Сило[108]: три раза согласно уставу, а четвёртый раз по обету. Совершал он паломничество вместе с сыновьями, дочерьми, братьями, сёстрами и всей родней своей. На ночлег останавливались на городских площадях. Все окрест любопытствовали, спрашивали: «Куда это идёте вы?»

   — В Дом Господень, что в Сило, — отвечали они, — откуда исходит Учение и Уставы Господни. А вам почему бы не пойти туда? Пойдём вместе с нами.

Со слезами умиления слушатели отвечали:

   — Мы пойдём с вами.

На первый раз пошло с Елканою пять семей; на следующий год пошло их десять, а ещё через год жители всего округа готовы были отправиться в Сило.

Ходил Елкана в Сило каждый год другими путями, увлекая за собою жителей то одних, то других городов, пока паломничество в Сило не сделалось общим во всём народе израильском.

И сказал Господь:

   — Елкана! Ты добрым делам дал перевес среди Израиля, воспитывал народ в Уставах Моих, многие, благодаря тебе, душу свою спасли. За это Я дам тебе сына, который воспособит умножению дел благих для Израиля, утверждению народа в Уставах Моих, и многие спасутся через него».

«У Елкана были две жены: Анна и Феннина. У Феннины были дети, у Анны же не было детей.

И соперница Анны сильно огорчала её, побуждая её к ропоту на то, что Господь заключил чрево её. Постоянно Феннина обращалась к ней с такими вопросами:

   — Купила ли ты уже старшему сыну своему хитон и рубашку?

Вставая рано поутру, обращалась к Анне с вопросом:

   — Отчего ты, Анна, не встаёшь, чтобы умыть сыновей своих и проводить их в школу?

А в шесть часов дня:

   — Анна, отчего ты не идёшь встречать сыновей своих, возвращающихся из школы?

Когда садились за стол и Елкана уделял каждому из детей, его долю кушанья, Феннина говорила Елкане:

   — Этому сыну моему ты дал долю, и этому сыну моему дал, а тому не дал! Почему?..

За то, что она вызывала в душе Анны ропот на Господа, Всевышний сказал:

   — Ты заставляешь её роптать на Меня... Клянусь: после грома бывает дождь — и Я вскоре посещу её милостью Моей».

«И дала Анна обет, говоря:

   — Господь Саваоф! Если ты призришь на сгорбь рабы Твоей — и дашь мне сына».

«Поучение раби Елизара:

   — С тех пор как Господь мир сотворил, не было человека, который назвал бы Господа именем Саваоф, доколе не явилась Анна и первая произнесла имя Саваоф. Подобно нищему у царского пира, который говорит: «Государь! Из всего, что наготовлено для пира твоего, пожалеешь ли ты одного ломтя хлеба для нищего?», взывала Анна к Господу: «Господь Саваоф! При всём великом множестве существ, сотворённых

Тобою в мире этом, пожалеешь ли Ты дать единого сына мне?»

«Долго молилась Анна перед Господом. Едва заметно двигались уста её, а говорила она в сердце своём.

Из глубины женского лона своего взывала Анна к Господу.

   — Владыка мира! — говорила она. — Всё сотворённое Тобою в женщине имеет своё определённое назначение: глаза — чтобы видеть, уши — чтобы слышать, нос — чтобы, обонять, рот — чтобы говорить, руки — чтобы работать, ноги — чтобы ходить, сосцы — чтобы детей вскармливать молоком. Сосцы же, которые на лоне моём, — для чего они? Не для того ли, чтобы детей вскармливать? Дай же мне, Господи, сына, и я сосцами вскормлю его!»

   — Так о чём сии притчи? — спросила девушек Рахиль.

   — Как Анна, мы тоже должны в стране, где скоро остановимся, просить Господа дать и нам детей. А как даст он нам их, будем вскармливать сосцами своими, чтобы воспособить умножению дел благих для Израиля и утверждению нашего народа в Уставе Божием...